Сергей Бутко. Доброволец. Запах грядущей войны
Сергей Бутко
Доброволец. Запах грядущей войны
новинка
Продолжение романа "Доброволец. На великой войне". Побывав на полях сражений Первой мировой, наш современник Михаил Крынников вновь оказывается в ином времени, столкнувшись там с неожиданными затруднениями, противодействием и откровенными анахронизмами. Россия середины девятнадцатого века, подходит к концу царствование императора Николая I. В воздухе витает отчетливый запах грядущей большой войны, которую позже назовут "Крымской", хотя боевые действия будут вестись даже на Камчатке. Но готова ли к ней страна, ее армия и флот, экономика и промышленность? Готово ли к ней руководство? Сможет ли всего один человек, доброволец Крынников, сдвинуть с места неповоротливую махину Российской империи, чтобы изменить печальный итог будущей войны?
Серия: Героическая фантастика. Только новинки!
Издательство: Издательство "Эксмо"
ISBN: 978-5-04-122853-8
Возрастное ограничение: 16+
Кол-во страниц: 352
Вторая книга цикла Доброволец
Содержание Цикла
Литрес
1 книга
Доброволец. Запах грядущей войны
Часть 1
Глава 1
– К уда тебя на сей раз несет, Радж Капур неугомонный?
— Куда? Ну, допустим… в сверсекретный правительственный бункер. Похожу, посмотрю, статейку напишу.
— Вот как. А пропуск у тебя есть? Там, насколько я понимаю, без пропуска делать нечего.
— Может, обойдусь без дотошной канцелярии. Пропуск ведь оформлять надо, а свободного времени у меня немного.
— Ну почему же, почему же? Например, коллега твой Коля время очень даже нашел на оформление…»
Вот ведь вредный старикан. Любит дядя Дима иной раз позлорадствовать, повспоминать о моих профессиональных промахах и упущениях. Ну, было дело, удалось в 2012 году Кольке Икоркину сутки провести в настоящем практически секретном бункере, когда некоторая часть населения многострадального земного шара бесилась по поводу теперь уже прошедшего двадцать первого декабря. Бесилась, в календарь майя тыкала, конца света ждала. Эка невидаль! Зато я почти за три месяца до псевдоапокалипсиса на двухсотлетии Бородинского сражения побывал и множеством впечатлений запасся, которые впоследствии не раз обсуждал с дядей Димой. Он у меня читатель со стажем. Если попадает к нему в руки свежий номер нашей «Утренней строки», то проштудирует он его, что называется, от и до, обязательно запомнив самое интересное. Иначе и быть не может; все-таки в газете корреспондентом работает его племянник Михаил Крынников, то есть я.
Как вы уже знаете, работа у меня исключительно интересная и примечательная, прежде всего по части открытий. А уж мне с моим авантюрным характером скучать не приходится на ней никогда. Все как в одном старом, но хорошем кино про двух шалопаев-школьников:
Приключения, приключения. Львы спускаются к водопою. Что-то снова запахло штормом. Шпаги наголо, господа!1
Что ни говори, а с приключениями я не расстаюсь никогда. Это Колька у нас тяжелый на подъем домосед. Из своей берлоги лишний раз высовываться не любит и дальше Москвы не бывал. А я, если на- до, весь мир объездить могу.
Правда, незадолго до ставшей для меня судьбоносной темы «поездка к реконструкторам» путешествовать в самое ближайшее время мне решительно никуда не хотелось. И дело тут не только в домашних хлопотах, но и в неугомонном дяде Диме. Си- дел бы себе тихо. Так нет же, узнал про мою предстоящую поездку, примчался, начал расспрашивать, выведывать секретную информацию, словно Штирлиц заправский. А после, так и не добившись вразумительного ответа, решил уже своими планами со мной поделиться:
«— А я в Крым собираюсь съездить на недельку.
— Чего ты там не видел?
— Там тепло, там яблоки. И к тому же все, буквально все пропитано строками Льва Николаевича…»
После этих слов мой дядя, почти как по другому классику, «не в шутку занемог» и, очутившись в объятиях очередного литературного приступа (с ним такое иногда случается), принялся цитировать текст из школьной программы:
«Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-горою; темно-синяя поверхность моря сбросила с себя уже сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском…» (1)
Хоть и не особо мне нравится сей бородатый столп отечественной и мировой литературы, все же в ту минуту я на несколько мгновений представил себя бредущим по улицам героического города во время Первой его обороны2. Ну или, на худой конец, просто побывавшим в той далекой эпохе, ощутившим ее дух, размах, биение.
Представил, а теперь с полной уверенностью могу сказать и себе, и вам: «Люди! Будьте осторожны в своих мыслях и желаниях — вдруг исполнятся…»
1 Песня «Приключения», музыка Т. Островской, слова В. Аленикова.
(1) Л. Н. Толстой. «Севастопольские рассказы».
2 349-дневную оборону русскими войсками Севастополя во время Крымской войны (1853–1856) называют так- же Первой обороной Севастополя, в отличие от обороны города в 1941–1942 гг. в ходе Великой Отечественной войны.
* * *
— …Ну же, ну же! Я, право, начинаю скучать от столь вялой беседы!
— Извольте, развеселю!
Тонкая, но прочная металлическая полоса с шипением рассекла воздух, хищной змеей метнувшись вперед в очередном выпаде. Слишком поздно. Раз- дался звон металла о металл, послуживший сигналом начала. Снова выпад, сменившийся затем теснением. Финт, еще один. И опять победитель не выявлен.
— У-у-ух! Вдарил знатно своим прутом! Аж искры посыпались во все стороны!
— Их благородие сегодня что-то лютует. Аль не выспался после вчерашней трепки?
— Может, и не выспался. Кто его знает. Такой уж мой барин…
Зрители потихоньку переговаривались, с интересом глядя на то, как поединщики яростно обрушивают друг на друга все новые и новые порции ударов, надеясь найти долгожданную брешь в обороне и довершить бой. У одного из них это наконец- то получилось. Ловким, многократно отработанным приемом оружие выбито из руки противника, и схватка кончена. Аплодисменты с одобрительны- ми возгласами, салютации, поклоны, и вот победитель на время остается в одиночестве, прерванном затем новым собеседником. Но на сей раз спор сугубо мирный:
— …И что же, по-вашему, нужно для написания хорошего романа?
— Все правила тут заключаются в том, что так как роман есть картина человеческой жизни, то в нем должна быть представлена жизнь, как она есть, характеры должны быть не эксцентрические, приключения не чудесные, а главное, автор должен со всею возможною верностью представить развитие и фазы простых и всем знакомых страстей так, что- бы роман его был понятен всякому и казался читателю как бы воспоминанием, поверкою или истолкованием его собственной жизни, его собственных чувств и мыслей.
— А вот мне думается, кроме всего этого нужна еще и кипучая сила, присущая молодым.
— Не соглашусь. Что есть молодость? Молодость — время бестолковое. Она неуравновешенна, несправедлива, неблагодарна. Сколько у молодых диких идей, спеси, сомнения! У них что ни день, то новые прожекты и изобретения, открытия давно открытого. Ох уж эти молодые люди! Пьяные сердцем и нетрезвые умом, но во всем и всюду лезущие в учителя.
— Однако ж каждому взрослому человеку, как и всему человечеству, до слез не хочется взрослеть.
— Верно. И не потому ли всякий зрелый муж вздыхает у камина втихомолку: «О, как бы мне остаться навсегда молодым?» Помнит он и свои стихи, написанные в юности, а самого уж лета к суровой прозе клонят… Вот и мне уж сорок, а грусть по былому все чаще и чаще душу томит…
— Полно вам, Иван Александрович. Не кручиньтесь о прошедших годах. Давайте лучше продолжим наши занятия. Я, как видите, пока освободился, а ветер, кажется, сделался слабым, бом-брамсельным и более препятствовать не станет.
— И в самом деле погода подходящая… — Мой собеседник, секретарь адмирала Путятина, коллежский асессор, а по совместительству еще и будущий классик русской литературы Иван Александрович Гончаров — автор «Обыкновенной истории», «Обломова», «Обрыва» и еще некоторых менее известных произведений — оторвал руку от фальшборта (1) военного фрегата «Паллада», уже начавшего свое долгое кругосветное плавание от Петербурга к берегам Японии.
— Мне нужно переодеться, — принц де Лень 2 перешел на французский и, закутавшись в короткое пальто, придерживая цилиндр, направился в каюту.
— Не задерживайтесь, — бросил ему вслед отставной подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Михаил Юрьевич Лермонтов, уж два года как сменивший военный мундир на статское платье. Еще один знаменитый писатель и поэт, чье творчество мне, разумеется, тоже знакомо, постоял с полминуты на прежнем месте, облокотившись на фальшборт локтями и глядя вдаль на безбрежный морской горизонт, а после начал насвистывать пе- сенную вариацию своей «Уланши» — дерзкого, хулиганского, наполненного матюками стиха. Вовремя спохватился и бросил это занятие. Есть морская примета, что свистом на палубе с легкостью можно нагнать шторм, а такие сюрпризы никому на «Пал- ладе» не надобны.
— Как все строго на воде, — с грустью заметил
Лермонтов. — И грустно…
1 Объяснение этого и последующих морских терминов и названий, встречающихся в книге, см. в Приложении.
2 «Принц де Лень», или просто «де Лень», — салонное прозвище И. А. Гончарова. Сам писатель прозвище это принял без возражения и иной раз подписывал свои письма: «Гончаров, иначе принц де Лень».
А уж мне-то как грустно, тезка мой известнейший. Не передать словами. Это неунывающему барону Мюнхгаузену хорошо. У него безвыходных положений не бывает, а у меня?
У меня один в один, как у вас, Михаил Юрьевич:
Отворите мне темницу, Дайте мне сиянье дня, Черноглазую девицу, Черногривого коня!1
Вот только в отличие от лермонтовского узника вокруг меня отнюдь не голые стены, тускло освещаемые лучом лампады. Нет в моей «темнице» и двери, за которой в ночной тишине звучномерными шага- ми ходит безответный часовой. Есть лишь неопределенность. И она бесит, сводит с ума!..
Наверняка, узнав о моем положении, какой-ни- будь биограф, литературовед, а то и просто рядовой историк негодующе воскликнет: «Что?! Лермонтов?! Бред! Никогда он не был отставным под- полковником! Его вообще тут не должно быть в принципе!..»
Спорить не берусь, но факт остается фактом. И не отвертишься от него. Товарищ Штерн из своей хроно-петли отправил меня в еще одну, скажем так, уже добровольную командировку во времени, которая должна завершиться долгожданным возвращением домой. Вот только, как мне кажется, что-то профессор там напутал с «маршрутным листом». Вроде бы обещание не забрасывать к динозаврам выполнил, а с остальными договоренностями пока проблема…
Не знаю только, какой у нее масштаб. Большой или не очень?
1 Лермонтов М. Ю. «Узник».
Глава 2
Надевали ли вы когда-нибудь очки виртуальной реальности, садясь в кресло, оснащенное для пущей убедительности всякими три и более D-эффектами? Я пару раз надевал, катаясь на вагонетке в затерян- ном среди джунглей «Храме судьбы» или налетая на всевозможных вампиров и призраков в кишащем нечистью трансильванском замке. Та еще забава техническая. Удобно, безопасно и в любую минуту можно прекратить сеанс.
Но так было раньше в одном из городских парков Нижнего Новгорода, куда я с семьей ездил на выходные. Теперь же все иначе. Теперь я участник ка- кого-то в высшей степени неожиданного для меня и невесть кем задуманного «аттракциона». Начался он со все той же кромешной темноты, пленником которой я стал сразу же после того, как Штерн далеко не милостиво выпроводил меня вон из тела своего злобного внучка, ткнув в шею оголенными про- водами. Вас током когда-нибудь било? А уж меня-то как шандарахнуло. Словами не передать, до чего же неприятно. В результате — черная пропасть, резкий рывок и тьма рассеивается, чтобы явить мне новые чудеса и новую реальность. Перескочил так и я в очередное прошлое, отчасти похожее на все ту же до скрежета зубовного знакомую мне царскую Россию. А точнее, в Россию второй половины девятнадцатого века. А еще точнее, в октябрь тысяча восемьсот пятьдесят второго года. Вот свезло так свезло вам, Михаил Иванович. Эпоху последнего русского императора Николая Второго вы уже видели, теперь из- вольте лицезреть эпоху его «незабвенного»1 прадеда
1 Именно так в народе называли императора Николая I (1796–1855).
Николая Первого, иначе именуемую «николаевское время».
Что я знаю о нем? Если не считать школьных уро- ков истории и литературы (декабристы, Третье От- деление, Пушкин, вальсы Шуберта, хруст французской булки и прочее, прочее, прочее), то из относительно недавнего исторического ликбеза можно припомнить разговор двух стариков, ехавших вместе со мной и Бакуниными в электричке от Москвы до Тучкова. Я их почему-то прозвал Бобчинским и Добчинским — болтают, как сороки, правда, не столь бестолково, как гоголевские городские помещики. И шибко ругаются:
«— …Незабвенный? Ха! Нет, Палкин, только Палкин. Забыть такого питона реакционного точно нельзя. Душил все и всюду, срубая любую голову, рискнувшую подняться выше царственного уровня. А началось удушение со льда Сенатской… Но это лишь кровавая прелюдия. Что же дальше?
— А дальше неустанная охота на говорунов, дерзких, ленивых и совершенно вредных, с помощью верных псов самодержавия, имена которым Бенкендорф и Дубельт. Поймают несчастного и ну тащить в свою контору у Цепного моста. Тащили, тащили, допрашивали, допрашивали, в Сибирь ссылали, в Петропавловку сажали, а хитрец Медокс все равно и ищеек, и царя вокруг носа обвел со своей придумкой 1. Но разве это открыло глаза Палкину на происходящее? Нет! Он заглядывал в «Свод» Боровкова (1), а у самого под носом творился бардак.
— Воевал незабвенный тоже не ахти. С Перси- ей сначала подрался — мир праху твоему, невинно убиенный Александр Сергеевич2. После с Турцией очередная склока у него вышла. В Кавказе завяз. Польшу в крови утопил3. Венгерский поход4 зате- ял во спасение Габсбургов, которые впоследствии предательски всадили нам нож в спину во времена Крымской кампании1. И все это с солдатами, вооруженными гладкоствольными, старыми, рас- стрелянными, разбитыми, ржавыми внутри, чи- щенными кирпичом вопреки предупреждению Левши ружьями…»
И т. д. и т. п. Слушайте, Михаил Иванович, критику «николаевского времени» и запоминайте — авось пригодится.
Может, и пригодится, а пока…
Пока положение следующее. Я, словно некий астральный придаток-квартирант, «подселен» в тело Михаила Юрьевича Лермонтова. Уже и не помню, сколько времени прошло с той поры, как я вижу его глазами, слышу его ушами, чувствую все то же, что и чувствует он, но при этом остаюсь безвольным и бесплотным наблюдателем, абсолютно не способным влиять на происходящее.
Пытаюсь освободиться, вырваться!.. Получается плохо.
Скверные ощущения. Как будто бултыхаешься в большом невидимом «пузыре». Ты подплываешь к краям, пробуешь руками продавить преграду, нарываешься на болезненный укол и отлетаешь к центру.
«Не шали, — слышу я раз за разом чей-то шелестящий голос, идущий словно отовсюду. — Накажу…»
(1) Речь идет о мифическом заговоре уже сосланных в Сибирь декабристов (т. н. «Союз Великого Дела»), «разоблачен- ном» авантюристом Романом Медоксом в 1833 году. Стал одной из самых громких авантюр не только царствования Николая I, но и всего XIX века.
1 Т. н. «Свод показаний членов злоумышленного общества». В самом начале своего царствования Николай I поручил правителю дел (секретарю) Следственного комитета о злоумышленных обществах А. Д. Боровкову обобщить все сказанное декабристами во время суда и следствия, касаемо «исправления дел в России». Было сделано извлечение из ответов С. Б. Батенкова, В. И. Штейнгеля, А. А. Бестужева, П. И. Пестеля. «Свод» был представлен императору 6 декабря 1827 года.
2 Речь идет о русском дипломате, поэте, драматурге А. С. Грибоедове (1795–1829). Был известен тем, что твердо отстаивал интересы России на дипломатическом поприще. По окончании русско-персидской войны 1826–1828 гг. до- бился выгодного для России «Туркманчайского договора», что вызвало недовольство не только в Персии, но и в Англии, которой мир между Персией и Россией был невыгоден. В отместку английские агенты начали готовить провокацию. Следствием ее стало почти поголовное истребление русских в посольстве в результате акции мусульманских фанатиков. В числе погибших оказался и Грибоедов.
3 Имеется в виду Польское восстание 1830–1831 гг. — восстание против власти Российской империи на территории Царства Польского, Северо-Западного края и Правобережной Украины. Было подавлено русскими войсками.
4 Речь идет о походе русских войск под командованием генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича, направленных Николаем I в помощь Австрийской империи на подавление венгерской революции 1848–1849 гг. Вступление Рос- сии в борьбу на стороне контрреволюционных сил привело к неминуемому поражению Венгрии.
1 В самом начале Крымской войны Николай I был уверен в поддержке Австрийской империи, однако надеждам этим не суждено было сбыться. Несмотря на то что Австрийская империя не вступила в конфликт на стороне антироссийских сил, ее положение по отношению к России было враждебным. Николай впоследствии с горечью заметил:
«Самым глупым из польских королей был Ян Собесский, а самым глупым из русских императоров — я. Собесский — потому, что спас Австрию от турок в 1683-м, а я — потому, что спас ее от венгров в 1848-м».
Комментарии (0)