Царевич. Обреченный на смерть

— Господи, больно-то как! — еле слышно, скорее про себя, простонал Артём, пытаясь хотя бы приоткрыть глаза. — Словно через мясорубку пропустили…

Получилось это у него не сразу. Веки словно свинцом налились, но с третьей попытки он всё же смог это сделать. Перед взором всё плыло, и требовалось время, чтобы картинка обрела резкость. Но стоило этому произойти, как мужчина едва снова не потерял сознание. И на этот раз не от боли, а от удивления.

Он ожидал увидеть больничную палату. В крайнем случае — свою комнату. Ведь последнее, что он помнил — это визг тормозов и страшный удар, от которого его машину смяло в гармошку. Но вместо белого потолка над ним нависали какие-то доски, обтянутые сукном.

Артём попытался пошевелиться, и тело отозвалось такой вспышкой боли, что он зашипел сквозь зубы. Руки… Он поднес руки к лицу. Это были не его руки. Тонкие, длинные пальцы, холеные ногти, правда, сейчас грязные и обломанные. На правом запястье багровел след, похожий на ожог от кандалов.

— Очнулись, Ваше Высочество? — раздался грубый голос откуда-то сбоку.

Артём скосил глаза. Рядом сидел усатый мужик в кафтане, с треуголкой на коленях. Смотрел он на Артёма не как на высочество, а как на пойманного беглого каторжника. С жалостью пополам с презрением.

«Высочество? — мысль билась в черепе испуганной птицей. — Какое, к черту, Высочество? Я менеджер среднего звена Артём Соколов! Где я?!»

Повозку тряхнуло на ухабе. Артём сдержал крик. В голове, словно вспышка молнии, пронеслись чужие воспоминания. Допросы. Отец с перекошенным от ярости лицом. Пыточная. Побег. Вена. Неаполь. И снова Россия…

— Алексей Петрович, — прошептал он чужими, пересохшими губами.

Он вспомнил. Он всё вспомнил. Он не Артём. Он — царевич Алексей. И его везут на смерть.