Новинки » 2022 » Июнь » 24 » Валерий Елманов. Король умер. Да здравствует король! Серый ангел 3
13:37

Валерий Елманов. Король умер. Да здравствует король! Серый ангел 3

Валерий Елманов. Король умер. Да здравствует король! Серый ангел 3

Валерий Елманов

Король умер. Да здравствует король!
Серый ангел 3


 книга 2
редкая книга
  24.06,22 917 413р -55%
;
Валерий Елманов. Король умер. Да здравствует король!
  -55% Серия

 Историческая авантюра

  -55% Автор

Елманов Валерий Иванович

Большевики, несмотря на гибель вождей, сумели удержать власть. Однако у их противников тоже появляется вождь. Правда, совсем юный, но лиха беда - начало.
А ещё в России осталось множество сторонников демократии, могущих красиво говорить и увлекать за собой людей. Одна беда - кроме этого они больше ничего не умеют.
Но власть - не каравай хлеба, поделить её на части нечего и думать, а значит, снова бои, снова кровь и смерть. И так до тех пор, пока не победит сильнейший…


СПб.: Крылов, 2022 г.
Серия: Историческая авантюра
Тираж: 600 экз.
ISBN: 978-5-4226-0413-5
Страниц: 352    
Третий роман Трилогии.
В оформлении обложки использованы работы И.А. Владимирова.
Автор: Елманов Валерий Иванович


Валерий Елманов. Король умер. Да здравствует король!
Купить все 3 книги серии Серый ангел. со скидкой до 50% - (есть все книги)


3

Король умер. Да здравствует король!


Пролог.
Голицын. Ничейный счет.


Я прошел все поле сражения, тщательно переворачивая каждый вражеский труп на спину и внимательно вглядываясь в лица. Увы, обнаружить Юровского мне так и не удалось. Куда он делся – поди пойми. Убежал? Но до сражения он этого сделать никак не мог, а во время его, поняв, что нынче победу будут праздновать казаки, у него попросту не получилось бы.

Правда, некоторые лица были так изуродованы сабельными ударами, да вдобавок залиты кровью (не отмывать же их), что я запросто мог его не признать. Однако надежда на это была слабая. Отчего-то он был уверен, что непременно почувствовал бы его смерть. А коль нет, стало быть, жив гад.

Мда-а, жаль. Утек вражина. Не к добру. А учитывая, что императора мы нашли сразу, но увы, мертвого, получается, счет стал в пользу цареубийц, то бишь большевиков.

Хотя нет. Слишком пессимистично я рассуждаю. Иначе надо.

В конце концов, противостояние: цареубийца – император, не самое важное. Сколько уже царей погибло. Из последних шести ровно половина. Но погибшего первого все равно сменил второй, а четвертого пятый. Осталось сделать так, чтобы после шестого появился седьмой. Какие пустяки!

Кроме того, невинно убиенный в любом случае никак не мог стать седьмым. И не потому, что в свое время отрекся, а просто не его это место. Ему бы сельским учителем или врачом – самое то. В предводители дворянства тоже годится. Уездного. Может и губернского потянет. Но никак не выше. Ибо растерявшийся капитан, безропотно сдавший свои полномочия, пускай не из трусости, но с самыми лучшими намерениями, прав на капитанство все равно лишен навсегда. Отныне, присно и во веки веков, аминь.

Однако море бушует, а потому кораблю, чтобы уравнять шансы в борьбе со стихией, позарез требуется новый капитан. Обязательно. Кровь из носу. Причем в ближайшие дни, на худой конец – в ближайшие недели. Потому что вдали угрожающе высятся скалы, на которые несет судно, а в днище зияет несколько здоровенных пробоин. И только если дружно навалиться всей командой, кому пластырь ставить на днище, кому паруса менять, но главное – кому и куда рулить, можно избежать катастрофы.

А пройдет месяц, другой и всё, белоснежный красавец лайнер под названием «Россия» окончательно превратится в обветшалую черную посудину. И порядок на ней станут наводить трюмные кочегары, успевшие важно рассесться в лучших каютах и, разглагольствуя о равных для всех правах. Точнее, уже наводят, выселяя прежних владельцев в коридоры, тамбуры, а кого и просто выкидывая за борт. А чего церемониться? Авось заступиться за них некому. Помешать же этому в силах лишь новый капитан, могущий сплотить подле себя оставшуюся ему верной часть команды.

Вот о чем мне надо думать, вот о чем заботится в ближайшие дни. Да и о ком – тоже имеется. Семья-то погибшего осталась и в настоящий момент продолжает находиться на территории России. А она сейчас напоминает взбаламученный пруд с обилием всякой дряни.

Но выживший Юровский на роль крокодила никак не тянет. От силы на пиранью, сила которых разве в стайности. Словом, не такая значительная фигура, чтобы его сравнивать с императором, пускай даже бывшим. Скорее символическая. Не зря же я его при первой встрече про себя назвал черным ангелом. Получается, он – рядовой боец в войске черного херувима. Того самого, которого, как я надеюсь, тоже нет в живых. И значит, пока счет ничейный.

Иное дело, что Юровский – непосредственно мой противник, мой персональный враг. Но я ведь тоже жив. Следовательно, лишь второй тайм покажет, кто кого. Вот когда мы с ним как-нибудь встретимся на узкой дорожке, есть у меня отчего-то такая уверенность, тогда и поглядим. А пока, во время наступившего перерыва, надо успеть до начала выхода на поле восстановить силенки. Скоро они мне понадобятся. Да и с амуницией разобраться – бутсы перешнуровать, гетры натянуть, майку сменить.

Вот так, настраивая себя на оптимистичный лад, я, побуждаемый теплившейся в груди несмотря ни на что надеждой, продолжал осматривать трупы. Осмотрев последнего, я устало выпрямился и тяжело вздохнул. Стало окончательно ясно – утек, сволочь.

Что ж, до встречи.



Глава 1. Во имя будущего

 Трудно сказать, что случилось бы, подоспей казаки немного раньше. Возможно, все тоже самое. Не угадать. Во всяком случае, станичники, выехав навстречу преследователям царской семьи, увидели их весьма скоро, ведь те все-таки устремились в погоню за остальными.

Соотношение сил было примерно два к трем – чуть больше двух сотен у казаков станицы Острожской, так кстати повстречавшихся государеву поезду, и чуть меньше трех сотен, оставшихся от всего латышского полка.

Трудно сказать, каким оказался бы итог яростной схватки, да и решились бы на нее казаки вообще, если бы не… государь. Поначалу-то латыши, несмотря на свое численное преимущество атаковать тоже не решались, но их командир Ландскис, а скорее даже не он, а комиссар Юровский – допустил ошибку.

Когда казак, получивший от Голицына черно-желто-белое знамя, высоко поднял его вверх, те в ответ, немного помедлив, через пару минут выдали оригинальный ответ. Красного флага у них не нашлось, а потому они подняли… крест. Тот самый, с которым шел к ним император. Сейчас Николай Александрович оказался привязан к нему.

Неизвестно, что хотел этим сказать командир латышей или Юровский. Угроза, что они его убьют, если казаки посмеют напасть? Или это была насмешка с их стороны? А может….

Как бы там ни было, а крест с распятым императором подействовал на станичников, как красная тряпка на быка. Увидев столь неприглядную картину, они, опешив, поначалу даже глазам не поверили. И тут раздался истошный крик Людмилы:

– Суки-и-и!

И начала стрелять. Наверное, на соревнованиях по биатлону она такого результата никогда не выдавала. Тут же что ни выстрел, то в цель. После второго рядом с ней встал Голицын. Почти сразу рядышком Лайма. И тоже с мосинками в руках.

А когда Людмила трясущимися от злости руками полезла в подсумок за новой обоймой, пришли в себя и казаки, не сговариваясь, ринувшиеся вперед. Неудержимая лавина, летящая на латышских стрелков, была столь страшна в своей ярости, что сама схватка длилась не больше десятка минут. В живых они не оставили никого….

Но самого императора спасти не удалось. Оказывается, он уже давно был мертв. Шесть пулевых ран и шесть штыковых позже насчитали на его теле.

Выглядел он как живой. Да, не богатырь – с дедом и отцом не сравнить. Но это фигурой и ростом. Зато лицо, оставшееся нетронутым, смотрелось даже более величаво, исполненное некой внутренней силой. И еще было написано на нем эдакое умиротворение. Словно прилег витязь былинный, притомившись после рати очередной, да и уснул с душой спокойной.

А чего? Имеет полное право. Все что мог, сделал, все что имел, вплоть до самой жизни, отдал. Можно и передохнуть.

Навечно.

Разве легкая тень на побелевших щеках выдавала последнюю затаенную тревогу. Не иначе, за семью, которую оставил. Как им без него придется?

Наверное, именно это потаенное беспокойство и вдохновило Виталия на последующие действия.

– Стой! – заорал он истошно, отталкивая казака, склонившегося, чтобы разрезать веревки и высвободить тело, прикрученное к кресту.

– Ты чего? – удивился тот.

– Того! Надо, чтоб его все увидели. Пускай хотя бы в одной вашей станице.

– Может не надо, Виталик? – робко шепнула ему на ухо Лайма.

– Надо! – отрезал он.

– Он прав, – сумрачно сказала Людмила и, положив руку на плечо подруги, успокаивающе заметила. – Все равно ему уже не больно, а помочь мы ничем не поможем. Разве только отомстить. Для того и… надо.

«Конечно, куда лучше, если бы вся Россия увидела, – с горечью подумалось Голицыну, когда казаки осторожно укладывали крест с распятым государем на сани, – но тут ничего не попишешь. Или….»

Виталий поискал взглядом старшого. Ага, вроде этот, с бородой, что распоряжается. Либо атаман, либо из авторитетов. Отозвав в сторону, тихонько спросил, склонившись к самому уху.

– Ну-у, есть, – недоуменно ответил тот. – Ермолаич с Германской привез. Он без ноги вернулся, а с ним наловчился так, что ныне даже кое-какую деньгу имеет. Да тебе-то на што?

Голицын пояснил, после чего бородатый, мгновенно посуровев лицом, рявкнул:

– Ты в своем уме?!

– В своем, – твердо ответил Виталий. – И не мне это нужно, но всей стране.

– Чего?

– А того! Пойми, то, что сейчас с ним сотворили, только ваши сотни видели, в станицу привезем – те увидят, и все. А ведь нынче вся Россия словно с ума сошла. Так может хоть этим ее образумить получится….

Он говорил недолго, но исхитрился выдать нужные, единственно верные слова. А еще выплеснуть на него все, что чувствовал в этот момент. И, наверное, именно этими эмоциями он сумел пронять казака Епифана, действительно оказавшегося станичным атаманом. Во всяком случае, тот, кивнув, нехотя согласился и пообещал отрядить за фотографом, чтобы привезти его. Причем послать за ним таких хлопцев, которые сумеют удержать язык за зубами.

Хромой Ермолаич с допотопной треногой и не менее допотопным аппаратом, но по меркам Голицына, а на самом деле заграничным, чуть ли не последней модели, со сборами не мешкал. Правда, когда его привезли и он понял, что Голицын от него хочет, тоже поначалу вытаращился на него как на сумасшедшего.

Хорошо, вмешался стоящий рядом атаман. Ехавший подле Виталия всю дорогу он был на удивление немногословен, хотя от вопросов не удержался. Но даже задавая их, оставался задумчив, словно решая в уме некую задачу. Очевидно, времени ему хватило, чтобы найти правильный ответ и потому он сразу прикрикнул на фотографа.

– Цыц, Ермолаич. Господин полковник дело гутарит. Такое и впрямь вся Рассея увидеть должна. Авось и впрямь кой у кого в головах просветлеет. А гутарить с тобой опосля станем, когда дело сделаешь, – и он поторопил. – Давай, давай, поспешай.

Но когда крест с императором заново водрузили в сугроб и фотограф стал прицеливаться, выбирая лучший ракурс, атаман не выдержал.

– Мы ж, выходит, тоже над ним… глумимся, как эти чухонцы, – тихо сказал он Виталию.

– Да все я понимаю! – взвыл Голицын. – Что ни скажешь – во всем прав будешь! Да – кощунство, да – цинично. Мне самому все это – нож острый, но…. Не поверят нам иначе, пойми! Слишком оно дико. Потому и….

Атаман в сердцах сплюнул, но мешать не стал. Махнув рукой, пошел прочь. Воспользовавшись его отсутствием, Голицын, стиснув зубы, принялся подсказывать, откуда производить съемку, пояснив Ермолаичу, что весьма желательно, дабы на дальнем заднем фоне была видна станица и, непременно церковь. Пускай на некоторых фотопластинках.

На сердце отлегло лишь когда фотограф управился и казаки успели разрезать смерзшиеся на морозе веревки, бережно укладывая тело в сани. Крест был положен в них же….

На сходе Виталий выступил первым. Не давая никому опомниться и даже не дождавшись, пока все станичники сбегутся на площадь, он указал собравшимся на крест.

– Смотрите! Все смотрите! Как следует. И запоминайте! Перед вами….

Пока говорил, молил бога об одном – чтоб никто из десятка дюжих казаков, заблаговременно отправленных атаманом к семье Николая Александровича, не проболтался о происходящем на площади, а если такое случится, сумели их удержать.

Да, позже они узнают и о митинге перед телом, и о его фотографировании. Последнее утаить тоже нечего думать – обязательно кто-нибудь проболтается. Впрочем, оно и к лучшему. Все равно придет время публикаций фотографий в газетах, так что всплывет, а потому лучше сейчас, сразу. И выслушать, что они выскажут ему по этому поводу тоже чем быстрее тем лучше.

Лишь бы не сейчас.

На небесах его услышали, выполнили. Правда, не до конца. Когда стихийный митинг уже заканчивался, они прибежали….

Да и разговор состоялся как того и хотел Голицын, весьма скоро, в тот же вечер, когда его позвала Александра Федоровна. По счастью, если такое можно назвать счастьем, она была очень слаба и сил ее хватило лишь на недоуменный вопрос «Зачем вы так?», после чего лишилась чувств.

Впрочем, вскоре он услышал его заново из уст старшей из сестер Ольги Николаевны. Но поначалу был иной – как Виталий вообще допустил его гибель?

Честный рассказ чуточку понизил градус напряжения в хорошо протопленной горнице. Но ненамного.

– А ведь мы вас считали…, – Татьяна осеклась, но явное разочарование в глазах красноречиво досказало остальное.

Голицын чуть поколебавшись, не стал подтверждать свое человеческое происхождение. И даже не потому, что сгодятся ему еще их фантазии. Причина заключалась в ином: на ангела, пусть даже серого, они не обрушатся со всей своей испепеляющей ненавистью, слегка воздержатся.

Но и врать ни к чему. Потому ответил не впрямую, обтекаемо.

– Кем бы вы меня ни считали, но всезнающий только господь бог. У остальных же, кто бы он ни был, увы, дар предвидения отсутствует.

Тогда-то и последовал повтор вопроса Александры Федоровны. И Голицын ответил то, что часами ранее сказал атаману.

– Но разве для этого непременно нужно устраивать…, – Ольга замялась, подыскивая приемлемое слово.

– Представление, – пришла на помощь сестра Татьяна. Виталий аж отшатнулся – столько гнева сумела она вложить в это слово. Не сказала – хлестнула. Наотмашь. Как пощечину влепила.

Но отступать Голицын не мог. Да и каяться в содеянном не собирался.

– Устроенное скорее напоминает трагедию, – поправил он. – И Россия должна узнать о ней.

– Она и без того узнает.

– Узнает. По слухам. Но им в противовес можно запустить иные. И те же большевики их непременно запустят. Происшедшее же настолько чудовищно, что опровержению вполне могут поверить. А воочию всё видели лишь казаки этой станицы. Потому и должна вся Россия этот ужас увидеть. Пусть он всегда перед их глазами будет, а то у нас забывчивых что-то не в меру развелось. Чтоб народ понял. Осознал. И спохватился, – рубил Виталий, а под конец выдал неожиданное. – Но нужнее всего это вам. Я бы сказал, в первую очередь.

– Кому?! – возмущенно охнула Татьяна.

– Вам, – жестко повторил Голицын. – И еще… самому государю.

– Да что вы такое говорите?!

– Три минуты, – и Виталий для наглядности продемонстрировал три пальца. – Выслушайте меня три минуты не перебивая.

– Извольте, – чуть помедлив, сказала Татьяна. – Но не более.

Ольга ничего не произнесла, но согласно кивнула.

– Как вы считаете, когда он к преследователям с крестом пошел, неужто о России его мысли были? Да ничего подобного. В такие мгновения, стоя на краю гибели, о чем попроще да поближе думается, уж поверьте.

– Чтобы столь уверенно говорить, надо самому так постоять, – не выдержала Татьяна.

Виталий вздохнул. Из всех сестер эта внешностью больше всех походила на мать. Ну и характером тоже. Отсюда и легкая неприязнь к нему. Тоже от мамы передалось. Оставалось порадоваться, что младшие не присутствуют. Смотреть в недоумевающие глаза Маши и Насти, как он их про себя называл, еще хуже.

– Доводилось и мне, знаете ли. И не раз. А ля гер ком а ля гер. Но речь не обо мне. Так вот, думал государь о жене, о дочерях, о сыне. И спасти своим поступком он собирался именно свою семью.

– И доктора Боткина тоже, – непримиримо выпалила Татьяна. – И повара Харитонова. И монахов. И… вас.

– Согласен, но как бы попутно. Заодно. Это и понятно – кто мы для него? Вы же – совсем иное. Но раз он думал о вашем спасении, значит, одобрил бы все, что пойдет ему на пользу. Не забывайте, отношение к вам со стороны большевиков не просто враждебное. Не зря они в погоню за нами сразу несколько батальонов бросили. Притом самых лучших, самых отборных. А ведь вы еще в России, стало быть, опасность не миновала. Она лишь отступила… на время.

– Но народ нас…, – неуверенно произнесла Ольга.

– Защитил бы, хотите сказать? – Голицын сокрушенно вздохнул.

Предстояло самое неприятное – заняться беспощадным разрушением иллюзий. Все равно, что котят в ведре топить. А надо.

– Народ вас приютил бы. Ненадолго. Накормил, чем сможет. Обогрел. Слегка посочувствовал. Все в меру. Даже заступился бы за вас. Словесно. А вот драться ринуться, тем паче погибать, увы, – он покачал головой. – А почему? Да потому что вы – дети добровольно отрекшегося от престола государя. А коль престол российский, значит, он отрекся и от участия в ее дальнейшей судьбе. Да, из самых лучших побуждений, дабы избежать гражданской войны, но отрекся. И то, что Николай Александрович осознал свою ошибку, причем давно, скорее всего в тот день, когда увидел, что солдаты учинили с лебедями, которые жили в дворцовом пруду, ничего не меняет.

– Он сам вам сказал… об ошибке?

– Сам. Да и народ тоже про нее догадался. Это поначалу все радовались, зато потом, видя, к чему идет, куда страна катится, стали его осуждать. За малодушие. Дескать, бросил он их. И осуждение это отчасти он перенес и на…, – он не закончил фразы, но взгляд его был достаточно красноречив.

– За что?! – вопрос вырвался одновременно у обоих. Голицын обескуражено развел руками.

– Это ведь только в книжках правильных пишут, что дети за родителей не в ответе, Если по закону судить, оно и впрямь так. Но помимо законов много чего есть, в том числе молва людская. Она как тень, а потому неизбежно ложится на тех, кто рядом.

Ольга тяжело вздохнула и села на сундук, стоящий позади. Татьяна не шелохнулась, все так же пристально глядя на Виталия.

– Но это было вчера, – возвысил голос Голицын. – Сегодня все иначе. Сегодня вы стали детьми невинно убиенного государя. И не просто убиенного – распятого. А со временем и очень скоро истинные подробности забудутся. Останется суть – распятие. К тому же одно к другому – палачи-то почти все лютеране, а то и католики. Значит, и гадать нечего – за веру муки принял. И на вас, соответственно, тоже падет отблеск славы будущего святого мученика.

– Полагаете, нам она нужна? – горько спросила Татьяна.

– Полагаю, вы бы очень дорого заплатили, чтобы он остался жив. Уверен. Но коль так случилось и ничего не изменить, было бы неправильно от нее отказываться. Потому что отныне вас не просто не дадут в обиду – костьми лягут, защищая. Чтоб и волоска с ваших голов не упало. Но это те, кто видел государя на кресте. Потому я и хотел, чтоб не только казаки из этой станицы готовы были жизнь ради вас положить. И не одно войско Оренбургское – вся Россия. Более того. Будь жив ваш батюшка, ни секунды не сомневаюсь, что он мой поступок непременно одобрил бы. И как знать, возможно, он еще подаст вам какой-нибудь знак.

Воцарилась пауза и в наступившей тишине за входной дверью вдруг раздалось негромкое покашливание. Голицыну оно показалось знакомым. Ну да, привык слышать во время бесед с бывшим царем. Точь-в-точь.

Но если он лишь недоуменно нахмурился, недоумевая, то сестры разом вздрогнули и испуганно переглянулись. Ольга, как более эмоциональная, вообще зажала рот руками, чтобы не закричать. Татьяна просто побледнела и перекрестилась.

Спустя всего несколько секунд выяснилось, что в сенцах стоял хозяин избы. Уточнить хотел насчет трапезы, не пора ли стол накрыть, чай голодные. А то, что его кашель оказался схож с романовским, простое совпадение. Словом, никакой мистики.

Но сестры отчего-то отнеслись к этому иначе, восприняв как Знак. Разубедить их Голицын не пытался. Зачем, коли на пользу. Более того, они в подробностях рассказали о случившемся Александре Федоровне, благодаря чему от повторного и, скорее всего, еще более неприятного разговора с нею Виталий оказался избавлен.

…А первым делом по прибытию в Верхнеуральск он ринулся на поиск газет. Плевать каких – кадетских, эсеровских, меньшевистских, большевистских. Разыскать удалось немного и весьма древних, но по счастью буквально накануне казаки повязали агитатора из числа посланных оренбургскими властями. У него-то и обнаружилась целая охапка пропагандистской литературы, в том числе и несколько экземпляров газеты «Правда». Увы, были они не очень свежие, даже позавчерашних не имелось, но Голицыну хватило и недельной давности.

Виталий аккуратно разложил их по датам, так, чтобы сверху оказались самые старые, и погрузился в чтение.

Глава 2. Газетные новости и не только

 Отставной поручик Сергей Павловский, находившийся внутри собора Воскресения Христова был терпелив и ждал долго. К сожалению, жилец одной из комнат в Смольном института под №86, окна которой были обращены к собору, появился очень поздно, когда стемнело.

Впрочем, это пустяки. И то, что он не удосужился подойти к окну, чтобы открыть форточку для свежего воздуха, его тоже не удручало. Вот вчера – да, поскольку штора на окне была задернута. Зато сегодня…. Савинков сдержал слово, каким-то образом исхитрившись помочь.

Кто ее отодвинул, поручик понятия не имел, да и ни к чему оно. Его дело – поймать в прорезь оптики вошедшего в комнату человека и тут уж не мешкать, иначе тот может задернуть их обратно.

Павловский взял в руки винтовку и бережно, одними подушечками пальцев, коснулся оптического прицела. Помнится, когда он на подмосковном стрельбище впервые посмотрел через нее, то обомлел – все как на ладони. И он в душе посетовал, что такой штуки с ним не было под Перемышлем и Львовом.

Сейчас тоже все как на ладони: и костюм с жилеткой, и галстук, и… ненавистное лицо того, по чьей милости два месяца назад погиб его юный брат, юнкер Николаевского инженерного училища.

Ага, дверь отворилась. Значит пришла пора расплаты.

Палец коснулся спускового крючка. Он поймал в перекрестье нужную точку – чуть правее второй пуговицы жилетки. Но тут на него нахлынули воспоминания о брате, умиравшем долго и мучительно. Большевики нарушили слово, пообещав жизнь, и расстреляли сдавшихся в плен в тот же день. Пуля попала юнкеру Павловскому в живот и его добивали штыками, неумело, но старательно тыча ими куда ни попадя. Позже, когда удалось забрать тело, на нем насчитали восемь ран, из них две в лицо, изуродованное до неузнаваемости. Паренька удалось признать лишь по приметной родинке на левом плече.

Сергей скрипнул зубами. В голове всплыло запоздалое предупреждение незнакомого штабс-капитана, учившего его на стрельбище особенностям обращения с новым оружием и вообще искусству стрельбы.

Первое он слушал внимательно, мотая на ус, второе не слушал вовсе. Но лишь поначалу. Затем понял, что как ни удивительно, даже он, бывалый фронтовик, и впрямь кое-чего не знает. И тогда он принялся старательно запоминать его слова.

– Расширение и сужение грудной клетки во время прицеливания вызывают вертикальное перемещение дула винтовки, – выдавал на-гора Голицын.

Да, элементарные азбучные истины, но куда деваться, если он понятия не имел, какие из них знакомы поручику и еще четырем стрелкам, а какие нет.

Кто-то из слушавших ехидно хмыкнул, выражая явное сомнение.

– Напрасно вы так, – упрекнул Виталий. – Смещение действительно практически незаметно человеческому глазу, но пуля уйдет мимо и вы не сможете поразите цель. Поэтому, когда все готово к стрельбе, надо сделать глубокий вдох, выдох и задержать дыхание. Ненадолго, секунд на 8-10.

– Да я могу и минуту не дышать, – похвастался сосед Павловского справа.

– Тогда могут последовать невольные подергивания мышц, а глаз утратит способность к фокусировке. В этом случае надо восстановить дыхание и вновь глубокий вдох, выдох и….

– И в воду, – последовал новый комментарий.

Но пока остальные иронизировали, отставной поручик мотал на ус. И помогло. Обогнал всех на зачетных, как назвал их штабс-капитан, стрельбах, после чего и получил взамен мосинки это чудо, которое у него сейчас в руках.

Правда с одним худо. Помнится, последнее, о чем его предупредил штабс-капитан, узнав о погибшем брате, не допускать ненависть в сердце во время стрельбы. Лишние чувства могут помешать целиться.

Тут увы, навряд ли получится. Учитывая, что ненависть не покидала его ни на минуту, лучше бы дал совет, как ее оттуда вырвать. Ну да ничего, как-нибудь и с нею не промажем.

Ствол винтовки, чуть дрогнув, еле заметно поднялся вверх и в перекрестье чудо-оптики оказалась вначале рыжеватая бородка, а затем широкий нос. Четыре глубоких вздоха и палец плавно потянул спусковой крючок.

Есть! Дело сделано. Или….

Сергей прищурился, пытаясь разглядеть, шевелится ли жертва, рухнувшая головой на письменный стол. Но в разбитое пулей окно ворвался ветер, принявшись трепать штору, и разглядеть ничего было нельзя. А тут раздался выстрел по соседству. Тело еле заметно вздрогнуло и вновь осталось лежать неподвижно.

Можно было прибирать за собой и уходить, но вместо этого он, припомнив изуродованное лицо брата, скрипнул зубами и вновь прильнул к оптике, ловя в прицел лежащую на столе голову.

– Для надежности, – еле слышно пробурчал Павловский, как бы оправдываясь, и снова нажал на спусковой крючок.

«За две штыковых в лицо – две пулевых в рожу, – удовлетворенно кивнул он. – Теперь квиты»….

    Из передовицы газеты «Правда» от 5-го февраля 1918 года. «Подлая рука презренного наймита безжалостно вырвала из рядов непоколебимых борцов за счастье угнетенных народов всех стран великого вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ульянова-Ленина.

    Проклятые черные убийцы сделали свое гнусное бесчеловечное деяние, но не успели полностью замести следы – винтовку спустя несколько часов обнаружили спрятанной в соборе Воскресения Христова. Судя по стране-изготовителю следователи ВЧК сразу определили, что внешний враг не дремлет.

    Кайзеру Вильгельму мало русской крови, пролитой его солдатами за четыре года войны – он жаждет еще. Что ж, не пройдет и нескольких дней, как пролетариат России заставит негодяя захлебнуться ею, но немецкой.

    И пусть не ликуют враги пролетариата внутри страны! Судя по исчезновению ряда бывших великих князей Романовых из Петрограда, вполне понятно, с кем снюхались убийцы, присланные кайзером. Но мы в ответ на вражеский террор объявляем свой, революционный. Смерть всем врагам Советской власти! И пусть никто из них не ждет пощады!

* * *

Задание было не из сложных. На фронте доводилось принимать участие в передрягах поопаснее. А тут…. Ладно если б охрану выставили, так ведь ни единой души поблизости. Михаил Шаламов посмотрел на увесистые ящики с динамитом и укоризненно покачал головой – сказывалась рачительная крестьянская натура. Ну куда столько взрывчатки? Не на один – на три моста хватило бы. И с лихвой.

Ну да ладно, все равно с собой не возьмешь, и он аккуратно поджег длинный пятиметровый бикфордов шнур.

Кажется все. Спохватившись, он рысцой устремился в сторону пригорка, за которым его поджидали спутники с санями. Добраться до них не успел – сзади так ахнуло, что его толкнуло в спину и шапка слетела с его головы. Уши заложило.

Оглянувшись, он по хозяйски оценил разрушения. А и впрямь хорошо получилось. Три пролета как корова языком слизала.

– Порядок, – все так же степенно кивнул Шаламов, вставая и направляясь дальше.

По пути, вспомнив, снял с пояса флягу. Ее было тоже жалко. Вещь хорошая и в хозяйстве сгодилась бы. Не новая, конечно, вон и нацарапано чего-то не по нашенски, но прослужить могла бы еще долго. Опять же орел симпатичный вытиснен. Не двуглавый, конечно, но тоже ничего.

Однако, коль полковник Бредис строго-настрого наказал оставить ее подле моста, видно нужно для чего-то. Разве что….

Он взболтнул флягу. Послышалось приятное булькание. Не удержался, сделал пару глоточков за то, что все позади и сработано как надо. Пара незаметно превратилась в пяток. Но до конца нарушать распоряжение полковника не стал – скрепя сердце оставил на донышке. Занюхав рукавом, он бросил флягу, так чтоб можно было заметить издали.

Шел Шаламов к поджидавшим его на санях товарищам намеренно неспешно, вперевалочку, насвистывая «Прощание славянки». Дойдя, он молча плюхнулся на солому, наслаждаясь знакомым с детства и таким уютным домашним запахом. Отвык, признаться. Но ничего – теперь уж скоро.

– Трогай, – отдал он наконец команду.

– Как мыслишь, Михайла, не обманут с двойным паем на землю? – поинтересовался у него в пути возница.

Выдержав для солидности паузу, Шаламов степенно ответил:

– Я Фридриха Андреича не первый год знаю. Это тебе не какие-то там большевики, кайзером купленные, у которых ни стыда, ни совести не осталось. Бредис – человек-кремень. Ежели чего посулил, беспременно сполнит.

– А там как? – кивнул возница в сторону пригорка, скрывавшего от них искореженные останки моста.

– Спроворил как надо, – горделиво сообщил Шаламов. – Такое раньше чем за полгода не починишь, пупок развяжется. Стало быть до осени мы большевичкам путь в Россию затворили, – и бодро подмигнул вознице. – Тока о двойном пае рано пока думать. Забыл, что нам в Питер заглянуть надоть, чтоб слушок пустить? А уж опосля можно и домой….

    Из газеты «Правда» от 6-го февраля 1918 года. Немецкая военщина, подло нарушив договоренности о перемирии, без объявления о возобновлении военных действий начала наступление, одновременно приступив к подлым диверсиям – взрывам железнодорожных мостов поблизости от революционного Петрограда. Но все взорвать не удалось, а со стороны Финляндии они и вовсе не успели разрушить ни одного. Теперь же, когда их охрана находится в надежных руках отрядов красногвардейцев, новых диверсий и вовсе опасаться нечего. И если еще вчера были какие-то сомнения, то сегодня стало окончательно ясно, кто стоит за спинами убийц вождя мирового пролетариата.

* * *

Тайник оставался нетронутым. Достав из него футляр от скрипки, Павловский открыл замочки и бережно развернул мешковину, в которую заботливо укутал чудо-винтовку. Как и следовало ожидать, с нею все было в порядке.

Вообще-то в целях обеспечения безопасности стрелка, выбор подходящего объекта, откуда удобнее всего вести прицельный огонь, равно как и доставка туда винтовки, была возложена на плечи другого человека. Чтоб не примелькался один и тот же – могут заподозрить. Но Павловского пробирала дрожь при одной мысли, что кто-то коснется ее. Или пускай даже футляра, где она находится – все равно. Тем более, она была обещана Сергею самим Савинковым.

– Вообще-то дареное не дарят, – поначалу неуверенно протянул Борис Викторович в ответ на просьбу Павловского наградить его за успешное выполнение задания винтовкой. Однако, посмотрев на его умоляющие глаза, смягчился. – Ладно, поступим так. Сработаешь с тем же успехом, как в первый раз, и…, – для вящего эффекта он выдержал паузу и продолжил, – и будем считать, что я передаю ее тебе в вечное пользование. Пойдет? Вот и договорились. Только имей ввиду, Марине в лоб, как Кудрявому, не целься. Лучше в сердце. Так надежнее. И еще одно. Если увидишь, что товарищи в Иуду не попали, у них-то мосинки, могут и промахнуться, подстрахуй.

Прибыв на место и устроившись в слуховом оконце, Сергей ласково провел рукой по стволу, шепнув, как бы поясняя:

– За брата мы с тобой рассчитались сполна, но у него знаешь сколько друзей было. И все вместе с ним полегли. Непорядок. Надо и за них должок взять. Так что ты уж смотри, не подведи меня….

Сработал он, как потребовал Савинков, надежно. Дистанция до места похорон на Марсовом поле оказалась изрядной, саженей триста, но чудо-оптика не подвела. Да и денек выдался на загляденье, ни облачка, ни ветерка.

Дождавшись выстрела напарника, расположившегося неподалеку и, увидев, как рухнул оратор в пенсне, он выстрелил в грудь Марины, стоящего у гроба.

Получалось, подстраховка не требуется, но указательный палец продолжал зудеть, и он решил перевыполнить план. Так, на всякий случай. Чтоб впоследствии Борис Викторович точно не передумал начет передачи чудо-винтовки в вечное пользование.

И Павловский снял какого-то низенького усача, стоящего поблизости от гроба и так удобно застывшего в оцепенении. Тут же, рядышком с ним, еще одного. Уж больно удобно было целиться – темное пальто оказалось просто идеальной мишенью.

В азарте хотел уложить еще парочку: в черной куртке и рядом с ним, с пышной кудрявой шевелюрой, благо, громадная толпа судорожно заметалась, очумев от ужаса, но вовремя остановил себя: «Бог любит троицу». К тому же черная куртка оказалась в следующее мгновение закрыта мечущимися, а кудрявый и вовсе, присев на корточки, стремительно метнулся под гроб.

    Из газеты «Правда» от 8-го февраля 1918 года. Не успела стихнуть боль от жгучей кровоточащей раны, нанесенной русской революции, как последовала новая, поразив революцию в самое сердце. Пуля настигла Льва Давыдовича Троцкого во время его пламенной речи на митинге подле гроба В.И. Ульянова-Ленина. Вместе с ним погибли стоящие в почетном карауле председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский, нарком по делам национальностей И.В. Джугашвили (Сталин) и Л.Б. Каменев (Розенфельд). Чудом уцелели председатель ВЦИК Я.М. Свердлов и глава Петроградской организации РСДРП(б) Г.Е. Зиновьев (Радомысльский). Как видно, для убийц не осталось ничего святого, если они не погнушались воспользоваться для своего злодеяния траурной церемонией. Но обезглавить русскую революцию не выйдет. Пролетариат так просто не сдается.

    Трудящиеся, настал час, когда мы должны уничтожить буржуазию, если мы не хотим, чтобы буржуазия уничтожила нас. Наши города должны быть беспощадно очищены от буржуазной гнили. Все эти господа, кто представляет опасность для революционного класса, будут беспощадно уничтожены. Гимном рабочего класса отныне будет песнь ненависти и мести!»

    В том же номере. Из заявления блока «левых коммунистов». Жизнь сама подтвердила правоту нашего блока. Теперь и все остальные товарищи из ЦК, ранее несогласные с нами, воочию убедились, что с кайзеровской Германией нельзя заключать мира. Мы говорим: нет им прощения и ни о каком даже временном соглашении теперь не может быть и речи. Когда мы дойдем до Берлина, где нас вне всякого сомнения уже будет с нетерпением ждать восставший немецкий пролетариат, мы учиним самый суровый суд как над самим Вильгельмом, так и над его кровавыми прислужниками. Никакой пощады кровожадным тиранам не будет! Под материалом проставлено более двадцати фамилий.

* * *

– И последнее, что я хотел попросить перед вашим отъездом в Петроград. Вот этот текст желательно каким-то образом сразу после покушений опубликовать в газете «Правда», – и Голицын протянул два исписанных листка Савинкову. – Поверьте, это очень важно.

Борис Викторович бегло пробежался по ним глазами, нахмурился и принялся читать сначала, но куда внимательнее. Закончив чтение, он недоуменно уставился на Виталия.

– Позвольте, но как же так? Вначале вы подробнейшим образом инструктируете Бредиса, как наиболее эффективно распускать среди населения Петрограда слухи, дабы повергнуть их в панику и вынудить на массовое выступление против большевиков. А теперь я читаю по сути их опровержение. Притом почти официальное, учитывая статус сей мерзкой газетенки. Извольте изъясниться.

– В этом-то и весь цимус, как любит говорить любезнейший Александр Абрамович, – усмехнулся Голицын. – Насколько мне известно, обыватели «Правде» практически не верят. И обоснованно. Примеров лжи этой газетенки за один последний месяц можно насчитать не меньше десятка. Я имею откровенного вранья, которое бросается в глаза. Достаточно вспомнить, что они понаписывали о расстреле мирной демонстрации в поддержку Учредительного собрания. Даже Горький и то возмутился наглостью их бесстыжей брехни. Значит, и это сообщение жители Петрограда поймут с точностью до наоборот. Раз сказано «да», значит на самом деле «нет» и так далее. Думаю, даже пролетариат возмутится, прочитав ложь про количество рабочих, ушедших на фронт.

– А если все-таки поверят?

– Один из десяти, не больше. Ничего страшного, остальные девять его живенько разубедят. Да сами же путиловцы в конце концов. Сомневаюсь, что у них на заводе вообще имеется столько рабочих. И еще одно, – и в руки Савинкова перекочевал небольшой плотный конверт.

Тот извлек из него пачку газетных вырезок с фотографиями и недоуменно уставился на них.

– Все из числа большевистского руководства, – пояснил Голицын.

– А вот эти пометки со стрелками зачем? «В этого не стрелять», «Этого ни в коем случае не трогать» и так далее. Они что означают?

– Инструкция для стрелка, который должен оставить «немецкий след» во время второго экса, на похоронах.

– Полагаете, у него будет время для сортировки фотографий?

– Полагаю, не будет. Но ему даже глядеть на них не надо. Главное, заранее, еще до стрельбы, оставить конверт недалеко от винтовки. Торопился убежать, вот впопыхах и обронил. Для достоверности можно его слегка вмять в грязь, оставив на нем отпечаток сапога.

– Но непонятно, почему….

– Чтобы точно такой же вопрос задали помеченным прочие соратники по борьбе за народное счастье. Полагаю, определенные сомнения у них зародятся. А там как знать – может и обвинения, – и Голицын с улыбкой процитировал: – «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет…. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его?»

– Ах вон как, – протянул Савинков и уважительно посмотрел на Голицына. – Хитро закручено, ничего не скажешь. Вы, господин штабс-капитан и впрямь словно потомок иезуитов. То-то я вижу, вас история этого ордена увлекает. Как ни посмотрю, а книжица сиреневая вечно у вас открыта, притом всегда на разных страницах. Штудируете, значит. И как я погляжу, успешно. Ну-ну….

– Стараюсь.

– А знаете, если все пойдет, как запланировано и мы выгоним большевиков из столицы, вас с вашим умом ждет великое будущее, – задумчиво сообщил он. – Что-то вроде помощника военного министра. Или вы, хитрец эдакий, наметили для себя нечто повыше?

Губы Савинкова растянулись в деревянной неживой и насквозь фальшивой улыбке, а глаза настойчиво буравили Виталия. Ну да, конкурент. А учитывая кучу новых идей – конкурент опасный.

– Не гожусь, – поспешил разубедить его Голицын. – Я ж всего-навсего тактик, а не стратег, как вы. А кроме того, поверьте, спасать гораздо интереснее нежели убивать.

– Спасать? – настороженно уставился он на Виталия. – Кого?

– Например, Россию, – нашелся Голицын.

 

    Из газеты «Правда» от 10-го февраля 1918 года. Опровержение. Паникеры и трусы отчего-то решили, будто имеющихся на складах продовольственных запасов хватит жителям города всего на шесть дней, а подвоза новых в ближайшие месяцы не будет по причине взорванных мостов.


 
Узнать больше Внимание! Вы скачиваете отрывок, разрешенный законодательством и правообладателем (не более 20% текста). После ознакомления вам будет предложено перейти на сайт правообладателя и приобрести полную версию произведения. Купить бумажную книгу
5.0/1
Категория: Альтернативная история | Просмотров: 106 | Добавил: admin | Теги: Король умер, Серый ангел 3, Валерий Елманов, Да здравствует король
Всего комментариев: 0
avatar
Вверх