Громов. Сталинград

Глава 1

Холод пришёл раньше, чем что-либо другое.

Не боль — боль он почувствовал потом, тупая, фоновая, где-то в затылке. Сначала был холод. Вода держала со всех сторон, плотная, чёрная, и он уже делал что нужно — греб, ещё не понимая кто он и где, просто тело работало, пока голова собиралась.

Взрыв справа осветил реку на секунду.

Берег. Метров сорок, может меньше. Течение тянуло вниз по реке — он поправил угол, загреб сильнее. Левая нога слушалась хуже правой. Отметил. Компенсировал.

Кто-то был в воде рядом.

Хрип, не голос — просто хрип, и голова над водой держалась уже плохо. Он развернулся, поймал за шиворот, потянул. Человек дёрнулся — живой, значит. Это упрощало задачу.

До берега он дотащил их обоих.

Песок под руками. Потом галька. Он лежал и слушал как работает тело — дыхание, пульс, где болит и насколько. Затылок. Ребро слева, вероятно ушиб, не перелом — дышать можно. Левая нога в порядке, просто холод, уже отпускает.

Человек рядом кашлял, выплёвывал воду.

— Коршунов!

Голос откуда-то справа. Он не откликнулся.

— Коршунов, живой?!

Пауза получилась в полсекунды — он сам её почувствовал, эту паузу, слишком длинную для человека который знает своё имя. Потом:

— Живой.

Голос был не его. Низкий, немного хриплый, с мягким южным оканьем — чужой голос, из чужого горла, и это было неприятно так же точно и буднично, как бывает неприятно ступить в холодную лужу в темноте. Неприятно, и только.

Санитар подбежал с фонарём, нагнулся.

— Контузия. На перевязку.

Уже уходил. Их тут было много.

В медпункте пахло йодом, мокрым сукном и чем-то горелым. Он сидел на нарах пока немолодая медсестра меняла повязку — быстро, привычно, без лишних движений. Правильные руки. Он смотрел на свои.

Молодые. Мозоли не там где должны быть.

Это были руки человека который воевал недолго. Месяц, может полтора — лопата, винтовка, немного, не успел как следует. Он разжал пальцы, сжал. Тело слушалось. Это было главное.

Медсестра закончила, ушла к следующему. Он полез в карман шинели.

Документы лежали там где ожидал — боковой карман, застёгнутый на пуговицу. Развернул, прочитал.

Коршунов Алексей Петрович. 1922 года рождения. Рядовой. 284-я стрелковая дивизия, 2-й батальон, 3-я рота. Место рождения: Саратовская область. Родственники: нет.

Детдом.

Это он прочитал между строк — в той строчке где должны были стоять родственники и стояло прочерком. Детдом читался просто, как диагноз. Никого. Никому не написать что сын жив. Никому не написать что сын изменился.

Он сложил документы, убрал.

В соседнем углу двое бойцов негромко говорили — он слушал вполуха, запоминал обороты, ударения, как строят фразы. Язык был его — русский, понятный до последнего слова — но что-то в нём было чуть иначе расставлено, чуть иначе пригнано, и это надо было услышать и принять как данность.

За стеной канонада шла ровно, не усиливаясь. Привычный фон. Значит не атака — просто работает артиллерия, ночная, плановая.

Сталинград. Октябрь или начало ноября сорок второго — по холоду и по тому что слышал на берегу. «Уран» будет. Когда точно — не помнил. Помнил только что котёл будет, немцы в нём останутся, и город устоит.

Это было знание как карта местности — полезное, не магическое. Карта не воюет сама.

Утром пришёл политрук.

Он услышал его раньше чем увидел — шаги другие, не санитарские, твёрже и ровнее, человек привык ходить по расписанию. Потом голос у входа, негромкий, деловой. Потом тот появился в проходе между нарами — невысокий, в очках, с планшеткой под мышкой, двигался так как двигаются люди которым надо обойти много народу и везде успеть.

Он закрыл глаза. Лежачий с закрытыми глазами — это информация. Информацию лучше собирать пока тебя не заметили.

Политрук остановился у соседних нар. Тихий разговор — фамилия, часть, ранение, жалобы. Боец отвечал коротко. Политрук записывал, шёл дальше. Методичный. Негромкий. Не давит.

Он открыл глаза когда политрук был уже в двух шагах.

— Коршунов?

— Так точно.

Политрук посмотрел в планшетку, потом на него. Очки делали взгляд чуть больше чем он был на самом деле — внимательный, не подозрительный, просто привыкший смотреть на людей как на текст который надо прочитать правильно.

— Завьялов. Политрук батальона. — Пристроился на краю нар напротив, открыл планшетку. — Как голова?

— Гудит. Проходит.

— Помнишь что случилось?

— Взрыв. Потом вода. Больше ничего.

Завьялов записал. Он наблюдал за карандашом — короткие пометки, быстрый почерк, человек записывает не дословно, только суть. Учительская привычка. Что-то из мирного.

— До переправы помнишь?

— Смутно. Берег, погрузка. Дальше — плохо.

— Это бывает при контузии. — Без интонации, просто факт. — Семья есть?

— Нет.

— Совсем?

— Детдом.

Завьялов записал. Посмотрел — без жалости, просто зафиксировал. Это было правильно. Он не хотел жалости — жалость требует реакции.

— До войны чем занимался?

— Учётчик. На заводе.

— Воевал как?

Пауза ровно на столько сколько уместно.

— Старался.

Завьялов посмотрел на него поверх очков. Не долго — секунду, может меньше. Что-то в этом ответе его задержало. Потом опустил взгляд в планшетку, дописал своё.

— Хорошо. Отдыхай, завтра в часть.

Встал, пошёл дальше.

День прошёл в медпункте. Он не скучал — скука требует праздного ума. Лежал, слушал, изучал. Бойцы разговаривали — о еде, о доме, о том кого видели убитым и как именно, об одном сержанте который то ли трус то ли везучий, никто не разобрался. Он слушал и запоминал не содержание — интонации, словечки, способ говорить о смерти и о страхе.

Говорили о смерти легко. Не потому что не боялись — боялись, это слышалось под словами — а потому что язык уже выработал правильную дистанцию: чуть сбоку, чуть иронично, не глядя в лицо.

Это он понял и принял.

После обеда попросил у медсестры тряпку и масло, разобрал винтовку. Мосинка, 91/30, ложа чуть рассохлась. Разобрал, протёр, собрал. Руки делали это медленнее чем он хотел — мышечная память ещё не встала на место — но сделали правильно.

Медсестра прошла мимо, покосилась.

— Чего разобрал? Лежи.

— Скучно.

Она фыркнула и ушла.

Вечером Завьялов пришёл ещё раз. Без планшетки — просто сел на тот же край нар напротив.

— Не спишь.

— Нет.

— Думаешь о чём?

— О завтрашнем. О части.

— Держатся. — Помолчал. — Ты спокойный.

— Видно так.

— Большинство после контузии — либо дёрганые, либо в себе. — Завьялов смотрел на него с тем любопытством которое, кажется, и сам в себе не ожидал. — Читал что-нибудь? До войны?

— Читал.

— Что?

— Разное. Что давали.

Завьялов понял без объяснений, кивнул.

— Я учителем был. Литература, русский. Воронеж. — Произнёс название так как произносят имена тех кого уже потеряли — просто, без нажима, одним словом. — Странно здесь читать. Привезли нам Симонова — я начал и не смог. Не потому что плохо. Потому что — вот же всё это, зачем читать.

Он не ответил. Завьялов помолчал и встал.

— Завтра в часть. Выспись.

— Постараюсь.

Ушёл. Он смотрел ему вслед.

Опасный человек. Не в том смысле что враг — в том смысле что видит. Не всё, не насквозь, но больше чем другие. Такие или становятся союзниками, или проблемой. Пока — наблюдать.