Красный генерал Империи 2

Глава 1

Семнадцатого января было — минус тридцать два.

Это я узнал утром от Артемия, который, ставя на стол поднос с чаем и прибором для бритья, отрапортовал по своей привычке — не спрошенный, по делу:

— Холодно, ваше высокопревосходительство. Тридцать два по Реомюру. На Амуре — туман от полыньи у быков моста, ходить нельзя — ослепнешь.

— Спасибо, Артемий.

— И ещё. Соломин Григорий Афанасьевич уже в канцелярии. С шести часов.

— Это мы знаем. Он раньше нас всегда.

Артемий улыбнулся. Чай был — крепкий, как я просил, с долькой лимона. Лимоны в Хабаровске зимой стоят дорого: их везут из Владивостока через Никольск-Уссурийский, и ко мне на стол они доходят зеленовато-желтоватыми, почти неузнаваемыми. Но Соломин — где-то их находил. У него на это была своя сеть.

Я выпил полстакана горячим, поставил.

— Что в почте?

— Не знаю, ваше высокопревосходительство. Соломин ничего не сказал. Сказал только — телеграмма от Чичагова есть. И пакет от Бачурина, с какими-то картами.

— Карты подождут. Телеграмму — сейчас.

Артемий вышел.

Я отодвинул поднос, накинул на плечи стёганый домашний халат — синий, с чёрной оторочкой, который Феодосия Сергеевна сшила мне ещё к Рождеству девятьсот первого, и который теперь начал вытираться на локтях. Менять не хотелось — вещь была обмятая, тёплая, своя. Подошёл к окну.

За окном — стояла тяжёлая, неподвижная, синеватая зимняя темнота. Небо начинало едва светлеть на востоке, над сопками за Амуром — серовато-жёлтой полосой, без всякой розы. На Алексеевской уже видны были редкие фонари у губернаторского дома, у соборной площади, у штаба. Ниже, к реке, всё стояло в плотном пару. Я знал — это пар над полыньёй у мостовых быков. Видел его из этого окна — все три зимы своей нынешней жизни.

Третья зима. Ровно три полных года, как я здесь.

Я поймал себя на этой мысли — спокойно, без всякого внутреннего возмущения. Три года. И эти три года — в моей теперешней голове — стояли — плотно, без зазоров. Я уже не делил жизнь на «до» и «после». Я её — вёл — одну, в двух телах, с двумя именами, на двух разных языках, в двух разных эпохах. И этот раздел во мне — давно не болел.

Болело — другое.

Десятого января, то есть семь дней назад, я получил от Соломина на стол сводку Чичагова за декабрь по корабельному составу японского флота. Сводка была сухая, в две страницы машинописного письма; Чичагов с прошлой осени стал готовить такие сводки в единой форме, помесячно, и присылать мне с курьером по тёплому каналу через Владивосток-Хабаровск. Это был — наш с ним негласный документ, который не шёл через канцелярию военного министерства и не ложился в петербургские архивы.

Из сводки было видно — японцы вошли в финальную фазу.

«Микаса» у Сасебо — в боевой подготовке, как и докладывал Чичагов седьмого. К нему — «Асахи», «Сикисима», «Хатсусе», «Фудзи», «Ясима». Шесть линейных кораблей первого ранга, из них два — английской постройки, спущенные на воду в девяносто девятом и тысяча девятисотом, с орудиями двенадцать дюймов. По крейсерам — «Идзумо», «Иватэ», «Адзума», «Якумо», «Токива», «Асама». Шесть броненосных. Дальше — лёгкие крейсера, миноносцы, по которым счёт у меня в голове терялся.

Я этих имён — не знал по моей советской памяти. Из имён Цусимы у меня в той голове остались — «Микаса» и в общем «японский флот, который был сильнее». Подробностей я не помнил никогда. Но картина — складывалась без подробностей. У японцев — была первоклассная эскадра: готовая, обстрелянная, с английскими комендорами в обучении, с японским характером в исполнении.

У нас — был Тихоокеанский флот в Порт-Артуре, формально сильный, фактически — ослабленный распылением сил между Балтикой и Тихим океаном, с устаревшими образцами стрельбы, с командой, не приспособленной к войне в этом театре, и с Алексеевым в наместниках.

Алексеев был — назначен наместником Дальнего Востока летом прошлого, тысяча девятьсот второго года. Это — реальная история, которую я знал по мемуарам ещё в той, советской жизни. Государь учредил наместничество, выделив Дальний Восток в отдельную административную единицу с прямым подчинением Петербургу. Наместником стал — Евгений Иванович Алексеев, в прошлом моряк, контр-адмирал, любимец двора, личный знакомый его величества. Человек — не худой, но и не глубокий. Вокруг Алексеева — стали кучковаться остатки безобразовского круга, полупридавленные, но не разогнанные. Через него — снова пошли частные предприятия в Корее: лесные концессии, разведка месторождений, всякая деятельность, которой следовало бы не быть.

Я в этом — был — отстранённой стороной. Моё генерал-губернаторство Приамурского края — наместничеству формально не подчинялось. У меня — был отдельный рескрипт государя от августа прошлого года, продливший мои полномочия до тысяча девятьсот седьмого с расширением. Любые «предприятия военного характера» на территории края — только через меня. Это — заслон, который я выстроил.

Но Корея — была вне моего края. Маньчжурия — формально тоже. И там — Алексеев работал с безобразовцами свободно, и я его — оттуда не выкуривал. Не успевал.

Я смотрел в темноту за окном и думал — годом раньше я бы на эту картину смотрел тяжелее. Сейчас — было — спокойнее. Я знал — войну не остановишь. Японцы решили — в столицах, во дворцах, в министерствах — и их там никто не остановит. Они придут — двадцать седьмого января тысяча девятьсот четвёртого. Может, чуть позже, с поправкой на то, что я уже немного ткань поменял, может, в марте. Но придут.

У меня — оставался год. Не весь — десять месяцев и десять дней до того срока, который я про себя назначил. К ноябрю — всё должно стоять на местах, без зазоров. С декабря — мы уже только ждём.

Я отошёл от окна. Сел к столу. Тряхнул колокольчик.

— Артемий. Я готов одеваться.

***

В кабинет я спустился к восьми.

Соломин — ждал у двери, как всегда, с тонкой папкой в правой руке и со стопкой свежеотточенных перьев в нагрудном кармане кителя. Он за эти три года почти не изменился: та же ровная седина на висках, тот же мягкий взгляд водянисто-голубых глаз, та же манера — стоять чуть в стороне от двери, не загораживая, дать пройти, поклониться сдержанно, без подобострастия.

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Григорий Афанасьевич. Что в почте?

— Телеграмма от Николая Михайловича. На столе.

— Так. Что ещё?

— Бачурин Иван Захарович привёз из поездки в Малышево — карты нанайских стойбищ по Анюю, с переписью. Просит пятнадцать минут вашего времени, когда удобно. Он у меня в третьем кабинете, греется.

— После Селиванова. Селиванов — во сколько?

— Условились на одиннадцать. Будет с планом по второму варианту.

— Хорошо. Что ещё?

— Северцов Сергей Андреевич — с Ворониным Яковом Тимофеевичем. С шести часов работают в малом кабинете. Я их без беспокойства оставил.

Я посмотрел на Соломина внимательно.

— Они с шести часов?

— С шести, ваше высокопревосходительство. Северцов так попросил вчера. Сказал — у Якова Тимофеевича утренние часы — самые ясные. Я приказал поставить им чай и не входить. Если — позволите.

Я кивнул. Соломин — на мгновение позволил себе тонкую улыбку, тут же её прибрал. Он очень хорошо понимал — что у меня в этом доме сейчас формируется. И он — это поощрял своим тихим способом.

— Григорий Афанасьевич. Через полчаса зайду к ним сам. Пока — телеграмма, и пока — почту разберём.

— Слушаюсь.

Он положил тонкую папку на стол, аккуратно отодвинул чернильницу к моему правому локтю, поправил на углу стола маленького бронзового льва — гродековского, моего, лежащего в полутораполужизнью на подушечке из зелёного сукна, — и вышел, прикрыв за собой дверь без всякого шума.

Я взял телеграмму.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, шестнадцатого января. Получено сообщение через консула в Нагасаки: пятнадцатого января из Сасебо вышла соединённая эскадра в составе шести броненосных и шести броненосных крейсеров с приданными миноносными дивизионами; учения проводятся западнее Цусимы, продолжительность объявлена две недели. Принимаются меры к получению дополнительных сведений. Подтвердить получение».

Я прочёл два раза.

Декабрьские учения у Сасебо — переросли в январские учения западнее Цусимы. То есть — у самого корейского пролива. То есть — у точки выхода нашей балтийской эскадры, если таковую — поведут.

Я взял перо. Написал ответ:

«Владивосток. Чичагову. Получено. Прошу — продолжать наблюдение в обыкновенном порядке. Особо — отслеживать выход и возврат соединений. Дополнительно — прошу через консулов в Нагасаки и Хакодате собрать сведения о приёмке угля и боеприпасов в названный период. Доклад — еженедельно. Гродеков».

Положил перо. Перечитал. Подержал.

Вызвал Артемия:

— На телеграф. Соломину пусть зашифруют по нашему ключу с Николаем Михайловичем.

Артемий молча принял лист, унёс.

Я остался один в кабинете.

Восемь утра. Темнота за окном начинала рассеиваться — серый, ватный, неподвижный зимний рассвет. На улице — никого, только дым над печными трубами стоял прямо, как столбы. Слышно было — где-то далеко, в стороне Хабаровских высот, звякнул колокол ранней обедни.

Я подвинул к себе лежавшую на столе папку с обыкновенной утренней почтой — два прошения от вдов офицеров о пенсиях, представление от штаба Уссурийского казачьего войска о наградном списке за нижний девятьсот второй год, докладная от хабаровского полицмейстера о порядке в новогоднюю ночь («происшествий значительных не было, кроме шести случаев бытовых драк и одного — ножевого ранения у трактира Богомолова на Барановской»), — и принялся за работу.

Утро шло — обыкновенно. По уставу. По кругу. Я уже знал каждый из этих жанров наизусть. Знал, какой формулой ответить на представление. Знал, какую резолюцию написать на прошение вдовы. Знал, как назначить расследование по ножевому, не назначив его шумно. У меня в голове за три года — выстроилась — машина, которая работала ровно, без сбоев, и в большую часть утра я работал — почти не думая, просто — пропуская через себя бумагу, как мельница пропускает зерно.

Это мне — нравилось.

Это было — то самое — спокойствие, которое я в моей советской жизни знал в самые последние месяцы перед девяностым третьим годом, когда я ещё командовал частями и ещё знал, что я делаю и зачем. Спокойствие занятого человека. Спокойствие — у которого работа.

К десяти я был — на половине стопки. Соломин принёс ещё чая. Я попросил передвинуть приём Бачурина на завтра — у меня после Селиванова шла Чичаговская сводка по флоту и я не хотел рвать концентрацию. Соломин — записал, ушёл.

Без четверти одиннадцать — постучал Селиванов.

***

Селиванов за прошедший год — стал командующим войсками Приамурского военного округа. Должность была выделена из моего генерал-губернаторства специально под него, после моего — рескрипта. Он остался при мне — не как начальник штаба, а как самостоятельный военачальник с особыми полномочиями. На бумаге это смотрелось — некоторой странностью; на деле — мы с ним работали ровно так же, как и раньше, только теперь у Селиванова был свой приказ за своей подписью, и он мог — самостоятельно — направлять подчинённые ему войска, не оглядываясь каждый раз на меня.

Это было — большое облегчение для нас обоих. Я освобождался от чисто военных решений, оставляя за собой — общее направление, политику, переписку с Петербургом. Селиванов — освобождался от вечного двойного согласования и мог работать как командир, а не как штабист при ком-то.

Он вошёл — в тёмно-зелёном кителе, с погонами генерал-лейтенанта (произведён по моему ходатайству в декабре девятьсот первого), с папкой под мышкой. Папка — толстая, в коленкоровой обложке, перевязанная двойной верёвкой. На обложке — крупно, моей рукой: «План III. Особый. К. В. О.». Это был — наш план. Третий вариант — не из моих, а из самих военных штабов: «оборонительное развёртывание на Маньчжурском театре с упором на правое крыло и удержание Порт-Артура до подхода главных сил».

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Андрей Николаевич. Садитесь.

Мы — последний год — на «ты по имени» в кабинете уже не возвращались, кроме самых тёплых вечеров за рюмкой. По делу — «Николай Иванович», «Андрей Николаевич», и так удобнее.

Селиванов сел напротив, развязал верёвку, разложил передо мной — три листа большого формата с красными и синими стрелками.

— Я у Вас тут — окончательную сборку покажу. По Третьему плану. С учётом — всего, что мы за лето и осень прошлого года прогнали через манёвры.

— Слушаю.

— Главная цифра — пропускная способность Транссиба. Она у меня сейчас, по обновлённым данным от Кругобайкальского управления, — десять с половиной воинских поездов в сутки на восток. Это — без разрыва на Байкале, по льду, в зимний сезон с использованием рельсового пути по льду. Летом — через паром — у нас будет восемь, не больше.

— Десять с половиной — это с учётом обхода?

— С учётом нового обхода через Слюдянку — да. Кругобайкальская дорога от Слюдянки до Кутула — должна быть открыта по нашим расчётам не позже сентября четвёртого. До этого — по льду или паромом.

— Значит — если война начнётся в январе или феврале, у нас в первый месяц — десять поездов в сутки. Это — сколько эшелонов на полную дивизию?

— Дивизию полностью, со всем тыловым хозяйством, — около ста двадцати эшелонов. Десять в сутки — двенадцать дней на дивизию.

— То есть на пять дивизий — два месяца минимум.

— Так точно.

— А японцы за два месяца — что успеют?

Селиванов положил карандаш на стол. Поднял на меня глаза.

— Японцы за два месяца, Николай Иванович, могут — высадить весь свой первый эшелон. Это — три армии. Одна — на Корею, две — на Ляодун. Если они без сопротивления высаживают — они к концу второго месяца уже под Порт-Артуром.

— Значит — нам нужно держать там — что есть на месте.

— Так точно. И именно это — Третий план предусматривает. Главные силы — собираются за Ляояном. Вперёд — выдвигается арьергард, удерживающий перевалы. Порт-Артур — сидит сам, держит флот, мешает японцам разворачиваться. К концу третьего месяца — у нас перевес, и мы — переходим в наступление.

— Если Порт-Артур — выдержит.

— Если Порт-Артур выдержит. У нас по этой линии — есть свои расчёты. Кондратенко — там сейчас по моему ходатайству начальником сухопутной обороны, с прошлой осени. Вы об этом знаете.

— Знаю. И благодарен за это Вам и за это.

Селиванов кивнул. Он за прошедший год — взял мою установку на то, что Кондратенко — наш человек в Артуре, и провёл его туда — собственным ходатайством через Куропаткина, не светя меня. Это я ценил — отдельно.

— Андрей Николаевич. Скажите мне — две вещи.

— Слушаю.

— Первая. Если японцы — внезапной атакой — выводят из строя сразу часть Тихоокеанской эскадры в первые же сутки, это — меняет план?

Селиванов посмотрел на меня внимательно. Он привык к моим вопросам, которые он называл «гипотетическими, но почему-то всегда сбывающимися». Он научился — на них отвечать всерьёз.

— Меняет, Николай Иванович. Если флот выбит — японцы могут переправлять войска беспрепятственно. То есть — высадка идёт быстрее, и в любых местах. У нас — Корея становится открыта, Ляодун — открыт, Сахалин — открыт.

— Сахалин — оставим. Если на нас потащут на Сахалин — это будет уже в самом конце войны, дело не первого года. А — Корея и Ляодун — что мы можем сделать?

— На Ляодуне — крепко стоять в Артуре. На Корее — сейчас формально мы не можем войска держать. Но — у нас за рекой Ялу, в Маньчжурии, можно собрать резерв — тысячи три-четыре человек, с пушками — и держать переправы. Если японцы пойдут через Корею — встретятся с этим резервом.

— Это — есть в плане?

— Не в основном. В дополнении. По вашему намёку с прошлой осени.

— Сделайте — основным, Андрей Николаевич. Сделайте — в основном плане. Резерв на Ялу — четыре батальона при шести пушках — должен там стоять с осени тысяча девятьсот третьего, без перерыва.

— Слушаюсь. Вписываю.

— Вторая вещь. Телеграф.

Селиванов поднял брови.

— Я думаю, Андрей Николаевич, — и Вы со мной согласитесь, — что в первые дни войны японцы постараются перерезать или повредить наш телеграфный кабель. Между Порт-Артуром и Хабаровском, между Порт-Артуром и Петербургом. У нас сейчас всё идёт по одной линии — через КВЖД, через Маньчжурию.

— Так точно.

— Я хочу — резервный курьерский путь. Через Якутск — на Владивосток, через Якутск — на Иркутск. Конно-нарочным. Не быстро, но — есть. Чтобы — не зависели от единственной нити.

— Это — большое предприятие, Николай Иванович. Станции, лошади, люди.

— Знаю. Вы — посмотрите с Зарубиным. У него казачьи сотни на Амуре — ему будет проще организовать. Я ему — отдельным поручением. К весне — путь должен быть. До конца лета — обкатан.

Селиванов записал в блокнот. Кивнул.

— Сделаем.

— И третья просьба. Не вторая, а третья, я раздумал. Андрей Николаевич — обучите офицеров ночным действиям. Особо. Японцы будут — бить ночью, и часто. У нас — этого почти нигде в уставах нет. Командиров — учите ночным маршам, ночным переходам, ночным сторожевым нарядам. Чтобы — как днём. Я понимаю — это лишняя работа. Но это — спасёт людей.

Он опять записал. Чуть улыбнулся:

— Николай Иванович. У Вас иногда бывают такие подсказки, что я думаю — Вы где-то книжку вперёд прочли.

— Бывает, Андрей Николаевич. Бывает.

Он не настаивал.

Мы ещё около часа сидели над картой. Прошлись по точкам — Харбин, Мукден, Ляоян, Дальний, Артур, Цицикар. Сверились с цифрами по складам — мука, овёс, патроны, снаряды. Уточнили — какие именно полки куда подходят в первые две недели после объявления войны. Разнесли по дням — день первый, день третий, день седьмой, день четырнадцатый. Селиванов всё это знал наизусть и без бумаги, но мы — всё равно сверяли.

К двенадцати закончили. Селиванов собрал бумаги, перевязал верёвку.

— Николай Иванович. Я — пойду к себе, дописываю по Вашим поправкам. К пятнице — будет окончательный текст. Принесу.

— Хорошо. И — Андрей Николаевич.

— Слушаю.

— Спасибо, что Вы — со мной.

Он остановился. Посмотрел на меня — тяжёлым, добрым, прямым взглядом. Кивнул. Сказал — без всякого пафоса:

— И Вам — спасибо, что Вы есть.

И вышел.

Я долго сидел в кабинете один. Смотрел на карту. На красные и синие стрелки. Подумал — ну вот, голубчик. Один человек у меня — есть.

Не «один» в смысле «один-единственный». Один — в смысле — первый из тех, кто будет.