Новинки » 2021 » Февраль » 17 » Герман Романов. «Линия Сталина». «Колыбель» Победы
14:50

Герман Романов. «Линия Сталина». «Колыбель» Победы

Герман Романов. «Линия Сталина». «Колыбель» Победы

Герман Романов

«Линия Сталина». «Колыбель» Победы


Новинка

с 18.03.21

   

  21.01.21 (435) 339р.Скидка 22%
  -22% Серия

 Военно-историческая фантастика

  -22% Автор

Романов Герман Иванович

Страшное лето 1941 года. Немецкие войска взяли Смоленск, подошли к Днепру – «молниеносная война» привела к разгрому кадровых частей РККА в приграничных округах. Только под Псковом, где врыты в землю бетонные коробки дотов «Линии Сталина» вермахт остановился, встретив ожесточенное сопротивление.
Ветеран Чеченской войны военный пенсионер подполковник Николай Гловацкий проваливается в прошлое, чтобы закрыть дорогу врагу на город Ленина.
Теперь ход войны может пойти иначе – если блокады не будет, то Ленинград станет «колыбелью» будущей Победы, а уходящие на фронт прямо из заводских цехов мощные КВ проложат Красной Армии путь на запад, на Берлин!


М.: Эксмо, Яуза, 2021 г.
Серия: Военно-историческая фантастика
Выход по плану: январь 2021    
Тираж: 2000 экз.
ISBN: 978-5-04-111970-6
Страниц: 384
Второй роман цикла «Линия Сталина».
Иллюстрация на обложке И. Варавина.

Содержание цикла:

1. «Линия Сталина». Неприступный бастион (2018)  
2. Линия Сталина». «Колыбель» Победы (2021)
Литрес
Книга 1

«Линия Сталина». Неприступный бастион

 
«Линия Сталина». Неприступный бастион
2
«Линия Сталина». «Колыбель» Победы

Читать «Линия Сталина». «Колыбель» Победы

Глава 1

«Второе рождение»

16 июля 1941 года

Начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенант Ватутин

Новгород

– Так точно, товарищ генерал армии! Немедленно примем необходимые меры! По исполнении доложу!

Небольшого росточка, совсем моложавый, с юным лицом, похожий на подростка, немного чуть полноватый генерал, как ядовитую змею, с опаской и осторожностью, положил телефонную трубку.

Связь с Москвой была отлажена, хотя порой Николаю Федоровичу очень хотелось, чтобы она временами отсутствовала – постоянные звонки по ВЧ порядком нервировали. Начальника Генерального штаба генерала армии Жукова Ватутин знал достаточно хорошо – с прошлого 1940 года, когда тот, тогда еще командующий Киевским округом, сменил на столь ответственной должности генерала армии Мерецкова, снятого по итогам «зимней войны» с Финляндией. Очень неудачной по большому счету, но об этом предпочитали помалкивать, дабы не быть обвиненными в «пораженчестве», «паникерстве» или «неверии в могущество РККА».

Властная натура Жукова проявилась не то что с первых дней – с первых часов: чрезвычайно требовательный, жесткий характером, даже жестокий, победитель в боях против японцев на реке Халхин-Гол заставил Генштаб в мирное время работать так, словно идет война. Сам Ватутин с тех дней забыл про отдых и воскресные дни, сам часто оставался ночевать в кабинете, тихо радуясь, что есть диван – другим командирам приходилось спать на столах и стульях. Напряженный ритм работы захлестнул всех работников наркомата обороны и Генштаба – Красная армия не просто увеличивалась, этот процесс имел прямо-таки взрывной характер. До двух с половиной сотен, более чем вдвое, выросло количество стрелковых, горнострелковых и моторизованных дивизий и бригад. Развертывалась 61-я танковая дивизия, на укомплектование пошли танковые бригады и отдельные батальоны при стрелковых дивизиях. Выгребали все подчистую, всячески тасуя технику и кадры, но проблемы как снежный ком росли час от часу. И не успели – война началась раньше, чем было запланировано, застав советские войска в стадии развертывания. Тому есть объяснение – Германия при любом варианте, даже самом благоприятном для СССР, всегда могла не только сосредоточить свои войска раньше, но и упредить, нанести мощный превентивный удар.

– Что делать?!

Столь извечный русский вопрос Ватутин, как многие другие советские генералы, задавал себе все эти долгие и страшные по нервотрепке июльские дни, с момента назначения на должность начальника штаба фронта. Картина на карте, расчерченная синими стрелами, отображающими действия врага, не сулила ничего доброго в ближайшей перспективе. И в отдаленном будущем тоже, если брать существующие ныне реалии.

8‐я армия генерала Иванова откатилась в Эстонию, сейчас еле держала 230 км фронта своими двумя основательно потрепанными корпусами. 10‐й закрепился по реке Навесте, а 11‐й по реке Эмбах. Фронт велик для четырех дивизий, в каждой из которых едва по полку, вот только местные торфяники и болота ограничивают врагу любой маневр, а фланги отошедших корпусов прикрыты озерами. К тому же удалось ввести в бой две свежие дивизии – 16‐я поддержала 10‐й корпус, а спешно перевезенная эшелонами от Нарвы 191‐я – 11‐й корпус. Последний к тому же получил серьезные подкрепления из 11‐й армии генерала Гловацкого. Более того, с восточного берега Чудского озера под Тарту перебросили маршевый батальон, полк ленинградских ополченцев и два истребительных батальона. Плюс на озере довольно сильная флотилия капитана 1‐го ранга Аврамова в составе канонерских лодок, бронекатеров и прочих судов, формируются в Гдове еще два батальона морской пехоты, что для 11‐го корпуса генерал-майора Шумилова неплохой помощью будут.

11‐я армия генерала Гловацкого занимает по фронту едва сотню верст – но самая сильная по составу и, главное – боеспособная. Более того, первый штурм уже отразила, причем целой танковой армии противника, с большими для немцев потерями. Перегруппировав силы, вчера фашисты начали вторую попытку, но, судя по вечернему рапорту Николая Михайловича, наши части удерживают позиции. Все же у него 7 достаточно полнокровных стрелковых дивизий, опирающихся на глубоко эшелонированную оборону, с мощными бетонными дотами «Линии Сталина», как ее уже называют даже в приказах, и которую чрезвычайно энергичный и предприимчивый командующий 11‐й армией продолжает всячески усиливать и совершенствовать. Очень походит на Жукова по характеру – такой же жесткий и грубый, более того, любитель крепкого словца, чем смог шокировать даже маршала Ворошилова.

Гловацкого Ватутин не узнал, хотя был знаком с ним с конца 1920‐х годов, с момента учебы в академии. Умный, толковый, предусмотрительный – все эти качества с войной развились чрезвычайно. А воли и решительности стало многократно больше – благодаря им, наверное, и удалось остановить немцев на линии дотов ПсУРа. Здесь гитлеровцы фронт не прорвут – в тылу у армии Ленинград, помощь оттуда уже не просто ощутима. Начата переброска значительных резервов – Северный фронт в дополнение к 191‐й под Тарту отправил к Пскову сразу три свежих полнокровных дивизии – 70‐ю, 177‐ю и 237‐ю, а также 198‐ю моторизованную дивизию, уже переформированную в обычную пехоту, с изъятием танкового полка и автотранспорта, что остро требовался для новых частей. Добавили к ним две спешно сформированные в Ленинграде дивизии народного ополчения. Плюс три танковых бригады, сведенных из дивизий – достаточно боеспособных, серьезных потерь пока не понесших. Только одна проблема – подкрепления будут приходить в течение недели, занимать позиции по мере выгрузки из эшелонов.

Псковско-Островский рубеж части генерала Гловацкого обязательно удержат. Ватутин в том уже не сомневался ни на йоту, его крайне беспокоила третья армия фронта – 27‐я генерала Берзарина. Она уже еле держала фронт по реке Великой. Причем на южном фланге немцы прорвали ее стык с 22‐й армией генерала Ершакова, что выдвинулась заблаговременно еще до войны из Сибири, успела не только занять, но и подготовить Себежский и Полоцкий укрепрайоны к обороне. УРы свое предназначение полностью выполнили – вот уже десять дней враг пытается проломить их позиции, введя в сражение добрый десяток дивизий, включая две танковых и моторизованную, против наших 6 стрелковых дивизий. Командование СЗФ и он сам лично сделали все возможное, чтобы помочь соседнему Западному фронту, передав туда 29‐й стрелковый корпус и 126‐ю дивизию из разгромленной у границы прежней 11‐й армии, которая, по сути, теперь заново возродилась на основе частей Гловацкого под Псковом.

Вот только заблуждаться по поводу их силы, вернее полного бессилия, не приходилось. Корпус территориальный, сформирован из военнослужащих бывшей литовской армии – обе дивизии, 179‐ю и 184‐ю, отводили от границы в тыл, опасаясь восстания. В результате массового дезертирства численность сократилась фактически до двух полков – едва 6 тысяч бойцов и командиров. И это произошло без всякого воздействия врага, с первыми залпами войны 29‐й корпус сразу начали уводить за Двину. 126‐я дивизия понесла огромные потери, в две трети от штатного состава, и представляла пусть обстрелянное, но слабое соединение в четыре с половиной тысячи бойцов и командиров, по большому счету бригаду.

Это все, что смогли найти и выделить в виде помощи. Резервов не было как таковых. 27‐я армия пока держала фронт своими двумя корпусами. 24‐й территориальный у Пушкинских Гор, сформированный из латышей, хоть и «усох» порядком до десяти тысяч личного состава в своих двух дивизиях, занял позиции и даже отбивался от пытающихся пройти вперед нескольких немецких батальонов. Врагу больше мешало отсутствие дорог и местность: заболоченная пойма Великой – достаточно серьезное препятствие. Преодолеть ее не смог моторизованный корпус генерала Манштейна, который попал чуть позже в плен – Ватутин уже имел удовольствие побеседовать с вражеским генералом и сделал для себя достаточно серьезные выводы.

Находившийся южнее Пушкинских Гор старинный городок Опочка, второе возможное направление вражеского наступления, обороняли части 65‐го стрелкового корпуса, собранные с бору по нитке. Управление корпусом с началом войны стало совсем «пустым», там кроме штаба не имелось никаких соединений. Теперь включили две потрепанных стрелковых дивизии – 5‐ю и 23‐ю, отступившие от самой границы, и сведенную в бригаду 46‐ю танковую дивизию. Оборону пока держат, вот только через несколько дней ситуация может резко ухудшиться. Дело в том, что 22‐я армия начала отход к Великим Лукам, к позициям на реке Ловати, обнажая левый фланг 27‐й армии. Ее тоже нужно отводить, но тогда немцы выйдут в тыл Псковско-Островского УРа.

Это плохо – судьба сражающейся 11‐й армии будет вскоре предрешена, дорога на Ленинград открыта для 4‐й танковой группы Гепнера, что только и ждет момента для рывка вперед. Нет, меры предприняты заблаговременно и одобрены Генеральным штабом – по северному берегу Черехи на Порхов и далее по Шелони до Ильменского озера возводится оборонительный пояс, в тылу которого спешно готовится еще одна позиция – Лужский рубеж. Нужно только время для занятия войсками, а его может и не хватить.

Проблема состоит еще в том, что все три армии окажутся оторванными друг от друга большими озерами, сражаться они станут поодиночке, не имея опоры на «соседа». Нужны резервы, чтобы закрыть «Невельскую дыру», а их нет. На переформирование отведены дивизии 21‐го и 3‐го механизированных корпусов. Первый упразднен, последний приходится буквально собирать, 2‐я танковая и 84‐я моторизованная дивизии фактически наголову разгромлены противником. И вот звонок от генерала Жукова – к концу июля на фронт начнут прибывать вновь сформированные стрелковые дивизии, значительно ослабленного, нового по военному времени штата, без гаубичного артполка. Оттого ценность этих соединений, «детища перманентной мобилизации», весьма условна. Но это и есть самые ценные резервы!

Снова возникает проблема острой нехватки времени – за две недели может произойти много чего, и отнюдь не самого приятного. А собственных резервов нет. В Порхове пополняются 33‐я и 188‐я дивизии и 42‐я танковая бригада, еще дальше в тылу имеются только части 5‐го воздушно-десантного корпуса из трех бригад, в каждой из которых и батальона не наберется – все, что осталось от отчаянных атак советских парашютистов на Двинск. И где же взять силы, чтобы скрепить южный фланг фронта, что трещит по швам?!

Вариант только один – необходимы две ленинградские дивизии, из тех что перевозят на Псковско-Новгородский рубеж, и 1‐й мехкорпус генерала Лелюшенко, что развернут восточнее Пскова. Но вот здесь нужен приказ от маршала Ворошилова, а он его не отдаст. Командующий фронтом генерал Собенников попытался взять резервы у Гловацкого без санкции главкома и получил жестокий разнос от «первого маршала».

– А если попросить Николая Михайловича походатайствовать? Ведь не может не понять, что это крайне необходимо?!

Для любого военного такая мысль показалась бы дикой – через своего подчиненного просить вышестоящее командование?! Но таковы реалии – к доводам Гловацкого маршал Ворошилов прислушается, тот у него на особом счету сейчас, пользуется доверием. Еще бы – Псковский УР единственный на всей «старой границе», который удалось удержать.

– А ведь стоит это сделать! Стоит…

Генерал отвлекся от мысли – в дверь осторожно постучали, все же ночь на дворе, и, дождавшись разрешения, в кабинет начальника штаба фронта вошел дежурный связист с рубиновыми кубиками старшего лейтенанта на черных петлицах. В руке картонная папка с бумагами.

– Товарищ генерал! Только получены радиограммы из Пскова, а также из Гдова, от командующего Чудской флотилией!

Ватутин взял листки и кивком головы отпустил связиста. Прочитав текст, генерал почувствовал себя плохо, рванул воротник кителя – ему не хватало воздуха. Тяжело опустившись на стул, он машинально посмотрел на время, поставленное в тексте.

– Час тому назад?! Как все некстати случилось! Но почему же мне не доложили раньше?!

Ватутин не любил крепких слов, но тут облегчил душу. Посмотрел на второй листок – и выругался как заправский сапожник, в три колена. Если в радиограмме начальника штаба 11‐й армии говорилось, что командующий тяжело контужен и отправлен гидросамолетом в Ленинград, то капитан 1‐го ранга Аврамов доложил, что данный МБР‐2 флотилии почти сразу же после взлета сбит над Псковским озером фашистским истребителем, авиация врага активно летает – стоят «белые ночи». Поиски генерала Гловацкого моряками уже начаты, отправлены катера.

Чуть отдышавшись, Ватутин решил, что нужно немедленно сообщить о случившейся трагедии с командармом‐11 в Генштаб, поисками виновных в нерасторопности можно заняться чуть позднее. Но не успел протянуть руку к телефону, как тот требовательно издал зуммер. Догадываясь, кого он сейчас услышит, моряки явно оказались намного быстрее своих сухопутных коллег, Николай Федорович обреченно поднял трубку, будто налившуюся свинцом, и услышал гневный голос генерала армии Жукова:

– Какого хрена не доложил про Гловацкого?! Почему я должен узнавать от наркома флота?

 

Командующий 11‐й армией генерал-лейтенант Гловацкий

Псковское озеро

Странно чувствовать свое тело каким-то полностью одеревеневшим, будто в полено превращенным. Словно любимый сын небезызвестного папы Карло. Такое «состояние Буратино» можно испытать наяву и в крепком сне. Вот тут главное не перепутать реальность и наваждение. Правый бок жгло что-то очень горячее и мягкое, сверху тоже тепло, а под спиною шершавое, колючее и холодное. И ветерок чувствовался, влагой наполненный, приятно холодил лицо. И мысли потекли в голове, тягучие как патока.

«Что я Гловацкий Николай Михайлович 46‐ти лет от роду, то помню хорошо. Неужто это был сон?! Война, я в теле своего полного тезки, небо в дыму, немецкие танки… Вот жуть какая, даже десятой доли этого кошмара я в Чечне не видел. Угораздило же попасть в передрягу, еще и горло фашисту перегрыз – кто бы сказал, не поверил бы! Приснился же сон! А Соня?! Она мне тоже привиделась?! Не хочу обратно!»

Гловацкий всей своей душою и телом рванулся к яркому солнечному свету, что слепил глаза. Видимо, судорожное движение и привело полностью в сознание – теперь Николай Михайлович понял, что не спит уже, и с трудом смог открыть глаза.

– Озеро…

Голубая гладь была подсвечена встающим перед глазами солнцем – все пространство в добрых полтора десятка верст переливалось красками, да так ярко, что смотреть было больно. Остро захотелось пить, попробовал встать, но ноги не держали. Ничего не видя кругом, кроме манящей воды, Гловацкий пополз к ней, благо совсем рядом, буквально несколько метров. Странно, но вода не была холодной, впрочем, и теплой ее назвать затруднительно – само то, недаром такую водичку летней считают.

– Благодать…

Жажда прошла, сил прибавилось, сгинули усталость и боль. И только сейчас Николай Михайлович обнаружил, что сидит на песке в библейском костюме Адама до его грехопадения. Пристально посмотрел на отражение, что переливалось в чуть колеблющейся глади. Там на него свирепо скалилось изуродованное шрамами лицо, и вздох облегчения вырвался из груди:

– Не сон… Я генерал Гловацкий…

Он повернулся, и теплая волна радости заполонила душу. Соня спала – почти голышом, в нелепых белых трусиках, больше походящих на мужские «семейники», женщина свернулась калачиком, обхватив ладонями плечи. А вот гимнастерка и юбка раскиданы на песке, там, где он лежал. И тут к нему вернулся слух. Николай Михайлович услышал не только чириканье каких-то птичек, но взрывы, что гремели недалеко. Причем практически беспрерывно, создавая для зеленеющей вокруг природы несвойственный ей фон.

– Контузило меня прилично, это помню хорошо. Загибался конкретно, в глазах расплывалось, слух пропал, тело стало как студень… И боли уже не было, схлынула. Дела…

Гловацкий попытался встать на ноги, и ему это удалось, хотя один раз шлепнулся на песок. К удивлению, ощутил, что возвращается прежняя сила, руки не дрожали, колени перестали подгибаться, как лапки у кузнечика. Это его обрадовало, и он, пошатываясь, подошел к женщине. Достаточно было прикоснуться к теплому плечу, как Соня сразу же вскинулась, растрепанная, с исцарапанным лицом, но глаза тут же засверкали двумя сапфирами.

– Ты уже опамятовался, дорогой! Милый мой, хороший, единственный, родной… Я так испугалась за тебя!

Теплые руки крепко обняли его и бережно усадили на расстеленную на песке юбку. Сухие губы любимой целовали его везде, казалось, что Соня старается не пропустить ни один шрам, царапину или ранку, словно обезумев от радости. И при этом она говорила взахлеб, с надрывом:

– Тебя вечером в Псков привезли никакого, в беспамятстве – бомба ведь рядом взорвалась, бойца в клочья разодрало, а у тебя обмундирование в лохмотьях, все в крови, кишки дымятся… Я испугалась, а таки не твоя кровь, его… Контузило страшно, из ушей кровь текла, зрачки закатились, ты почти не дышал… Милый, горюшко мое! Бригвоенврач приказал в Ленинград тебя доставить, у моряков самолет на реке, у пристани… Я с тобою полетела, хотя не хотели отправлять… Ругалась, правда-правда, очень крепко, в госпиталях у нас все страшно матом кроют. Раненые всегда…

– Я тоже матерюсь, – Гловацкий попытался пригладить черные волосы, растрепанные, все в песке. Соня всхлипнула, а он лишь обнял ее за плечи – хотел крепко, вот только прежней силы у него в руках не осталось. – Дальше что было, любовь моя?

– Взлетели, я даже не испугалась, хотя первый раз в жизни полетела… И тут грохот, и мы стали падать. К тебе только прижалась, все… Ударились об озеро, самолет прямо-таки развалился в одночасье. Даже не поняла, как в воде оказалась, за тебя ухватилась и поволокла…

– Мое ты счастье, но как смогла-то? – Гловацкий удивился. Выходит, она его спасла, а то бы утонул – тушка тушкой был, ничего не помнил. Соня хрупкая, совсем маленькая, и откуда у нее силы взялись?!

– Я ведь плавать не умею, Коленька… Барахталась, за тебя цеплялась! Кусты увидела, берег рядом – самолет между островами в протоку упал. А песок под ногами почувствовала и выбралась на берег. Там сыро, камыши и кусты – вот я тебя через них на эту сторону протащила… Здесь песок, сухо – недалеко, хорошо, а то сил совсем не осталось…

– А летчики как же, Софочка?

– Я туда побежала, кричала с берега, в воду даже вошла, хотела до них добраться. Но там глубоко – дно ушло, еле вылезла. Ты знаешь, вынырнешь, глотнешь воздуха – и снова вниз тянет… Снова вынырнешь, и опять на дно. Вот так до берега обратно и допрыгала. А самолет торчит из воды, а пилоты так и не отозвались…

Женщина зарыдала, прижалась головою к его коленям, а он мог только ласково гладить ее волосы. Да уж, досталось по самое не могу – его ранение, полет, авария, гибель экипажа и смертельное купание. А ведь могла запросто утонуть, но все же попыталась спасти летчиков. Отчаянной храбрости Соня, не всякая бы так рискнула.

– Ничего, Софушка, ты у меня молодчинка!

– Я тебя ночью пыталась греть, юбку на песок постелила, гимнастеркой накрыла, прижалась крепко – и молилась… Хотя нельзя, я же коммунист, а тут религия, она опиум для народа. Уже солнце взошло, стало тепло, и сама не заметила, как прикорнула. Наверное, с час назад…

– Я тебя люблю! И горжусь тобою, родная!

– Правда?!

Она повернулась, на него в упор смотрели пронзительно-голубые глаза, сверкающие в бриллиантах слезинок. Он провел пальцами по щекам, слезы на них оставили влажные дорожки. Прижался к ним губами, язык ощутил солоноватость. Сердце переполняла нежность, он никогда еще не испытывал ощущения переполнявшего душу счастья. Много надо солдату по большому счету? Долг, перед Родиной исполненный, и любимая женщина, что всегда придет на помощь как друг, и этим все сказано.

– Я счастлив, что встретил тебя в жизни! Я люблю и не хочу с тобой никогда расставаться!

– Я тоже тебя люблю, Коленька, сильно-сильно, мне так хорошо, что ты есть у меня! Что ты рядом, мой генерал!

– И мне, радость моя, – Гловацкий нежно провел ладонью по щеке, Соня закрыла глаза и всхлипнула, затем потянулась к нему губами. Сколько они целовались на песке, он не помнил, просто не ощущал хода времени, так ему было хорошо в эти мгновения, растянувшиеся через всю жизнь.

Кто он был раньше?! Да никто, с точки зрения начальства, по их счету. Окончил Новосибирское командное училище внутренних войск в последнем выпуске советских лейтенантов. Прошел Карабах еще курсантом, потом две Чечни – три отметины, да два ордена с инвалидностью на память. И все: как там говорили им начальники – «Родина вас, ребята, не забудет!» Может быть, и так – не забыла, но и «не вспомнила» в лице своих чиновников. Попросил квартиру, что была положена, даже министру МВД писал, вот только тот не ответил с высоты своего кресла и тяжелых начальственных звезд на погонах. И верно, кто для него ковыляющий с палкой подполковник ОМОНа – так, отработанный материал, шлак, непредвиденные расходы для государства по большому счету – плати таким пенсию, а она денежки, пусть небольшие, но стоит. Впрочем, как говорят – не мы такие, а жизнь такая!

Так и жил 15 лет в убогом домишке небольшого сибирского городка в полном одиночестве. Детишек не было, завести не успел, но, может, и к добру – супруга свалила сразу, как стал инвалидом. Книжки читал, грядки копал, да сварочными работами занимался – и для души, и денежка небольшая капала. Так бы и помер в одночасье, в забвении, вот только решил заняться судьбою своего однофамильца, тезки и земляка, что оборонял Псков в 1941 году, да был расстрелян после сдачи города. Съездил на Чудское озеро, повстречался там с колдуном одним – вот тут и произошли с ним действительно чудеса: оказался в теле самого генерала, аккурат две недели тому назад. «Провалился в прошлое», так сказать, прямо под гусеницы наступавших немецких танков. Правда, под Псковом их блицкриг забуксовал, неделю назад должны были город взять, но до сих пор стоят перед бетонными коробками дотов «Линии Сталина». Нет тут его заслуги – здесь он не обольщался, прекрасно зная, что с него полководец никакой. Просто войска успели занять оборону – только правильно распоряжался, так как подсказывали внутренний голос и память самого генерала, прекрасно знавшего военное дело. Вот так и воевали…

– Надо же, два в одном, – хмыкнул Гловацкий, уже сам не понимая, где он «прежний» и что у него от «настоящего».

– Что ты сказал, Коленька?!

– Я так, родная, о своих делах задумался…

Гловацкий крепко прижал женщину к себе. Вот эта нечаянная любовь и была его собственной, первой за всю жизнь. Память генерала не делилась своими эмоциями и переживаниями, как ни пытался пару раз, но совершенно не получил никакой информации о супруге и детях настоящего Гловацкого, вот тут не срослось. Впрочем, Николай Михайлович прекрасно понимал, что не доставит им проблем – слишком малый срок ему остался, всего лишь до 3 августа, когда в «том времени» был расстрелян по приговору трибунала, как это ни странно прозвучит на первый взгляд. Сейчас уже вряд ли «шлепнут», хотя всякое в жизни бывает, но вот то, что убьют, знал точно. Колдун ведь не сомневался в этом, когда платок отдавал. Он нашел здесь свою любовь, к сожалению, слишком поздно. Им немного отведено времени, ничтожно мало, ведь все часы жизни отнимает война…

– Найкогуде найне, – за спиной неожиданно раздался глумливый голос с характерным прибалтийским акцентом – эстонцы, латыши и литовцы не в силах его вытравить. – Цоветцкая шеншина!

– Цука она, – неожиданно произнес еще один голос, чуть писклявый. Но тут же раздался третий, жесткий, лающий, характерный – и произнес слово, которое Гловацкий слышал десятки раз в фильмах о войне.

– Юде?!

 

Командир 3‐го механизированного корпуса генерал-майор Черняховский

близ Старой Руссы

Назначение командиром 3‐го мехкорпуса только недавно получивший звание генерал-майора Иван Данилович воспринял с удивлением. Он хорошо знал, что произошло в первую неделю войны – немцы рассекли этот корпус на части, 5‐я танковая дивизия исчезла после боев под Алитусом, еще одна – 2‐я танковая – оказалась в окружении, отчаянно дралась, но была фашистами полностью разгромлена, командир генерал-майор Солянкин или погиб, или пропал без вести. А ведь соединение было очень мощным – одних КВ там более полусотни, в его 12‐м мехкорпусе о таких прекрасно забронированных танках приходилось только лишь мечтать. А 84‐я моторизованная дивизия имени Тульского пролетариата вообще считалась одной из лучших в РККА. Позавчера остатки спешно перевезли сюда парой эшелонов. Штаба корпуса не имелось как такового – где-то сгинул целиком в белорусских лесах, а с ним вместе пропали и обе танковые дивизии – 2‐я и 5‐я.

Получить под командование корпус вчерашнему полковнику было бы лестно, вот только не такой, фактически разгромленный противником. Впору ужаснуться назначению, ведь все приказы в армии подлежат безусловному выполнению, а спрос теперь будет только с него, и ответственность за такое состояние соединения не переложишь. Вот только Иван Данилович уже имел опыт чудесного возрождения своей прежней 28‐й танковой дивизии, что за считаные дни превратилась во вполне боеспособную бригаду. К тому же вечером настроение улучшилось после разговора по телефону с начальником АБТУ СЗФ генерал-майором Полубояровым, его Черняховский хорошо знал по недавним боям в Литве, когда тот временно принял командование 12‐м мехкорпусом, в котором он встретил войну.

В состав включили потрепанную под Двинском 185‐ю моторизованную дивизию из расформированного 21‐го мехкорпуса, со штабом соединения и тыловыми частями, эшелоны с которыми вчера выгрузились на станции. К сожалению, перед ним встанет проблема, что и перед бывшим командиром корпуса генералом Лелюшенко – в конце июня этот мехкорпус был брошен в бой почти без танков – в нем едва было чуть больше двух сотен машин, и оставлено в тылу около половины личного состава, совершенно безоружного. Впрочем, из этих 17 тысяч человек, призванных из запаса в первые дни войны, вряд ли что осталось. Наверняка всех отправили на укомплектование стрелковых дивизий, отведенных в тыл…

– Иван Данилович, вроде штаб 185‐й дивизии здесь – вон пост стоит, и под деревьями штабные автобусы. Все маскировочными сетями накрыли – видно, изрядно побывали под бомбежками!

От голоса адъютанта генерал Черняховский проснулся – он уже и сам припомнить не смог, когда последний раз высыпался. Сморило, хотя «эмку» немилосердно трясло на проселке, что в России принято именовать дорогой. Иван Данилович машинально посмотрел на часы – только пять утра, поспал, страшно сказать, целых два часа. Мокрым платком тщательно вытер лицо, прогоняя остатки сна, и всмотрелся в рощицу, что стояла правее – по опушке стелился белыми клочьями туман. Так и есть – штабные автобусы на базе ГАЗ-ААА, рядом стоит радийный БА‐20, грузовики и мотоциклы. И ни одной лошади! А это верная примета штаба мотомеханизированного соединения, да мотоциклисты из разведывательного батальона, пылящие колонной впереди и позади генеральского автомобиля, сразу свернули к посту. И, моментально уточнив у часовых, стали призывно махать руками.

– Прибыли, – с облегчением произнес Черняховский, когда его «эмка» остановилась под раскидистыми березами. Открыв дверцу, он поставил ноги на землю и машинально посмотрел на голубеющее небо. Такой взгляд для всех стал привычным – германская авиация сильно досаждала, непрерывно бомбила любую цель днем и ночью – к несчастью, последние в этих краях именуют «белыми». Темноты полной никогда нет, стоят сумерки, в которых, если приноровиться, и читать можно.

– Здравствуйте, товарищи, я генерал Черняховский, – обратился Иван Данилович к двум встречавшим его генерал-майорам. Один высокий, другой чуть пониже, с малиновыми петлицами на кителях, по которым, как было видно, ординарцы изрядно потрудились щетками, но убрать следы пыли от длительных летних маршей оказались не в состоянии. Похожи друг на друга серо-землистыми от хронической усталости лицами и покрасневшими от постоянного недосыпания глазами. Раз они стоят вдвоем, то, значит, давно они здесь ожидали прибытия нового начальства.

– Я назначен командиром 3‐го мехкорпуса! Правда, его еще предстоит заново сформировать. Приказ штаба фронта получили?

– Здравия желаем, товарищ комкор! Так точно, приказ вчера вечером был нами получен. Командир 185‐й моторизованной бригады генерал-майор Рудчук, – невысокий плотный крепыш с двумя орденами Красного Знамени и медалью «ХХ лет РККА» энергично ответил на рукопожатие и неофициально добавил, представившись: – Петр Лукич.

– Командир 84‐й моторизованной бригады генерал-майор Фоменко, – у второго на кителе только один орден Красного Знамени с той же медалью, а вот пожал руку как-то вяло. И произнес тихо: – Петр Ильич.

– Что собой представляет ваша бригада, Петр Ильич? Да, кстати, а где начальник штаба корпуса?

Именно первый вопрос, давно вертевшийся на языке, и задал генералу Черняховский, а вот второй сорвался непроизвольно. Ответы последовали, и очень удручающие.

– Моей дивизии… то есть бригады, фактически нет, – медленно ответил Фоменко. – Вывел из окружения пятьсот человек личного состава, еще сотня из 2‐й танковой. В основном тыловых частей и артиллеристов. Мотопехоты сводный взвод. Матчасть утрачена целиком. Имеется две «сорокапятки», пять минометов и один танк БТ‐7. Из 2‐й танковой вывели КВ, с большой башней со 152‐миллиметровой гаубицей, но его отправили из Полоцка в Ленинград на ремонт.

– Плохо, – только и смог произнести Черняховский – он не ожидал, что потери «окруженцев» окажутся настолько серьезными. А вот то, что тяжелый КВ‐2, машина технически не совсем надежная и отработанная, смог дойти своим ходом до Западной Двины, вызвало у комкора искреннее восхищение мастерством механика-водителя.

– Колонна управления бывшего 21‐го мехкорпуса позавчера попала под бомбежку, начштаба тяжело ранен, многие погибли. Исполняет обязанности начальник оперативного отдела штаба подполковник Ермолаев, – прояснил ситуацию генерал Рудчук. И тут же начал подробно отвечать на незаданный ему Черняховским вопрос, который словно повис в воздухе.

– 185‐я бригада укомплектована полностью, сверхштатный излишек в две тысячи бойцов и командиров. Вывезли из Идрицы всех оставленных там танкистов и ремонтников, успели, – тут генерал усмехнулся, пожал плечами и добавил: – Большинство из мобилизованных уже отправили на восполнение потерь в стрелковые дивизии, кроме оставшихся специалистов БТВ. Имеется 26 полевых, 18 противотанковых и 7 зенитных пушек, полсотни минометов – в конце июня в корпус направили дополнительную артиллерию, вот она и пригодилась. Из 42‐й танковой бригады передали 11 БТ‐7 к тем семи, что у меня остались. Кроме того, еще есть с два десятка бронемашин и один Т‐34. Автотранспортом и тракторами обеспеченность бригады полная, на все ПТО имеются тягачи «Комсомолец». Не хватает стрелкового вооружения на треть от штата, очень худо со средствами связи, особенно с кабелем и телефонами, требуется полтора десятка БТ для доукомплектования танкового батальона. Совсем нет мотоциклов, только несколько штук в наличии. Доклад окончен, товарищ командир корпуса!

– Придется вам побыть «донором», Петр Лукич. Как видите, иной раз даже сокращение штатов приносит пользу. – Черняховский чуть усмехнулся, заметив едва промелькнувшую гримасу недовольства на лице комдива. Кому же из командиров захочется добровольно, за здорово живешь, передавать из подразделений вооружение. Бригада укомплектована до штата – хорошо, но цена этому – потеря не только дивизии, но и всего корпуса. Собрали остатки!

– Понимаю, но необходимо как можно быстрее привести в боеготовое состояние 84‐ю бригаду. А у вас артиллерии и так почти в два раза больше от введенных штатов. И мотострелков! Приказ я отдам немедленно, подготовьте распоряжения. Надеюсь, вы понимаете необходимость данной меры?!

– Так точно, товарищ генерал. – И хоть голос Рудчука прозвучал громко, лицо генерала выражало вселенскую скорбь. И Черняховский решил немного подсластить ему «пилюлю», а заодно обрадовать и Фоменко:

– С 11‐й армии передадут свыше двух тысяч винтовок СВТ – вооружать ими только лучших стрелков. Кроме того, еще поступят ручные пулеметы и сотня автоматов ППД. Со мною прибыл корпусной разведбат, переданный приказом командарма Гловацкого из стрелковой дивизии. К вечеру батальон мотопехоты прибудет, войдет в состав вашей бригады, Петр Ильич. И это все хорошие новости. Плохо, что воссоздавать 2‐ю танковую бригаду не из чего, нет ее как таковой, а про 5‐ю можно забыть. – Иван Данилович прислушался – вдали послышался гул самолетов. И тут послышался крик:

– Воздух! Все в укрытия! Замереть!

Черняховский пожал плечами – ничего тут не поделаешь, господство в воздухе у врага полнейшее. Хорошо, что бригады корпуса хорошо укрыты в лесах. Маскировке оба комдива, познавшие горечь поражений и отступлений, отводят максимальное внимание. Глядишь, и пронесет!

 

Командующий 11‐й армией генерал-лейтенант Гловацкий

Псковское озеро

Странная была троица – двое в штатском, только с черно-сине-белыми повязками на пиджаках и винтовками Мосина в руках. С национальностью гадать не приходилось – из местных болот вылезли чухонцы, а так еще с царских времен именовали эстонцев. Судя по всему, из кайтселлитовцев эти белобрысые парни, было бы смешно подумать, что с роспуском сей военной организации они «перековались» в колхозников и комсомольцев. А третий участник жутко ему не понравился, до смертного холодка по телу. Немецкая униформа мышиного цвета, закатанные рукава, надменный взгляд истинного арийца, преисполненный презрения к обнаженным «унтерменшам». Ладони на автомате МР‐38 лежат, который по незнанию называют «шмайсером», хотя самый знаменитый германский конструктор не имеет к этому творению абсолютно никакого отношения.

– Юде?! Шпрехен зи дойч?!

– Подыграй мне, нужно, чтобы они поверили, что можем предать своих, – одними губами прошептал Николай Михайлович, сжимая окаменевшую Софью. Женщина неожиданно громко взвизгнула во весь голос, отшатнулась от него. Схватив лежащую на песке гимнастерку, прижала ее к обнаженной груди – в ответ эстонцы громко засмеялись. А вот немецкий унтер-офицер – Гловацкий определил звание по погонам, обшитым галуном с одним ромбом на каждом, – даже не улыбнулся и повторил вопрос:

– Юде?! Шпрехен зи дойч?!

– Она не еврейка, – мотнул головою, немецкие слова сами сложились в голове – язык вероятного союзника, а потом, врага в Красной армии изучали многие отнюдь не для галочки, бывший командир 118‐й стрелковой дивизии его знал достаточно хорошо. И память не подвела.

– Мордвинка она. Из города Кострома. Военный врач и моя жена, – он попытался встать, имитируя слабость. А потому колени тут же подломились, и Гловацкий упал бы на песок, но был поддержан Софьей.

– Я дивизионный интендант Шверде…

– Простите, но мой муж контужен и недавно был ранен. Ему плохо, – немецкий язык Софьи был намного лучше, беглый – он даже не предполагал, что женщина умеет так говорить на нем.

– Где ваша одежда, генерал?!

– Очнулся без нее, самолет сбили, он упал в озеро. Там…

Гловацкий мотнул головой в сторону протоки, сделал вид, что лишился сил. Даже крепкая рука Софьи не смогла остановить падение, и он рухнул лицом в песок. И с удовлетворением услышал дрожащий голос Софьи – «ох ты, мордвинка моя и папа с пейсами, теперь у нас игра пойдет. Все же много их – трое на одного сейчас не по моим силенкам. Ну да ладно – пусть лучше пристрелят, но надо попытаться их угрохать».

– Вот мое удостоверение военного врача, господин офицер, – Софа явно польстила немцу. – Я сняла с мужа одежду, когда тонули, иначе не выплыли бы. А свою юбку постелила для него. Я сейчас ее надену…

– Не стоит, фрау. Если вы будете мне врать, то эти парни все равно ее с вас снимут! Откуда вы вылетели?

– Из Пскова, к полуночи ближе взлетели гидросамолетом. Моего мужа сильно контузило при бомбежке, и генерал Гловацкий приказал нас срочно отправить в Ленинград.

– Сам генерал Гловацкий?! Командующий вашей 8‐й армией?!

– Извините, господин офицер, но в Псковском укрепрайоне вашей 4‐й танковой группе противостоит 11‐я армия генерал-лейтенанта Гловацкого. Я прекрасно понимаю вашу обмолвку, но я сказала правду! Мой муж на самом деле дивизионный интендант, начальник тыла этой армии.

– Почему его лицо так обезображено?

– Упал лицом на разбитое стекло на лестнице и скатился вниз. Рваные раны были, сама наложила на них швы. Нас сильно бомбили. Это произошло в Острове четвертого…

– Довольно, фрау. Приведите своего мужа в чувство, – по голосу немца было невозможно понять, поверил ли он Софье. Гловацкого сейчас заботило другое – играют в «доброго и злого» следователя, а им предстоит вариант в «молчаливого, но слабого, и говорливого, но беззащитного». Главное, чтобы немец поверил, а потому ошарашить нужно правдой. Но не сразу, и не всей – пусть вначале поломают немного.

Софья стала поднимать его, причем сразу так прижалась грудью, что он ощутил в кармане тот самый отцовский скальпель. И понял, что женщина сделала это специально. Хирург, крови не боится – а ведь шанс на спасение отнюдь не хиленький. Только бы все правильно разыграть, как по нотам, есть один вариант, весьма перспективный.

– Как вы себя чувствуете, генерал?

Играть в беспамятство не имело смысла – его щедро окатили водичкой, похлопали по щекам.

– Плохо… Тошнит…

– Какие дивизии входят в состав вашей армии, генерал?

Гловацкий только скривил губы – «что я тебе шлюха, унтер, чтобы вот так сразу соглашаться на ответы. Ты меня поломать должен! Ну давай же – перед тобой голышом лежат, а ты из разведки и знать должен, что нагишом люди беззащитные, психологи давно обосновали. Фашисты недаром перед массовыми расстрелами жертв раздевали, чтобы покорные были!»

– Не хотите отвечать, генерал?! И зря!

Немец без замаха хлестнул Софью ладонью по щеке, потом нанес ей еще одну пощечину. И рявкнул прямо в лицо:

– Каких частей лечила раненых? Ты же их лечила, капитан? Назови мне номера дивизий, быстро!

– 118‐й стрелковой дивизии, еще из 111‐й, 235‐й нашего 41‐го корпуса. Танкисты были из 3‐й танковой дивизии…

– Молчи! Лучше дурь гони…

Гловацкий яростно захрипел, как бы вскинулся, но тут же сделал вид, что силы на этом рывке кончились, и он снова уронил голову на песок. А сам подумал – «ты смотри, врубилась в игру, моя девонька, какой кадр для моего ОМОНа был бы ценный. А фриц в знаках различия прекрасно разбирается, гауптманом назвал. Русский язык явно знает – значит, скоро от него услышу, когда на доверительный тон перейдет».

– Что вы сказали своей жене, генерал?

– Чтобы говорила вам правду, – Гловацкий при этих словах отвел глаза в сторону, как школьник, которого поймали на краже варенья из буфета.

– Не надо меня обманывать, генерал, я знаю, что русские понимают под дураком, не ожидали? Не делайте из меня идиота! Так писатель Достоевский роман свой назвал?!

– Вы хорошо знаете наш язык, унтер-офицер. Где научились?

– Не уводите разговор в сторону, генерал. Как это у вас говорят – не пихайте налима за корягу! Вы назовете номера дивизий, что входят в состав вашей армии?! Их командиры? Только не говорите мне, что не знаете, вам по должности такое ведать положено. Говорите же, генерал!

Гловацкий молчал, и взгляда уже не отводил от немца, показывая всем видом, что говорить на эту тему не намерен. Что будет дальше, был уверен на сто процентов, слишком избитая ситуация «потрошения», пусть и с иными вариациями, с учетом эпохи и состояния «клиентов», в роли которых они с Софьей сейчас пребывали. А потому сильно прокусил сам себе губу изнутри, дождался, пока рот наполнится кровью. Немец отошел к эстонцам, что-то тихо им сказал. Софья лежала в стороне, лицом к нему – понимающая, что к чему. Он ей подмигнул и тут же скрючился, словно от боли. Теплота крови сделала свое дело, затошнило сразу и тут же вырвало, но не обильно, ведь не ел ничего. Немец посмотрел на него сразу и, к удовольствию Гловацкого, как ему показалось, с беспокойством.

«А что ты хотел, фриц?! «Язык» я ценный, а признаки контузии налицо – тошнота и рвота, слабость, а тут еще и кровь течет, что может говорить о повреждении внутренних органов. Бить меня ни в коем случае нельзя, а вот немного помучить Софью можно. Но опять же не бить и не насиловать – я же могу и дуба врезать, и вообще замолчать. Информация первичная очень тебе нужна, но привычными методами сейчас не вышибить, так что шевели, фриц, извилинами. Давай рожай скорее!»

– Они тебя уволокут, визжи погромче. Их надо разделить, – пошевелив губами, прошептал беззвучно Гловацкий, покуда Софья пристраивала его удобнее, положив головой на свернутую валиком юбку. И добавил громче, с расчетом именно на немца: – Все будет хорошо… не бойся…

Унтер присел рядом на корточки и чуть кивнул. Тут же два эстонца схватили Софью под руки и поволокли ее в камыши. Женщина завизжала.

– Что вы с ней делаете?!

– Ничего страшного, генерал. Ей надо посидеть в стороне, немного, а мне вас допросить по отдельности. Я понимаю, вы давали присягу, это делает вам честь. Но подумайте о своей жене…

Со стороны густых камышей вскоре донесся заполошный женский визг и глумливый смех эстонцев.

– Что с ней делают?!

– Ничего страшного, немного побалуются. Эстонцы долго просидели в болотах, изголодались по женской ласке. У вас очень красивая жена, с нее не убудет. Допросят немного…

– Прекратите, вы же культурный человек! Мои предки двести лет назад выехали из Саксонии, вы не можете так делать!

– О, вы из фольксдойче?! Зачем вам причинять страдания супруге? Вы же умный человек и понимаете – будете молчать, она все расскажет, только ее изнасилуют. Мне этого не нужно, поверьте, но сведения крайне важны. Вы же все понимаете, генерал, мы на войне. Не доставляйте жене страданий. Она вас сильно любит.

«Психолог долбаный! Хотя молодец, верно все делает. Софа моя как визжит, видно, за ягодицы щипают изрядно – не смертельно, но болезненно. И за камыши ее отвели правильно, чтобы я ничего не видел, а воображение само способно настроить «клиента» к откровенности. Проходили мы все это, фриц, не раз. Все же за полвека методики совершенствовались. Нет, но как визжит, Станиславский бы закричал «верю». Чухонцы сопят ненатурально – им очень хочется отведать генеральской женки, но категорически запрещено это делать. Но щипают от души и, судя по всему, снимают трусики. Все, уже крик подняла, надо мне «колоться».

– Прекратите… Дайте закурить.

– Генуг, – прокричал немец и тут же добавил веским тоном: – Вы только меня не разочаровывайте, генерал. А то возня заново начнется, эти два эста здорово ненавидят советскую власть и способны сотворить всякую гнусность с порядочной женщиной. Но я могу вашу жену и защитить.

Говоря, немец достал сигарету, прикурил и сунул в губы Гловацкому – от первой затяжки все поплыло перед глазами. Сигарета упала на грудь – ему было больно от ожога, но терпел. Николай Михайлович удачно сымитировал кратковременную потерю сознания – немец наклонился, похлопал по щекам, отер лицо мокрой юбкой. И генерал с растущим ликованием в душе понял – за серьезного противника его сейчас не держат, а потому нападение окажется для самоуверенного диверсанта неожиданным. Лишь бы только сил хватило для одного смертельного удара. А там со «шмайсером», хотя автомат и не так называется, пойдут совсем иные игры.

– Глотните, генерал. – В рот влилась влага, ядреная и вонючая, надо же, немец даже на шнапс расщедрился. Но проглотил с удовольствием – помогло изрядно, огонь пробежался по телу, сил прибавилось.

– Что вы знаете о 118‐й дивизии? Кто ее командир?

– Полковник Татаринов, мы с ним в академии учились. Вчера генерала получил. За бои под Островом, он там ваших танков много пожег. Воевал в Испании, орден Красного Знамени заслужил. Знаток обороны, в Мадриде сим делом занимался, любит рассказывать про бои в Университетском городке. На вас новые методы противотанковой обороны использовал. И вооружение секретное… Удивлены все изрядно – чертовски эффективно оказалось! Всю бригаду оберста Рауса напрочь выжгло…

– Еще глотните немного, генерал. – Фляжка уткнулась в губы. «Немец доволен, как тюлень на лежбище, с первого вопроса такой подробный ответ получить! Сейчас в «доброго» влет перевоплотится, белым и пушистым!»

– Вам легче станет, генерал! У нас лодка, перевезем на берег. А там вас с женою в госпиталь отправим, в вермахте хорошие врачи! Они вас вылечат, вы же немец. Потерпите немного. Вот еще глотните.

«Щас, как же, фольксдойче! Новое оружие заинтересовало, да средства и тактика ПТО, вон как заерзал от нетерпения. За такое могут и чин офицера дать. Но что с Софьей?! Убью уродов!»

– Я‐я‐я!

Софья звонко завизжала, как поросенок, которого студенты изволили резать тупым полотном ножовки – видел он такое однажды в юности. Так и не зарезали, зато всю деревню переполошили.

– Уй, я!!!

– А…

Дико, в смертельном ужасе заорали оба эстонца, причем один явно в предсмертном вопле, захлебнувшись невыносимой болью. Немец обернулся, явно не понимая, что там происходит, и Гловацкий молниеносно нанес удар, вложив в него накопившуюся ярость. И тут же донесся от камышей прямо леденящий в жилах кровь яростный рык какого-то чудовища. Большого, даже огромного, судя по оглушительному звуку. Именно лютого зверя – люди так свирепо реветь не могут!


Читать Форум Узнать больше Скачать отрывок на Литрес Внимание! Вы скачиваете отрывок, разрешенный законодательством и правообладателем (не более 20% текста). После ознакомления вам будет предложено перейти на сайт правообладателя и приобрести полную версию произведения. Купить электронку Купить бумажную книгу Купить бумажную книгу
5.0/3
Категория: Новая книга про попаданца | Просмотров: 1057 | Добавил: admin | Теги: «Линия Сталина», Герман Романов, «Колыбель» Победы
Всего комментариев: 0
avatar
Вверх