За власть Советов!

Глава 1. Пробуждение

Сердце остановилось. Андрей Николаевич Котов, доктор физико-математических наук, лауреат Государственной премии, ясно это осознал. Не было ни боли, ни страха — лишь нарастающий звон в ушах и медленно сужающийся туннель света. Восемьдесят пять лет остались позади. Славная жизнь, полная формул, транзисторов, расчетов первых ЭВМ и горького осознания того, как великая страна в девяностых рухнула в небытие.

Темнота.

А затем — резкий запах дешевой махорки, карболки и немытых тел ударил в нос. Андрей Николаевич судорожно втянул воздух и закашлялся. Лёгкие, которые секунду назад отказывались работать, вдруг жадно, по-молодецки, впитали кислород. Он резко сел.

Голова кружилась. Вокруг стоял гул голосов, кто-то грязно ругался, звенела посуда. Котов открыл глаза и остолбенел. Вместо белого потолка спецбольницы академиков он увидел почерневшие от копоти доски. Вместо писка кардиомонитора в уши бил многоголосый бас.

Он сидел на жесткой койке, укрытый серым, колючим сукном шинели. Подняв руки, Андрей Николаевич замер. Это были не старческие, покрытые пигментными пятнами руки с артритными суставами. Это были руки молодого, невероятно сильного парня. Широкие запястья, мозоли, под рукавом полосатой тельняшки перекатывались тугие мышцы.

— Витька! Очухался, братишка? — раздался раскатистый голос над ухом.

Котов медленно повернул голову. Перед ним стоял широкоплечий матрос в расстегнутом бушлате, с перекошенной на затылок бескозыркой. Из-под неё блестели умные, пронзительные глаза. В этот момент в голове Андрея Николаевича словно лопнул нарыв. Чужая память хлынула в сознание обжигающим потоком.

Петроград. Осень семнадцатого. Керенский. Анархия. Центробалт. И лицо стоящего напротив матроса... Это же Анатолий. Родной брат. Толя Железняков.

— Толя... — хрипло произнес Андрей Николаевич чужим, глубоким голосом. — Какой сейчас день?

— Двадцать третье октября по старому стилю, Витька. Ты что, с койки рухнул и память отшибло? — брат хохотнул, но в глазах мелькнула тревога. — Вставай, анархия! В Смольном черт-те что творится, большевики воду мутят, говорят, восстание на носу. А ты дрыхнешь!

Двадцать третье октября тысяча девятьсот семнадцатого года. Тело Виктора Железнякова.

Математик внутри Котова мгновенно начал рассчитывать вероятности. До штурма Зимнего оставались считанные дни. До начала мясорубки Гражданской войны — месяцы. Знания целого века, знания об ошибках, терроре, триумфах и падении СССР сейчас находились в голове молодого матроса-анархиста.

Он сбросил сукно и спустил босые ноги на холодный пол казармы. Тело откликнулось пружинистой силой.

— Значит так, Толя, — сказал он, поднимаясь. Голос его прозвучал неожиданно властно, заставив старшего брата замолчать. — Бросай свои анархистские лозунги. Мне нужно в Смольный. Срочно. И не к кому-нибудь, а к Ленину.

Анатолий Железняков смотрел на брата, открыв рот. Это был его Витька, но смотрел он на него сейчас взглядом умудренного жизнью профессора, перед которым стоит нерадивый студент.

— К Ульянову? Спятил? Зачем он тебе сдался?

— Затем, Толя, — Андрей Николаевич затянул пояс на матросских штанах, — что история не терпит сослагательного наклонения, но если есть шанс сократить реку крови до ручейка... я этот шанс не упущу. Веди.