Глава 1

Глава 1

Создано с помощью нейросети

---

Семнадцатого января было — минус тридцать два.

Это я узнал утром от Артемия, который, ставя на стол поднос с чаем и прибором для бритья, отрапортовал по своей привычке — не спрошенный, по делу:

— Холодно, ваше высокопревосходительство. Тридцать два по Реомюру. На Амуре — туман от полыньи у быков моста, ходить нельзя — ослепнешь.

— Спасибо, Артемий.

— И ещё. Соломин Григорий Афанасьевич уже в канцелярии. С шести часов.

— Это мы знаем. Он раньше нас всегда.

Артемий улыбнулся. Чай был — крепкий, как я просил, с долькой лимона. Лимоны в Хабаровске зимой стоят дорого: их везут из Владивостока через Никольск-Уссурийский, и ко мне на стол они доходят зеленовато-желтоватыми, почти неузнаваемыми. Но Соломин — где-то их находил. У него на это была своя сеть.

Я выпил полстакана горячим, поставил.

— Что в почте?

— Не знаю, ваше высокопревосходительство. Соломин ничего не сказал. Сказал только — телеграмма от Чичагова есть. И пакет от Бачурина, с какими-то картами.

— Карты подождут. Телеграмму — сейчас.

Артемий вышел.

Я отодвинул поднос, накинул на плечи стёганый домашний халат — синий, с чёрной оторочкой, который Феодосия Сергеевна сшила мне ещё к Рождеству девятьсот первого, и который теперь начал вытираться на локтях. Менять не хотелось — вещь была обмятая, тёплая, своя. Подошёл к окну.

За окном — стояла тяжёлая, неподвижная, синеватая зимняя темнота. Небо начинало едва светлеть на востоке, над сопками за Амуром — серовато-жёлтой полосой, без всякой розы. На Алексеевской уже видны были редкие фонари у губернаторского дома, у соборной площади, у штаба. Ниже, к реке, всё стояло в плотном пару. Я знал — это пар над полыньёй у мостовых быков. Видел его из этого окна — все три зимы своей нынешней жизни.

Третья зима. Ровно три полных года, как я здесь.

Я поймал себя на этой мысли — спокойно, без всякого внутреннего возмущения. Три года. И эти три года — в моей теперешней голове — стояли — плотно, без зазоров. Я уже не делил жизнь на «до» и «после». Я её — вёл — одну, в двух телах, с двумя именами, на двух разных языках, в двух разных эпохах. И этот раздел во мне — давно не болел.

Болело — другое.

Десятого января, то есть семь дней назад, я получил от Соломина на стол сводку Чичагова за декабрь по корабельному составу японского флота. Сводка была сухая, в две страницы машинописного письма; Чичагов с прошлой осени стал готовить такие сводки в единой форме, помесячно, и присылать мне с курьером по тёплому каналу через Владивосток-Хабаровск. Это был — наш с ним негласный документ, который не шёл через канцелярию военного министерства и не ложился в петербургские архивы.

Из сводки было видно — японцы вошли в финальную фазу.

«Микаса» у Сасебо — в боевой подготовке, как и докладывал Чичагов седьмого. К нему — «Асахи», «Сикисима», «Хатсусе», «Фудзи», «Ясима». Шесть линейных кораблей первого ранга, из них два — английской постройки, спущенные на воду в девяносто девятом и тысяча девятисотом, с орудиями двенадцать дюймов. По крейсерам — «Идзумо», «Иватэ», «Адзума», «Якумо», «Токива», «Асама». Шесть броненосных. Дальше — лёгкие крейсера, миноносцы, по которым счёт у меня в голове терялся.

Я этих имён — не знал по моей советской памяти. Из имён Цусимы у меня в той голове остались — «Микаса» и в общем «японский флот, который был сильнее». Подробностей я не помнил никогда. Но картина — складывалась без подробностей. У японцев — была первоклассная эскадра: готовая, обстрелянная, с английскими комендорами в обучении, с японским характером в исполнении.

У нас — был Тихоокеанский флот в Порт-Артуре, формально сильный, фактически — ослабленный распылением сил между Балтикой и Тихим океаном, с устаревшими образцами стрельбы, с командой, не приспособленной к войне в этом театре, и с Алексеевым в наместниках.

Алексеев был — назначен наместником Дальнего Востока летом прошлого, тысяча девятьсот второго года. Это — реальная история, которую я знал по мемуарам ещё в той, советской жизни. Государь учредил наместничество, выделив Дальний Восток в отдельную административную единицу с прямым подчинением Петербургу. Наместником стал — Евгений Иванович Алексеев, в прошлом моряк, контр-адмирал, любимец двора, личный знакомый его величества. Человек — не худой, но и не глубокий. Вокруг Алексеева — стали кучковаться остатки безобразовского круга, полупридавленные, но не разогнанные. Через него — снова пошли частные предприятия в Корее: лесные концессии, разведка месторождений, всякая деятельность, которой следовало бы не быть.

Я в этом — был — отстранённой стороной. Моё генерал-губернаторство Приамурского края — наместничеству формально не подчинялось. У меня — был отдельный рескрипт государя от августа прошлого года, продливший мои полномочия до тысяча девятьсот седьмого с расширением. Любые «предприятия военного характера» на территории края — только через меня. Это — заслон, который я выстроил.

Но Корея — была вне моего края. Маньчжурия — формально тоже. И там — Алексеев работал с безобразовцами свободно, и я его — оттуда не выкуривал. Не успевал.

Я смотрел в темноту за окном и думал — годом раньше я бы на эту картину смотрел тяжелее. Сейчас — было — спокойнее. Я знал — войну не остановишь. Японцы решили — в столицах, во дворцах, в министерствах — и их там никто не остановит. Они придут — двадцать седьмого января тысяча девятьсот четвёртого. Может, чуть позже, с поправкой на то, что я уже немного ткань поменял, может, в марте. Но придут.

У меня — оставался год. Не весь — десять месяцев и десять дней до того срока, который я про себя назначил. К ноябрю — всё должно стоять на местах, без зазоров. С декабря — мы уже только ждём.

Я отошёл от окна. Сел к столу. Тряхнул колокольчик.

— Артемий. Я готов одеваться.

---

В кабинет я спустился к восьми.

Соломин — ждал у двери, как всегда, с тонкой папкой в правой руке и со стопкой свежеотточенных перьев в нагрудном кармане кителя. Он за эти три года почти не изменился: та же ровная седина на висках, тот же мягкий взгляд водянисто-голубых глаз, та же манера — стоять чуть в стороне от двери, не загораживая, дать пройти, поклониться сдержанно, без подобострастия.

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Григорий Афанасьевич. Что в почте?

— Телеграмма от Николая Михайловича. На столе.

— Так. Что ещё?

— Бачурин Иван Захарович привёз из поездки в Малышево — карты нанайских стойбищ по Анюю, с переписью. Просит пятнадцать минут вашего времени, когда удобно. Он у меня в третьем кабинете, греется.

— После Селиванова. Селиванов — во сколько?

— Условились на одиннадцать. Будет с планом по второму варианту.

— Хорошо. Что ещё?

— Северцов Сергей Андреевич — с Ворониным Яковом Тимофеевичем. С шести часов работают в малом кабинете. Я их без беспокойства оставил.

Я посмотрел на Соломина внимательно.

— Они с шести часов?

— С шести, ваше высокопревосходительство. Северцов так попросил вчера. Сказал — у Якова Тимофеевича утренние часы — самые ясные. Я приказал поставить им чай и не входить. Если — позволите.

Я кивнул. Соломин — на мгновение позволил себе тонкую улыбку, тут же её прибрал. Он очень хорошо понимал — что у меня в этом доме сейчас формируется. И он — это поощрял своим тихим способом.

— Григорий Афанасьевич. Через полчаса зайду к ним сам. Пока — телеграмма, и пока — почту разберём.

— Слушаюсь.

Он положил тонкую папку на стол, аккуратно отодвинул чернильницу к моему правому локтю, поправил на углу стола маленького бронзового льва — гродековского, моего, лежащего в полутораполужизнью на подушечке из зелёного сукна, — и вышел, прикрыв за собой дверь без всякого шума.

Я взял телеграмму.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, шестнадцатого января. Получено сообщение через консула в Нагасаки: пятнадцатого января из Сасебо вышла соединённая эскадра в составе шести броненосных и шести броненосных крейсеров с приданными миноносными дивизионами; учения проводятся западнее Цусимы, продолжительность объявлена две недели. Принимаются меры к получению дополнительных сведений. Подтвердить получение».

Я прочёл два раза.

Декабрьские учения у Сасебо — переросли в январские учения западнее Цусимы. То есть — у самого корейского пролива. То есть — у точки выхода нашей балтийской эскадры, если таковую — поведут.

Я взял перо. Написал ответ:

«Владивосток. Чичагову. Получено. Прошу — продолжать наблюдение в обыкновенном порядке. Особо — отслеживать выход и возврат соединений. Дополнительно — прошу через консулов в Нагасаки и Хакодате собрать сведения о приёмке угля и боеприпасов в названный период. Доклад — еженедельно. Гродеков».

Положил перо. Перечитал. Подержал.

Вызвал Артемия:

— На телеграф. Соломину пусть зашифруют по нашему ключу с Николаем Михайловичем.

Артемий молча принял лист, унёс.

Я остался один в кабинете.

Восемь утра. Темнота за окном начинала рассеиваться — серый, ватный, неподвижный зимний рассвет. На улице — никого, только дым над печными трубами стоял прямо, как столбы. Слышно было — где-то далеко, в стороне Хабаровских высот, звякнул колокол ранней обедни.

Я подвинул к себе лежавшую на столе папку с обыкновенной утренней почтой — два прошения от вдов офицеров о пенсиях, представление от штаба Уссурийского казачьего войска о наградном списке за нижний девятьсот второй год, докладная от хабаровского полицмейстера о порядке в новогоднюю ночь («происшествий значительных не было, кроме шести случаев бытовых драк и одного — ножевого ранения у трактира Богомолова на Барановской»), — и принялся за работу.

Утро шло — обыкновенно. По уставу. По кругу. Я уже знал каждый из этих жанров наизусть. Знал, какой формулой ответить на представление. Знал, какую резолюцию написать на прошение вдовы. Знал, как назначить расследование по ножевому, не назначив его шумно. У меня в голове за три года — выстроилась — машина, которая работала ровно, без сбоев, и в большую часть утра я работал — почти не думая, просто — пропуская через себя бумагу, как мельница пропускает зерно.

Это мне — нравилось.

Это было — то самое — спокойствие, которое я в моей советской жизни знал в самые последние месяцы перед девяностым третьим годом, когда я ещё командовал частями и ещё знал, что я делаю и зачем. Спокойствие занятого человека. Спокойствие — у которого работа.

К десяти я был — на половине стопки. Соломин принёс ещё чая. Я попросил передвинуть приём Бачурина на завтра — у меня после Селиванова шла Чичаговская сводка по флоту и я не хотел рвать концентрацию. Соломин — записал, ушёл.

Без четверти одиннадцать — постучал Селиванов.

---

Селиванов за прошедший год — стал командующим войсками Приамурского военного округа. Должность была выделена из моего генерал-губернаторства специально под него, после моего — рескрипта. Он остался при мне — не как начальник штаба, а как самостоятельный военачальник с особыми полномочиями. На бумаге это смотрелось — некоторой странностью; на деле — мы с ним работали ровно так же, как и раньше, только теперь у Селиванова был свой приказ за своей подписью, и он мог — самостоятельно — направлять подчинённые ему войска, не оглядываясь каждый раз на меня.

Это было — большое облегчение для нас обоих. Я освобождался от чисто военных решений, оставляя за собой — общее направление, политику, переписку с Петербургом. Селиванов — освобождался от вечного двойного согласования и мог работать как командир, а не как штабист при ком-то.

Он вошёл — в тёмно-зелёном кителе, с погонами генерал-лейтенанта (произведён по моему ходатайству в декабре девятьсот первого), с папкой под мышкой. Папка — толстая, в коленкоровой обложке, перевязанная двойной верёвкой. На обложке — крупно, моей рукой: «План III. Особый. К. В. О.». Это был — наш план. Третий вариант — не из моих, а из самих военных штабов: «оборонительное развёртывание на Маньчжурском театре с упором на правое крыло и удержание Порт-Артура до подхода главных сил».

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Андрей Николаевич. Садитесь.

Мы — последний год — на «ты по имени» в кабинете уже не возвращались, кроме самых тёплых вечеров за рюмкой. По делу — «Николай Иванович», «Андрей Николаевич», и так удобнее.

Селиванов сел напротив, развязал верёвку, разложил передо мной — три листа большого формата с красными и синими стрелками.

— Я у Вас тут — окончательную сборку покажу. По Третьему плану. С учётом — всего, что мы за лето и осень прошлого года прогнали через манёвры.

— Слушаю.

— Главная цифра — пропускная способность Транссиба. Она у меня сейчас, по обновлённым данным от Кругобайкальского управления, — десять с половиной воинских поездов в сутки на восток. Это — без разрыва на Байкале, по льду, в зимний сезон с использованием рельсового пути по льду. Летом — через паром — у нас будет восемь, не больше.

— Десять с половиной — это с учётом обхода?

— С учётом нового обхода через Слюдянку — да. Кругобайкальская дорога от Слюдянки до Кутула — должна быть открыта по нашим расчётам не позже сентября четвёртого. До этого — по льду или паромом.

— Значит — если война начнётся в январе или феврале, у нас в первый месяц — десять поездов в сутки. Это — сколько эшелонов на полную дивизию?

— Дивизию полностью, со всем тыловым хозяйством, — около ста двадцати эшелонов. Десять в сутки — двенадцать дней на дивизию.

— То есть на пять дивизий — два месяца минимум.

— Так точно.

— А японцы за два месяца — что успеют?

Селиванов положил карандаш на стол. Поднял на меня глаза.

— Японцы за два месяца, Николай Иванович, могут — высадить весь свой первый эшелон. Это — три армии. Одна — на Корею, две — на Ляодун. Если они без сопротивления высаживают — они к концу второго месяца уже под Порт-Артуром.

— Значит — нам нужно держать там — что есть на месте.

— Так точно. И именно это — Третий план предусматривает. Главные силы — собираются за Ляояном. Вперёд — выдвигается арьергард, удерживающий перевалы. Порт-Артур — сидит сам, держит флот, мешает японцам разворачиваться. К концу третьего месяца — у нас перевес, и мы — переходим в наступление.

— Если Порт-Артур — выдержит.

— Если Порт-Артур выдержит. У нас по этой линии — есть свои расчёты. Кондратенко — там сейчас по моему ходатайству начальником сухопутной обороны, с прошлой осени. Вы об этом знаете.

— Знаю. И благодарен за это Вам и за это.

Селиванов кивнул. Он за прошедший год — взял мою установку на то, что Кондратенко — наш человек в Артуре, и провёл его туда — собственным ходатайством через Куропаткина, не светя меня. Это я ценил — отдельно.

— Андрей Николаевич. Скажите мне — две вещи.

— Слушаю.

— Первая. Если японцы — внезапной атакой — выводят из строя сразу часть Тихоокеанской эскадры в первые же сутки, это — меняет план?

Селиванов посмотрел на меня внимательно. Он привык к моим вопросам, которые он называл «гипотетическими, но почему-то всегда сбывающимися». Он научился — на них отвечать всерьёз.

— Меняет, Николай Иванович. Если флот выбит — японцы могут переправлять войска беспрепятственно. То есть — высадка идёт быстрее, и в любых местах. У нас — Корея становится открыта, Ляодун — открыт, Сахалин — открыт.

— Сахалин — оставим. Если на нас потащут на Сахалин — это будет уже в самом конце войны, дело не первого года. А — Корея и Ляодун — что мы можем сделать?

— На Ляодуне — крепко стоять в Артуре. На Корее — сейчас формально мы не можем войска держать. Но — у нас за рекой Ялу, в Маньчжурии, можно собрать резерв — тысячи три-четыре человек, с пушками — и держать переправы. Если японцы пойдут через Корею — встретятся с этим резервом.

— Это — есть в плане?

— Не в основном. В дополнении. По вашему намёку с прошлой осени.

— Сделайте — основным, Андрей Николаевич. Сделайте — в основном плане. Резерв на Ялу — четыре батальона при шести пушках — должен там стоять с осени тысяча девятьсот третьего, без перерыва.

— Слушаюсь. Вписываю.

— Вторая вещь. Телеграф.

Селиванов поднял брови.

— Я думаю, Андрей Николаевич, — и Вы со мной согласитесь, — что в первые дни войны японцы постараются перерезать или повредить наш телеграфный кабель. Между Порт-Артуром и Хабаровском, между Порт-Артуром и Петербургом. У нас сейчас всё идёт по одной линии — через КВЖД, через Маньчжурию.

— Так точно.

— Я хочу — резервный курьерский путь. Через Якутск — на Владивосток, через Якутск — на Иркутск. Конно-нарочным. Не быстро, но — есть. Чтобы — не зависели от единственной нити.

— Это — большое предприятие, Николай Иванович. Станции, лошади, люди.

— Знаю. Вы — посмотрите с Зарубиным. У него казачьи сотни на Амуре — ему будет проще организовать. Я ему — отдельным поручением. К весне — путь должен быть. До конца лета — обкатан.

Селиванов записал в блокнот. Кивнул.

— Сделаем.

— И третья просьба. Не вторая, а третья, я раздумал. Андрей Николаевич — обучите офицеров ночным действиям. Особо. Японцы будут — бить ночью, и часто. У нас — этого почти нигде в уставах нет. Командиров — учите ночным маршам, ночным переходам, ночным сторожевым нарядам. Чтобы — как днём. Я понимаю — это лишняя работа. Но это — спасёт людей.

Он опять записал. Чуть улыбнулся:

— Николай Иванович. У Вас иногда бывают такие подсказки, что я думаю — Вы где-то книжку вперёд прочли.

— Бывает, Андрей Николаевич. Бывает.

Он не настаивал.

Мы ещё около часа сидели над картой. Прошлись по точкам — Харбин, Мукден, Ляоян, Дальний, Артур, Цицикар. Сверились с цифрами по складам — мука, овёс, патроны, снаряды. Уточнили — какие именно полки куда подходят в первые две недели после объявления войны. Разнесли по дням — день первый, день третий, день седьмой, день четырнадцатый. Селиванов всё это знал наизусть и без бумаги, но мы — всё равно сверяли.

К двенадцати закончили. Селиванов собрал бумаги, перевязал верёвку.

— Николай Иванович. Я — пойду к себе, дописываю по Вашим поправкам. К пятнице — будет окончательный текст. Принесу.

— Хорошо. И — Андрей Николаевич.

— Слушаю.

— Спасибо, что Вы — со мной.

Он остановился. Посмотрел на меня — тяжёлым, добрым, прямым взглядом. Кивнул. Сказал — без всякого пафоса:

— И Вам — спасибо, что Вы есть.

И вышел.

Я долго сидел в кабинете один. Смотрел на карту. На красные и синие стрелки. Подумал — ну вот, голубчик. Один человек у меня — есть.

Не «один» в смысле «один-единственный». Один — в смысле — первый из тех, кто будет.

---

После обеда я зашёл в малый кабинет.

Там было тихо. У окна, за маленьким овальным столом, при двух свечах в жестяных подсвечниках (день был серый, темнело уже к четырём), сидели двое.

Спиной к двери — Северцов. Свой, в полевом тёмно-зелёном кителе с погонами поручика, с пером в правой руке, с раскрытой тетрадью перед собой. Тетрадь — большая, переплёт чёрный, под ней — стопка отдельных листов. Он писал — быстро, мелко, не отрываясь.

Напротив него — Воронин. Я его не сразу узнал — зимой в комнате Воронин надевал старый облезлый полушубок поверх рубахи и сидел в нём, как в тёплой избе. Седые волосы у него — отросли за прошлый год, и теперь свисали почти до плеч, по-стариковски. Лицо — обветренное, в морщинах, с серыми внимательными глазами. Он что-то рассказывал — спокойно, негромко, поясняя пальцем по разложенной перед ним карте. На карте — я узнал её — был Уссурийский край с волостями, нарисованной от руки, Ворониным же.

— …и вот тут, на Анучинском увале, — говорил Воронин, — у нас три села. Анучино, Чернышовка, Виноградовка. Анучино — основано в шестьдесят пятом, старосельское. Чернышовка — позже, в восьмидесятых. Виноградовка — самое молодое, девяносто восьмого года. Вы это в голове себе так и держите: чем моложе село, тем хуже у него урожай и тем тяжелее зимой. Старшие сёла — встали на ноги, у них всё в порядке. А молодые — у них и пашни не разработаны как следует, и дома сырые, и в случае неурожая — голодают.

— А что — государство им? — спросил Северцов. Не как адъютант — как ученик.

— Государство им, Сергей Андреевич, по уставу — даёт хлебную ссуду. По уставу. По уставу — выдаёт. Но — устав один, а хлеб — другой. У них в Виноградовке прошлой осенью неурожай был, восемь рублей с десятины вместо двадцати. Они подали прошение через уездного начальника. Прошение пошло в губернское правление. Из правления — в министерство земледелия. Из министерства — обратно. Когда они ответ получат — у них дети уже от голода — кто умер, кто перенёс. Вот так — у нас государство.

Северцов писал, не поднимая головы. Только лицо у него — на этих словах — было — серьёзное. Не возмущённое. Серьёзное.

Я постоял в полуоткрытой двери ещё немного, не входя. Потом — отступил, прикрыл дверь, вернулся к себе.

Сел за стол. Подумал.

У меня в кабинете — на бронзовой подставке — стояла фотография государя. Парадная. В мундире. С орденской лентой. Внимательный, моложавый, чуть рассеянный взгляд. Я на эту фотографию — обычно не смотрел: она у меня стояла как полагается, у любого губернатора царской империи стояла такая, я её не убирал. Но сейчас — посмотрел.

«Государство им, по уставу, — даёт хлебную ссуду».

Я подумал — ну вот, голубчик. Это и есть — самое правильное, что у меня в этом доме сейчас происходит. Северцов учится — у Воронина — про ту страну, которую государь — со своего портрета — не видит. Никогда не видел. И, скорее всего, никогда не увидит. И через год, когда придут японцы, или через пять — когда придёт что-то ещё, — государь будет — именно поэтому — ничего не понимать.

А мой биограф — будет понимать. И его записи — пойдут — куда положено.

Я отвернулся от фотографии. Подвинул к себе стопку утренней почты, которая ждала второй прокрутки. Принялся за работу.

Через час — вошёл Северцов сам.

— Николай Иванович. Я Вам — могу занять — пять минут?

— Хоть полчаса. Садитесь.

Он сел. У него — лицо было — слегка покрасневшее, как у человека, который долго работал в холодноватой комнате при свечах.

— Николай Иванович. Вы — простите. Я давно хотел Вас спросить — и не решался.

— Спрашивайте.

— Я с Яковом Тимофеевичем — занимаюсь не первый месяц. Вы — это знаете. Соломин Григорий Афанасьевич — Вам, я полагаю, доложил.

— Доложил. И поощрил, как я понимаю.

— Поощрил, да. Он мне сам и подсказал, что — можно. Я Вам — спасибо, что Вы это разрешаете. Я Якова Тимофеевича — слушаю, и записываю. Я с ним — езжу по сёлам, когда удаётся. В прошлом сентябре — был с ним в Спасском, в октябре — в Раздольном. Я многого не знал. Я — рос в военной семье, я — кадет с двенадцати лет. Я — про переселенцев, про крестьян, про ссыльных — ничего не знал. Я — узнаю.

— Это — важная вещь, Сергей Андреевич. Очень.

— Я хотел — Вас спросить. Можно — я буду продолжать?

— А почему Вы — спрашиваете?

— Потому что — это уже не — биография. Это уже — что-то другое. Я — выхожу за пределы того, что Вы мне поручили в Маньчжурии.

Я долго смотрел на него.

— Сергей Андреевич. Вы ничего из того, что я Вам поручил, — не нарушаете. Вы — расширяете. Это — другая вещь. И это — правильная вещь.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Я Вам скажу больше. У меня к Вам — одно — поручение, помимо того, что Вы делаете.

— Слушаю.

— Вы — записываете. Вы — слушаете. Вы — едете с Ворониным по сёлам. Хорошо. Я — Вас прошу — на этот год — собрать у себя в тетради — карту края. Не географическую. Социальную. Кто чем живёт, в какой волости что, у кого что болит, у кого что светит. Я к этой карте — буду обращаться, когда мне нужно будет — принимать решения. Не по Третьему плану. По другому.

Северцов посмотрел на меня — внимательно, серьёзно. Кивнул.

— Сделаю, Николай Иванович.

— И — последнее. Когда Вы будете писать — про Виноградовку и про хлебную ссуду — записывайте — не как агитатор, а как военачальник. Сухо. По цифрам. Без оценок. Оценки — потом, когда они станут нужны. Сейчас — просто — фактура.

— Понял.

— Идите.

Он встал, поклонился, вышел. Я остался один.

И вот тут — в этой пустой, тёмной, синеватой комнате с бронзовым львом на столе и фотографией государя у дальней стенки — мне впервые за день — стало — спокойно.

Не от того, что у меня — теперь есть Северцов с социальной картой. Спокойно — от того, что — он до этого дошёл — сам. Я ему — не подсказывал. Я только — не мешал. Он — пошёл к Воронину сам, взял у него знание сам, понял сам — что без этого знания нельзя.

Это значило — что моя работа за три года — не пропадает. Что у меня — свои — растут. Что я в этом доме — действительно что-то — выращиваю.

Я этого даже Селиванову — никогда не сумел бы объяснить. Это я мог объяснить только — Татьяне Ивановне. Но Татьяна Ивановна — этого и так знала, без объяснений.

Я подошёл к окну. День — уже почти кончился. Над Алексеевской — в фонарях — кружил мелкий, сухой, колючий снег.

---

К вечеру в доме — сделалось тёплее, и я разрешил себе — небольшое.

Я попросил Артемия растопить камин в кабинете — обычно я этого не делал, обходясь печью, но в этот вечер захотел живого огня — и попросил Феодосию Сергеевну прислать наверх — чай с малиновым вареньем и ту шарлотку с антоновкой, которую она пекла по моему любимому рецепту, в чугунной сковороде, с корочкой, посыпанной сахарной пудрой. Это всё — была — не еда, а — детство. Не моё, лопатинское. Гродековское. Александринский сиротский корпус, рождественские праздники, шарлотка от попечительницы. Мне это в моей первой здешней зиме — рассказала старая горничная Лукерья, которая помнила Гродекова мальчишкой. Я с тех пор — иногда — заказывал. Это было — тёплое.

Артемий принёс. Поставил поднос на маленький круглый столик у камина, чтобы не нести бумаги на главном столе.

— Что-нибудь ещё, ваше высокопревосходительство?

— Нет, Артемий. Иди.

— Слушаюсь.

Он не ушёл. Помялся.

— Что у тебя?

— Ваше высокопревосходительство. Я — извините за дерзость. Но — Феодосия Сергеевна сказала — что Вы на меня — третий день — не смотрите.

Я улыбнулся в первый раз за день.

— Артемий. Я на тебя — смотрю каждое утро. Только ты этого не замечаешь, потому что я в это время — в халате и с непрочесанной бородой.

— Это — да. Но я к тому, что — может, Вам — что нужно? Я подумал — Вы устали от Селиванова.

— Я не устал, Артемий. Я — думаю.

— А-а-а. Ну — тогда — извините.

Он поклонился, вышел.

Я остался у камина один.

Сел в кресло. Положил рядом — тетрадь, перо, чернильницу. Налил себе чая. Откусил шарлотки. Корочка хрустнула, антоновка — кисло-сладкая, тёплая — растеклась во рту. Я закрыл глаза.

И мне — вдруг — не Татьяна Ивановна вспомнилась, нет. Вспомнилось — другое. Воскресное зимнее утро у нас в подмосковной квартире, лет тому — наверное, тридцать пять назад. Мне — лет сорок пять. На кухне — Татьяна Ивановна, в синем халате (тогда был — другой, не тот, который в снах теперь), печёт пирожки с капустой. По всей квартире — пахнет дрожжевым тестом и капустой. Дети — спят ещё. За окном — серое, мокрое, оттепельное московское небо, без всякой красоты. Я хожу босой по холодному полу на кухне, наливаю чай, говорю Татьяне Ивановне что-то незначащее про работу, она — отвечает что-то незначащее про работу. Между нами — ничего особенного не происходит. Просто — мы — дома. Просто — мы — вдвоём. Просто — дом — стоит, и мы в нём — есть.

Я открыл глаза.

В Хабаровске — за окном — шёл сухой колючий снег.

В камине — потрескивало берёзовое полено.

На столе — чай, шарлотка, тетрадь.

Я этого — ничего никогда не променяю. Никогда — никому — ничего.

Я взял перо.

«17 января 1903. Хабаровск.

Чичагов — телеграфировал: пятнадцатого японская соединённая эскадра вышла на учения западнее Цусимы, на две недели. Ответил — продолжать наблюдение, добавить — приёмку угля и боеприпасов через консульства в Нагасаки и Хакодате.

Селиванов — представил окончательную сборку Третьего плана. Поправки: четыре батальона и шесть пушек постоянным резервом на Ялу с осени с. г.; резервный курьерский путь через Якутск к весне; ночные действия в обучении офицеров — впредь обязательно.

Северцов — занимается с Ворониным переселенческими делами. Сам пришёл — спросил. Поручил — собрать к концу года социальную карту края.

Пирогов — пирогов — ещё нет. Будут весной, когда поеду в Раздольное и Спасское.

Татьяна Ивановна — со мной.

Десять месяцев десять дней».

Закрыл тетрадь.

Положил на колени.

Долго смотрел на огонь.

Думал — вот вам и последний год, Сергей Михайлович. Вот вам и последний нормальный год вашей нынешней жизни. Дальше — будет — разное. А пока — у меня — камин. И у меня — Селиванов с планом. И у меня — Северцов с тетрадью. И у меня — Чичагов на флоте. И у меня — Артемий за стеной, обиженный, что я с ним мало разговариваю.

Это и есть — то самое, ради чего мы здесь с тобой стоим.

Я отставил чай, встал, потушил камин, потушил свечи. Прошёл в спальню. Лёг.

За окном — продолжал идти сухой снег.

Где-то — далеко-далеко — у чужих островов — в чужом проливе — японская эскадра — выходила на учения, в полной зимней мгле, под чужим флагом, к чужой войне.

А у меня — была — третья хабаровская зима.

Ещё одна — впереди.

Потом — посмотрим.