Пространство вокруг нас сжалось, а затем резко вытолкнуло наружу. Я почувствовал, как под сапогами упруго отозвалась булыжная мостовая, и меня на мгновение качнуло — такова была цена путешествия сквозь миры. Я всегда ненавидел этот момент: леденящее ощущение полного растворения в великом и необъятном Ничто.
И всегда испытывал дикий, животный восторг, возвращаясь обратно в материальный мир. Мы прибыли на место. Мы были живы. Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке, но не от страха — от колоссальности момента. Мы с Ваней стояли в самом логове зверя, в сердце Третьего Рейха, в городе, чье имя стало синонимом самой чудовищной войны в истории — в Берлине.
Ваня, отпустив мою руку, сделал неуверенный шаг и схватился за фонарный столб, чтобы не упасть. Его лицо было слегка бледным, но глаза сияли нешуточным возбуждением.
— Ничего себе перелет… — выдохнул он, сглатывая тягучую слюну. — Даже повело немного… В прошлый раз полегче было…
Я кивнул, стараясь совладать с собственным дыханием. Я помнил, что Ване уже доводилось путешествовать порталом, но в тот раз я пользовался магией, подаренной мне Королевой Маб — древней повелительницей фей. А у такого древнего существа опыта будет куда поболе моего. Ну, ничего, не сразу Москва строилась.
Пока Ваня приходил в себя, я окинул улицу внимательным взглядом. Нас поглотила неестественная, гнетущая тишина зимнего берлинского утра. Нас окружал совсем иной мир, не похожий на нашу суровую и аскетичную Москву, откуда мы только что прибыли.
Мы стояли на аккуратной, чисто прибранной улочке, застроенной уютными частными домами под островерхими черепичными крышами. Каждый домик, казалось, сошел с рождественской открытки: аккуратные фасады, фамильные таблички на воротах, балкончики укутанные снежным кружевом.
Улица спала глубоким, неестественно безмятежным сном. Снег, пушистый и нетронутый, толстым слоем лежал на крышах, козырьках над уютными крылечками, на аккуратно подстриженной живой изгороди и опустевших клумбах. В призрачном свете фонарей снег искрился и переливался миллионами крошечных бриллиантов.
Из труб поднимались ровные столбы дыма, расплывающиеся в холодном неподвижном воздухе. Воздух был холодным, звонким и пахнул дымом из труб — сладковатым ароматом горящего дерева, столь непривычным для нашего носа, привыкшего к торфу и углю.
Окна в домиках были темными, лишь в одном или двух угадывался тусклый, приглушенный абажурами свет. Тишина стояла абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь далеким, приглушенным гулом спящего города да скрипом нашего собственного шага по свежевыпавшему снегу.
Здесь была какая-то сюрреалистичная и леденящая душу идиллия. В этом было что-то от сказки, от игрушечного, почти ненастоящего мира, далёкого от войны. Но сказка была обманчива. Идеальный порядок, чистота и безмолвие навевали не умиротворение, а тревогу. Словно всё вокруг замерло в ожидании какого-то приказа, в ожидании беды.
Я одернул шинель, сбившуюся в портале, и расправил плечи, приняв вид уверенного в себе офицера вермахта, идущего по своим делам. Под ногами предательски хрустел снег, и каждый звук казался неестественно громким в этой мертвой тишине.
— Вань, с этого момента общаемся только по-немецки, — тихо произнёс я, окидывая Ваню оценивающим взглядом. На нём форма немецкого обер-лейтенанта сидела безупречно.
— Ja, Herr Hauptmann, — кивнул он, стараясь придать своему лицу надменное и пустое выражение истинного пруссака, и у него это неплохо получилось.
Мы неторопливо двинулись к одному из домиков, чей номер совпал с тем, что я запомнил из материалов Берии. Дом был таким же безупречно ухоженным и безмолвным, как и все остальные. Оставалось только надеяться, что наш резидент, человек по кличке «Шульц», получил сообщение из «Центра» о нашем прибытии.
Дойдя до калитки, я на мгновение задержался, делая вид, что поправляю перчатку. Глазами я уже искал и находил необходимые детали: припорошенное снегом окно на втором этаже, где, по сообщённым мне данным, должен был находиться условный знак — цветок в окне, предупреждающий о провале явки.
Цветка на окне не было, а я вдруг почувствовал себя героем «Семнадцати мгновений весны», где был использован подобный сигнал. Выходит, не на пустом месте этот знак провала использовал в своем произведении Юлиан Семёнов. Только я, в отличие от профессора Плейшнера, постарался убедиться, что нам ничего не угрожает.
Калитка скрипнула, звук прокатился по спящей улице, словно пушечный выстрел. Мы с Ваней замерли, вжимаясь в тень от столба, затягивая в легкие колкий морозный воздух. Ничего. Тишина снова сомкнулась, тяжелая и непробиваемая.
Я толкнул калитку, и мы шагнули на утоптанную дорожку, ведущую к крыльцу. Снег здесь был аккуратно счищен, по краям выросли белые баррикады. На двери висела латунная табличка с номером дома и названием улицы. Адрес был именно тот, который и сообщил мне товарищ Берия.
Ваня бесшумно занял позицию спиной к косяку, положив руку на кобуру «Люгера». Его лицо застыло в бесстрастной маске офицера, которого ничем не удивишь. Я тихо откашлялся и неторопливо потянул за искусно выполненную рукоять со шнурком, а где-то в глубине дома раздался мелодичный звон колокольчика.
Мы с Ваней ждали, затаив дыхание. Секунды растягивались в минуты. Из трубы по-прежнему вился ровный дымок, но само здание казалось неживым, вымершим. Я уже собрался звонить снова, когда с другого конца улицы донесся отрывистый рокот двигателя. Мы разом повернули головы.
Вдалеке, из-за поворота, выползал старенький «Опель», неторопливо кативший по утреннему снегу. Он медленно, словно нехотя, приближался к нам. Ваня бегло взглянул на меня, и в его глазах я прочитал тот же вопрос: обычный житель или патруль?
Машина, поскрипывая рессорами, приближалась. Я выпрямился, сделал вид, что раздраженно стряхиваю снег с рукава, и повернулся к двери, демонстративно игнорируя приближающийся автомобиль. Ваня, слегка нахмурившись, как человек, которого отвлекли от важного дела, сделал шаг ко мне, положив руку на кобуру.
«Опель» замедлил ход прямо напротив дома резидента, а потом замер, тихо «стрельнув» выхлопной трубой. Снег медленно оседал на его крыше. Лобовое стекло, покрытое слоем подтаявшего льда, отражало искаженные силуэты домов, делая непрозрачным салон. Я видел лишь смутные тени внутри автомобиля.
Передняя дверь открылась, чуть скрипнув, и из машины вышел человек в длинном сером пальто и фетровой шляпе с широкими полями. Отчего его лицо постоянно оставалось в тени. Он не был похож на военного. Его движения были неторопливы, даже немного неуклюжие. Он слегка потер ладонью заиндевевшую лобовуху, а затем что-то невнятно пробормотал себе под нос.
Подышав на замёрзшую ладонь, водитель «Опеля» бросил короткий и невыразительный взгляд на дом Шульца и на нас с Ваней, стоящих на крыльце. Его глаза скользнули по нам без интереса, как по части пейзажа, и он принялся обстукивать об колесо налипший на ботинки снег.
Я почувствовал, как возникшее напряжение в плечах чуть ослабло — не патруль. Местный житель, чиновник или торговец, по стечению обстоятельств остановившийся именно здесь. Хотя, расслабляться не стоило — он может просто отвлекать внимание.
Я кивнул Ване почти незаметно, приказывая стоять на месте, но не спускать глаз с этого деятеля, и снова потянул за шнурок дверного звонка. Мелодичный перезвон вновь громко прозвучал в утренней тишине.
Человек у «Опеля» выпрямился, похлопал себя по карманам, как оказалось в поисках сигареты и, наконец, закурил, прислонившись к капоту. Он смотрел куда-то вдоль улицы, не обращая на нас внимания. И вновь его напускная безучастность показалась мне наигранной. Слишком уж вовремя он появился. Слишком уж удобно встал, чтобы наблюдать за всем происходящим на улице. Это «ж-ж-ж» неспроста!
Дверь перед нами внезапно беззвучно отворилась — в проёме стояла немолодая женщина в безукоризненно белом фартуке поверх тёмного платья. В руках она держала небольшую метелку для пыли.
— Guten Morgen, meine Herren, — её голос был ровным и сухим. [Доброе утро, господа.]
Я щелкнул каблуками, слегка наклонив голову.
— Hauptmann Friedrich Weber, — отрекомендовался я нарочито громко, чтобы слышал человек у машины. — Wir suchen Frau Schmidt. Wegen der Kohlelieferungen für unsere Garnison. [Гауптманн Фридрих Вебер. Мы ищем фрау Шмидт. По вопросу поставок угля для нашего гарнизона.]
Это был пароль, вернее его часть, заранее согласованная с резидентом.
Женщина сразу ответила, не моргнув глазом:
— Frau Schmidt erwartet Sie bereits. [Фрау Шмидт вас ждет.]
Она сделала шаг назад, приглашая войти.
— Bitte, treten Sie ein, meine Herren. Sie ist gerade mit den Lieferscheinen beschäftigt. [Проходите, господа. Она как раз занимается накладными.]
Отзыв оказался именно таким, каким я и ожидал его услышать.
Мы с Ваней переступили порог. В последний момент, прежде чем дверь закрылась, я мельком увидел, как человек у «Опеля» оторвался от капота и направился в сторону нашего дома. Женщина в переднике тоже не спешила закрывать дверь, терпеливо дожидаясь человека из машины. И лишь когда он пересёк порог, она прикрыла за ним дверное полотно.
В прихожей пахло воском и старым деревом. Было прохладно, почти так же, как на улице. Незнакомец снял шляпу, стряхнул с пальто снег и обернулся к нам. Его лицо, казавшееся на улице бесхарактерным, теперь преобразилось. Взгляд стал острым и внимательным.
— Здравствуйте, товарищи! — по-русски поприветствовал нас незнакомец. — Я — Шульц.
Он произнес это тихо, но четко. Ваня инстинктивно напрягся, его рука все еще лежала на кобуре. Я кивнул, изучая резидента — его лица на улице я так и не сумел рассмотреть. Он был старше, чем я представлял по досье, с живыми, умными глазами, которые внимательно обследовали нас обоих, будто сверяя с невидимым описанием.
— Гаптманн Вебер и обер-лейтенант Рихтер, — так же тихо ответил я, озвучивая наши псевдонимы — ему знать наши настоящие имена не было необходимости. — Вы получили шифровку из Центра?
Шульц кивнул, делая знак следовать за ним.
— Получил. Но время сейчас опасное. Гестапо активизировало облавы. Проходите в кабинет — там и поговорим.
Он двинулся вперед по коридору, его шаги были бесшумны, несмотря на грубые ботинки. Женщина во фартуке исчезла в глубине дома, продолжая делать вид, что занимается уборкой. Я поймал взгляд Вани — в его глазах читалось то же настороженное облегчение. Первый рубеж был пройден.
Но идиллия была обманчива, и тишина в доме Шульца была такой же настороженной, как и на заснеженной улице. Настоящая работа только начиналась.
— Я ждал вас у машины, — произнёс Шульц, не оборачиваясь, — контролировал периметр. Два часа следил за улицей — но так и не заметил, откуда вы появились. Вы вышли под свет фонарей, словно призраки.
В его голосе сквозило профессиональное любопытство и доля уважения. Мы действительно вышли из ниоткуда — из портала, который я постарался сразу же свернуть, чтобы никто посторонний этого не заметил. И у меня, похоже, получилось. Но раскрывать все секреты было бы непрофессионально.
— Мы готовились, герр Шульц. — Я лишь слегка улыбнулся в ответ.
Мы с Ваней следовали за Шульцем по узкому коридору, стены которого были сплошь уставлены книжными шкафами и полками. Воздух становился все насыщеннее запахом старой бумаги, кожаных переплетов и все тем же воском. Наконец резидент привел нас в небольшую комнату, служившую, судя по всему, кабинетом.
Стол был завален кипами каких-то бумаг, рядом со столом стоял мощный радиоприемник, его шкала мягко светилась в полумраке. В небольшом камине, расположившемся у дальней стены весело потрескивали полешки. Шульц прикрыл за нами дверь, предлагая усаживаться поудобнее в кожаных креслах, стоявших полукругом у камина.
Когда все уселись, Шульц откинулся на спинку, сложив на животе пальцы «домиком». Его взгляд, по-прежнему пронзительный, переходил с меня на Ваню и обратно.
— Итак, товарищи, — начал он первым, — «центр» в своей радиограмме был немногословен. Может быть вы уже раскроете, в чем же заключается ваша миссия?
— Наша задача — ликвидация, — тихо ответил я, выдерживая его испытующий взгляд. — Двух человек. Карла Марии Вилигута. И его правой руки, профессора Рудольфа Левина.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь почти неслышным гудением пламени в камине и потрескиванием углей. Шульц не шелохнулся, лишь его глаза сузились, сделав взгляд еще более острыми.
— Вилигут… — он произнес это имя с оттенком чего-то тяжелого и неприятного. — Обергруппенфюрер СС. Старый колдун, приближенный к самому Гиммлеру. А Левин… Левина сейчас боятся даже самые отбитые эсэсовцы из «Аненербе». То, что творят эти двое, не поддаётся никакому здравому смыслу.
— Именно поэтому мы здесь, — произнёс я.
— Но ликвидация… Это… смело… — Он покачал головой, но не в знак осуждения, а скорее с холодным пониманием масштаба операции. — Я понимаю, что Центр не послал бы простых людей, для подобной миссии… Но вы уверены, товарищи, что это вообще возможно?
— Наступление наших войск замедлилось, а кое-где и вовсе остановилось, — вступил в разговор Ваня, его голос был низким и жестким. — И именно благодаря деятельности Вилигута и его приспешников. Это чернокнижие, эти… эксперименты с поднятием мертвецов и поставкой их в строй… Они сработали. Рейх сейчас держится только на костях и темной магии.
Шульц тяжело вздохнул. Он потер переносицу, как человек, уставший от непосильной ноши.
— Да, эта адская «машина смерти» работает и помогает рейху удерживать наши войска, а кое-где даже контратаковать… это бесспорный и ужасающий факт. Но…
Он сделал паузу, подбирая слова.
— Но всё это раскололо сам Рейх надвое. Да-да, надвое. Вы должны это тоже понимать. С одной стороны — старые прусские офицеры-католики-протестанты, генералитет вермахта. Для них Вилигут и его «Черный орден» — это проклятые еретики, пляшущие на костях Христианской церкви и немецкой воинской чести. Они презирают эту «магию», считают ее отчаянием загнанного в угол безумия.
С другой — фанатики из СС, «Аненербе», сам Гиммлер. Они верят, что именно в этом «древнем знании» и содержится ключ к победе. Между ними идет тихая, но ожесточенная война. Война за душу Рейха.
Он замолчал, давая нам осознать сказанное. В камине с громким треском лопнуло полено, выбросив сноп ярких искр.
— И эта внутренняя борьба, — продолжил Шульц, — единственный союзник в вашей невыполнимой, на первый взгляд, миссии. Я знаю пару-тройку высокопоставленных военных, которые… могут предоставить кое-какую информацию. Они не станут мешать, а даже помогут и будут молиться, чтобы вы преуспели.
Я переглянулся с Ваней. Эта информация была бесценна. Она меняла расстановку сил. Шульц тем временем поднялся, прошел к столу и открыл один из ящиков. Достал папку с несколькими листами бумаги.
— Вот. Распорядок дня Вилигута. Его маршруты между Вевельсбургом, Берлином и его родовым замком. Это официальные маршруты, те, что я смог добыть через своих людей в вермахте. Но даже обладая этой информацией, подловить его будет неимоверно сложно…
Ваня мрачно хмыкнул, перехватывая мой взгляд. Шульц был прав, но у нас пока не было иного выбора.
— Это наша забота, товарищ Шульц, — сказал я, беря папку. — А что с Левиным?
— Левин… Это отдельная проблема — он редко показывается на людях. Он практически не выходит из своей лаборатории. Говорят, он там живёт. Он опутан такими мерами безопасности, что по сравнению с ним Вилигут кажется доступным, как уличный торговец. Даже мои источники в вермахте разводят руками — у них просто нет доступа туда. Научный комплекс контролируется исключительно личной охраной Гиммлера и… существами…
Шульц произнёс последнее слово с явным отвращением.
— Существами? — уточнил Ваня.
— Теми самыми: поднятыми мертвецами, некросами, умрунами, зомби. Кто как только их не называет. Они не спят, не едят, не устают. Они просто… несут службу. Их невозможно подкупить, обмануть или отвлечь. Пройти через такой пост — чистое самоубийство. Это идеальная охрана, лишённая человеческих слабостей.
— И ума тоже, — усмехнулся Ваня. — Ведь эти твари — тупые, как пробки!
В кабинете снова воцарилась тишина, на этот раз более гнетущая. Потрескивание огня в камине теперь казалось зловещим. Шульц смотрел на нас, ожидая реакции. Я перелистнул несколько страниц в папке, делая вид, что изучаю расписание Вилигута, хотя мысли были заняты куда более мрачной проблемой — как выманить из норы профессора Левина.
— Я предоставлю вам всё, что смогу, — наконец произнёс резидент. — Квартиру, документы, сведу с нужными людьми…
— Остальное — наша задача, — убедительно произнес я, глядя в глаза разведчику.
И, судя по его реакции, он нам поверил.
Мы обговорили еще несколько не столь важных, но необходимых моментов, и перед нами уже потихоньку стало вырисовываться некое подобие дальнейшего плана действий.
— Тогда начнем с первого контакта, — произнёс Шульц. — Если получится, после полудня я сведу вас с одним человеком… который, быть может, станет вашим проводником в лагере наших… условных союзников.
Так и вышло: ближе к вечеру, в сопровождении резидента, мы оказались в уютной, но ничем не примечательной кофейне в тихом районе Берлина. За столиком в углу, за чашкой черного кофе, нас уже ждал пожилой господин с орлиным профилем и пронзительным, умным взглядом. Он был одет с безупречной, хоть и несколько старомодной прусской строгостью, и не в военный мундир, а в цивильное.
— Разрешите представить, господа, — без лишних церемоний произнес Шульц, когда мы расселись за столиком. — Генерал-полковник Людвиг Август Теодор Бек.
Когда я услышал его имя, то мысленно ахнул. Из глубин моего послезнания, из будущего, которое для меня уже стало прошлым, всплыла трагическая история этого человека. Это был не просто отставной генерал-полковник. Это был сам Людвиг Бек — одна из ключевых и самых противоречивых фигур в германском генералитете этих лет. Человек, чье имя навсегда будет связано с самым громким заговором против Гитлера.
Пока мы обменивались формальными рукопожатиями и заказывали кофе, я в уме лихорадочно перебирал всё, что знал о Беке. Начальник Генерального штаба, один из первых, кто разглядел губительность курса, взятого фюрером. Интеллектуал, «философ с палашом» (его отец, Людвиг Бек, крупный промышленник, основатель и руководитель литейного металлургического завода «Людвиг Бек АГ», являлся доктором философии и доктором инженерных наук, профессором), пытавшийся в одиночку противостоять сползанию мира в катастрофу.
В одиночку у него не очень-то вышло, поэтому именно он стал духовным стержнем и лидером заговора 20 июля 1944 года, того самого, что войдет в историю как «Заговор генералов». Заговор, который закончится провалом, а сам Бек сделает выбор между позором трибунала и пулей в висок, выбрав последнее.
И теперь этот человек, еще не знающий своей судьбы, но уже давно чувствующий тяжесть надвигающейся бури, сидел перед нами. Шульц, сделав свое дело, вскоре удалился. Бек какое-то время молча изучал нас с Ваней, а его взгляд был тяжелым и оценивающим.
— Герр Шульц сообщил мне о… — начал он, отодвинув чашку. — О вашей… необычной цели. Разъясните мне, почему я должен вам помочь? — Его вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее желание понять наши мотивы. — И, если у вас это получится, я возможно, и окажу вам содействие.
— Потому что мы сделаем это, — просто ответил я. — А у тех, кто только шепчется по углам — кишка тонка, — уверенно глядя в глаза генерала, выдал я. — Мы намерены не болтать языками, а действовать. Вы презираете Вилигута, Левина и их чернокнижников. Мы готовы убрать этих проклятых Богом колдунов.
Бек задумался, его пальцы бесшумно барабанили по столешнице. Он был похож на шахматиста, просчитывающего сложнейший эндшпиль.
— Вы говорите как настоящий солдат, герр Вебер, — наконец произнес он. — Прямо и по делу. Это мне импонирует, хоть вы и из враждебного Германии лагеря…
— А кто вас убедил, что мы враждебны? — Я выдал генералу «очаровательную» улыбку. — Это всё нацистская пропаганда, герр Бек. Вам ли этого не понимать? Если у нас с вами получится для начала ликвидировать этих двух мракобесов — на земле только чище станет. А там, возможно, дойдёт очередь и до фюрера… — многозначительно намекнул я.
— Да, я тоже считаю, что наша многострадальная страна нуждается в серьёзной чистке, — произнес 62-летний отставной генерал-полковник. — Мистическая вакханалия Гиммлера, ничем необоснованные действия Гитлера и его приспешников ведут Германию, да и не только её, к пропасти. Они подменяют здравый смысл колдовскими ритуалами, честь офицера — слепым фанатизмом, а веру — сатанинскими суевериями! Это настоящая болезнь, которая разъедает дух армии, да и сам дух германского народа изнутри. — Он помолчал, но я видел, как в его глазах мелькнула «детская обида». — Но одно дело — желать исцеления, и совсем другое — взять в руки скальпель и решительно отсечь всё прогнившее… Вы хоть понимаете, на что идёте?
— Мы понимаем, — кивнул я, — и полностью отдаем себе отчет, что с нами станет в случае провала.
Генерал-полковник откинулся на спинку стула. В его позе читалась борьба — долг присяге, которую он приносил всё еще существующему государству, и ненависть к тому, во что это государство превратилось.
— Хорошо… — почти шепотом сказал он. — Можете на меня рассчитывать, но… — Он сделал многозначительную паузу, чтобы мы с Ваней прониклись серьёзностью момента. — Но есть одно условие, — наконец добавил Бек, и его взгляд стал жестким, каким он, должно быть, смотрел на молодых лейтенантов на тактических занятиях. — Никаких безумных выходок! Никакой самодеятельности! Вы действуете строго по тому плану, который я сам разработаю. Мои люди обеспечат вас всем необходимым и прикроют ваш отход. Любое отклонение — и мы исчезнем, как будто никогда не было этого разговора. Я не могу позволить вам нанести удар по тем, кого вы назвали, и по неосторожности задеть непричастных… Честь немецкого мундира должна быть безупречна. Вы согласны?
Я перевел взгляд на Ваню. Мой напарник, до этого молчавший и с непроницаемым лицом внимавший диалогу, чуть заметно кивнул. Его спокойная уверенность была лучшим ответом.
— Мы согласны, герр генерал, — ответил я, обращаясь к Беку. — Ваш опыт для нас бесценен. Вы лучше знаете свою страну и свой народ. Мы здесь не для того, чтобы учить вас воевать. Мы здесь для того, чтобы выиграть одно сражение, которое вы, по ряду обстоятельств, пока не можете начать сами.
На лице Бека впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку — сухую, напряженную, лишенную всякой радости.
— Прекрасно, господа! Тогда первое, что вам следует знать: Вилигут крайне параноидален. Его охраняют не столько эсэсовцы, сколько его собственные… мистические твари, магические артефакты и колдовские ловушки. Подступы к его резиденции в Вевельсбурге опутаны не только колючей проволокой, но и крайне специфическими знаками, а его родовой замок — и вовсе неприступная крепость. Пройти через них, самому не будучи магом…
— Мы знаем, — степенно кивнул я. — Мы готовы. У нас есть свои методы против его проклятий.
Бек внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел внезапную догадку, что перед ним стоят не просто смелые авантюристы, а люди, вооруженные «Тайным Знанием».
— Так вы тоже из этих… — Он брезгливо поморщился. — Колдуны?
И в этот момент от Вани в сторону отставного генерал-полковника хлынул небольшой поток тихой, но всесокрушающей Силы. Это был не огонь, не молния, это был сам Свет, воплощенный в чистейшей целительной энергии. Лечащей не только тело, но и саму душу.
Свет мягко окутал немца. Он не ослеплял, но был настолько ярок, что заставил Бека на мгновение зажмуриться. Я видел, как всё его тело вздрогнуло, а затем обмякло, напряжение и подозрительность ушли, сменившись изумлением и… покоем. В воздухе слегка запахло озоном, словно после грозы и чем-то неуловимо древним и священным — как в старом, намоленном соборе.
Старый генерал-полковник замер. Он был протестантом, человеком строгой, почти стоической веры, воспитанным на Лютере и Канте. Его Бог был Богом логики, долга и порядка, Богом, чей лик скрыт за строгими догматами. И вот теперь этот напрочь рациональный и вышколенный прусский ум столкнулся с чем-то, что не поддавалось никаким законам физики или теологии.
Он не видел ангелов и не слышал хоралов. Но он «ощутил». Ощутил прикосновение безусловной, всепрощающей Благодати. Это была та самая Благодать, о которой говорили богословы всех конфессий, но которую его собственная церковь описывала сухими, схоластическими терминами.
Это было чувство полной защищенности, словно он, седой старик, несущий на своих плечах грех целой нации, вдруг стал маленьким ребенком, которого держит на руках любящий отец. Все его внутренние смятения, вся его горечь и все сомнения были за мгновение смыты этим потоком чистейшего Божественного Света.
В его душе что-то перевернулось. Рационалист, скептик, штабной офицер, всю жизнь полагавшийся на карты и отчеты разведки, вдруг «узнал» что-то новое. Узнал истину не через доказательства, а через откровение. Он понял, что стоит перед чем-то бесконечно добрым и бесконечно могущественным. И это «что-то» было на стороне этих двух загадочных русских.
Когда свет угас, в кафе воцарилась оглушительная тишина. Генерал медленно открыл глаза. Он смотрел на Ваню не с ужасом или отвращением, а с благоговейным трепетом. Его рука непроизвольно дрогнула, и он едва не перевернул свою чашку с остывшим кофе.
— Так вы… не колдуны, — прошептал он, и его голос внезапно сорвался. В нем не было уже ни капли брезгливости, только потрясение и жажда понять. — Это… это было… Божественное? Mein Gott… Вы — не из Тьмы. Вы… из Света.
Он замолчал, пытаясь перевести дух. Его взгляд блуждал по нашим лицам, пытаясь найти хоть какое-то «земное» объяснение произошедшему, но не находил его.
— Я служил Германии всю свою жизнь, — наконец сказал он, и его слова прозвучали как признание. — Я верил в Бога, как меня учили. Но то, что я только что почувствовал… Это было словно прямое прикосновение Его руки, — выдохнул Бек, и его глаза внезапно наполнились влагой. Прусский генерал, никогда не позволявший себе публичной эмоциональности, не пытался этого скрыть. — Я не думал… не предполагал, что такое возможно за пределами храмовых стен. Хотя слышал, что вы, русские, применяете против живых мертвецов Левина что-то этакое… Но я отказывался в это верить, — признался он.
Он отпил глоток холодного кофе, и его рука уже не дрожала. Взгляд его стал ясным и решительным, словно он наконец-то получил долгожданное подтверждение свыше.
— Мы сделаем это вместе, — твёрдо сказал он, глядя на нас уже не как на потенциальных союзников, а как на инструмент Высшей Воли. — Я предоставлю вам всё необходимое. Мои люди будут ждать вашего сигнала. — Он сделал паузу, и в его глазах загорелся новый огонь — не рационального расчета, а почти религиозной уверенности. — Мы очистим Германию от этой скверны!
— Надеюсь на это, герр Бек, — поддержал я его устремления.
— Что ж, — он достал из внутреннего кармана пиджака часы на цепочке. — Время — наш противник. Для подготовки остаётся совсем немного времени. В ближайший четверг Вилигут и Левин проводят закрытое совещание с сотрудниками «Аненербе» в Берлине, в одном из особняков на «Вильгельмштрассе». Это будет лучший и, возможно, единственный шанс нанести удар по ним обоим одновременно.
Генерал встал, выпрямив плечи. С него словно свалился десятилетний груз. Он снова стал тем Беком, каким был когда-то — блистательным генералом, лидером, готовым вести за собой других.
— За вами Свет, — сказал он, пожимая нам руки на прощание. — А за мной — честь Германии. Этого должно хватить, чтобы свершить то, что должно быть совершено.
Мы с Ваней молча кивнули.
— И помните, герр Вебер, — голос Бека вдруг смягчился, в нем проскользнула почти отеческая нота, — мы играем с огнем, который может испепелить. Не полагайтесь бездумно на свои силы, пусть и столь потрясающе Светлые… Связь будем держать через Шульца, он знает, где меня искать.
С этими словами отставной генерал поднялся, кивнул нам и твердым, размеренным шагом направился к выходу, оставив нас вдвоем с недопитым кофе. Он ушел, а мы остались сидеть за столиком, в воздухе еще витал слабый, почти неуловимый след «священного озона» и чего-то еще, такого же светлого и возвышенного. Я перевел взгляд на Ваню. Он сидел все так же спокойно, его лицо было безмятежным, лишь в уголках губ таилась тень усталости.
— Сильно ты его приложил, — заметил я тихо. — Старика чуть кондрашка не хватила. Может, не нужно было открывать наши карты? — с сомнением произнёс я.
— Он должен был «увидеть», — так же тихо ответил Чумаков, — прочувствовать Свет всем фибрами души, а не поверить нам на слово. Теперь, если у него возникнет желание нас сдать тому же гестапо, его совесть не позволит этого сделать. Теперь он понимает.
— Понимает что? — усмехнулся я. — Что мы с тобой какие-то… божественные посланцы? — Я не смог сдержать легкой усмешки.
— Он понял, что мы не служим Тьме, — поправил меня Ваня. — А этого пока вполне достаточно. Для начала. Он нормальный дядька — с ним можно работать… — Ваня отхлебнул из своей чашки, сморщился от холодной горечи и отодвинул ее.
— Ну что, «божественный посланец», — сказал я, вставая. — Пойдем готовиться к четвергу. Нам предстоит устроить маленький апокалипсис для парочки чернокнижников.
Ваня кивнул и поднялся следом. Его движения были такими же плавными и выверенными, как всегда, но я знал, что даже такой, казалось бы, малый жест даром ему не дался. Дар — он всегда требует платы. И мы оба это прекрасно понимали, выходя на улицу, где уже сгущались сумерки и пахло не озоном Благодати, а угольным дымом, порохом и тревогой военного Берлина.
Мы вышли на улицу, где холодный берлинский воздух резко контрастировал с теплой и приятной атмосферой кафе. Сумерки сгущались, окрашивая город в грязно-серые тона. Мы свернули в сторону своего временного укрытия — дому Шольца, но, не пройдя и ста метров, услышали резкий оклик:
— Halt! [Стоять!]
Из тени ближайшего переулка вышел патруль: два солдата Вермахта и офицер со злым, уставшим лицом. Немцы резко преградили нам путь, а солдаты взяли оружие наизготовку.
С моими нынешними способностями сотворить морок для отвода глаз было делом нескольких секунд. Но к моему величайшему изумлению, магический конструкт на этих простаков совершенно не подействовал. Я пригляделся повнимательнее, и с еще большим изумлением заметил наличие у фрицев оберегов от морока, да и не только от него.
— Ausweis, bitte! [Удостоверение, пожалуйста!] – произнёс офицер, впиваясь в нас подозрительным взглядом.
Мое сердце ёкнуло, застучав с бешеной скоростью. Глаза автоматически оценили ситуацию: трое вооруженных людей, и они держат нас с Ваней на мушке. Так просто нас не взять, но потом придётся залечивать полученные раны. А это — потеря драгоценного времени.
И тут же в моей голове появилось куда более страшное подозрение. А не генерал ли Бек этому поспособствовал? Только что мы расстались, и вот уже патруль. Слишком уж вовремя. Что, если этот порыв к Свету был лишь кратковременной слабостью, а теперь, выйдя на улицу, он опомнился и подал сигнал своим?
Я бросил взгляд на Ваню, ища в его глазах хоть какое-то подтверждение своим домыслам. Но его лицо было абсолютно спокойно, словно мы были не в Берлине 1942-го года, а на безмятежной прогулке в каком-нибудь мирном санатории. Ни один мускул не дрогнул. Нет, это не Бек. Не мог он. Это просто совпадение. Но наличие магических оберегов у обычного патруля меня несколько напрягало.
— Ihre Papiere, sofort! [Ваши документы, немедленно!] — повторил офицер, и его рука легла на кобуру пистолета.
— Natürlich, Herr Оffizier! [Конечно, господин офицер!] — плавно, без тени паники или вызова, ответил я на безупречном немецком, доставая наши «зольдбухи».
Немец взял документы, сухо щелкнул фонариком и начал внимательно их изучать, водя лучом света то на фотографии, то на наши лица. Его опасно сузившиеся глаза подозрительно сканировали нас, выискивая малейшую неуверенность, дрожь в руках или бегающий взгляд.
Секунды растягивались в часы. Я чувствовал, как капли пота стекают по спине под одеждой, но моё лицо оставалось учтивым и немного скучающим, как у военного человека, вернувшегося с фронта и которому надоели все эти тыловые формальности. Ваня и вовсе смотрел куда-то в сторону, словно его это абсолютно не касалось.
Наконец офицер с недовольной харей вернул документы мне в руки.
Alles ist in Ordnung. Sie können fortfahren, meine Herren [Всё в порядке… Можете следовать дальше, господа], — буркнул он, уже поворачиваясь к своим солдатам, явно раздраженный тем, что потратил время зря.
Мы молча кивнули и не спеша тронулись с места, даже не подумав ускориться. Шли, не оборачиваясь. Только отойдя за поворот и скрывшись из виду патруля, мы оба почти синхронно облегченно выдохнули. Конечно, мы с Ваней могли бы порвать этот грёбаный патруль за секунды, но тем самым выдали бы себя с головой. Старый колдун мог затаиться, как и Левин, и тогда наша миссия стала бы в разы сложнее.
Мы с Ваней молча шли по темным улицам Берлина, каждый погруженный в свои мысли. Этот случай с патрулем не давал мне покоя. Обычные полевые жандармы с защитой от магии? Это было тревожным звонком — с моими нынешними способностями сотворить морок для отвода глаз было плёвым делом. Но наличие у фрицев оберегов от морока, усложняло нашу задачу.
Добравшись до дома Шульца, мы быстро огляделись и зашли внутрь — дверь оказалась не заперта. Оказавшись в прихожей, мы заперли её за собой. В доме приятно пахло солянкой и стойким запахом крепкого табака.
— Это вы, герр Вебер? — раздался встревоженный голос хозяина из гостиной.
— Да, герр Шульц! — крикнул я в ответ. — Мы вернулись!
— Хорошо! — откликнулся хозяин дома. — А то я уже начал волноваться. Раздевайтесь и проходите в гостиную! Фрау Шмидт приготовила отличный Weißkrauttopf[1].
Повесив шинели на вешалку, мы прошли в гостиную. За столом, куря трубку, сидел Шульц.
— Я забеспокоился, когда вы задержались, — произнёс он, пожимая руки крепкими сухими ладонями.
— Мы попали под проверку патруля фельджандармерии, — сообщил Ваня, присаживаясь к столу.
— Но это был не простой патруль, — мрачно произнёс я, падая на свободный стул. — Они отразили морок. Мой магический конструкт на них не подействовал. Они оказались защищены, — изложил я суть происшествия.
Когда я закончил, резидент тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, выпуская струйку дыма.
— К несчастью, это не случайность и не локальная инициатива… — Он посмотрел на нас по очереди. — С недавних пор, по личной инициативе рейхсфюрера СС Гиммлера, ведется снабжение подразделений полевой жандармерии новыми специальными горжетами[2]. Они не просто знак принадлежности к военной полиции. Они… модифицированы.
— Модифицированы? Как? — не понял Ваня.
— Физически это все те же металлические пластины на цепях. Но на обратную сторону каждого горжета нанесены магические руны и вкраплены крошечные осколки обсидиана, добытого, если верить слухам, с особого месторождения в Тюрингии. Этот минерал обладает свойством поглощать и рассеивать направленные эфирные потоки, то есть магию. Горжет становится мощным персональным оберегом. Он создает вокруг носителя небольшое, но очень устойчивое поле, которое делает его невосприимчивым к мороку, иллюзиям, попыткам внушения и прочим ментальным воздействиям. Проще говоря, заколдовать такого жандарма незаметно стало практически невозможно. Так же, при использовании подобной горжеты на жандармов не реагируют некроты. Подменить их нельзя, так же, как и использовать — настройка индивидуальна.
В комнате повисло тяжелое молчание. Стало ясно, что враг учится, адаптируется и начинает применять магию очень изощрённо.
— Погано… — произнёс Ваня. — Боюсь представить, что будет, если такие амулеты начнут поступать в войска…
— Согласен, — Шульц кивнул. — Пока это только жандармы.
— Наша задача только что усложнилась стократ, — произнёс я. — Придется быть куда осторожнее — магия теперь не только в наших руках. Каждая встреча с патрулем — это теперь лотерея. Хорошо, что документы, которым снабдил нас «Центр» выдержали сегодняшнюю проверку. Взять нас, конечно, не по плечу каким-то жандармам, но эффект внезапности мы бы потеряли.
Шульц кивнул:
— Именно. Я уже передал эту информацию в «Центр», даже не знаю, почему она до вас не дошла?
— Похоже, — пожал я плечами, — везде есть накладки.
— Как прошёл разговор с генералом Беком?
— Контакт состоялся, — начал я, разминая затекшие пальцы. — Бек оказался именно таким, какой нам и надобен — старый прусский аристократ, уставший от истеричных выскочек с партийными значками.
Ваня кивнул, подхватывая нить повествования:
— Нам удалось его убедить. Он согласен с тем, что Вилигут и Левин ведут рейх к магической катастрофе.
— Старик Бек прав, — согласился резидент, — магия слишком опасна, чтобы оставлять её на откуп подобным фанатикам. Их следует закопать, и как можно глубже…
Его монолог был прерван скрипом открывающейся двери на кухню. В комнату вошла фрау Шмидт, неся в руках большую фарфоровую кастрюлю, от которой валил густой и невероятно аппетитный пар.
— Господа, — сказала она, ставя тяжелую посудину на стол. — Извините, что заставила вас столько ждать. Но Weißkrauttopf должен настояться, иначе он не раскроет весь свой непередаваемый букет. А теперь — прошу к столу!
Пряный, насыщенный аромат тушеной капусты с копченостями и пряностями мгновенно наполнил комнату. После ночных тревог и холодных улиц он действовал гипнотически. Даже мрачные мысли об усилившемся противнике ненадолго отступили.
— Боже мой, Марта, это пахнет просто божественно! — искренне произнес Шульц, и его лицо впервые за вечер осветила теплая улыбка.
Мы молча подвинули стулья к столу. Фрау Шмидт, смущенно кивнув, принялась расставлять тарелки. В этот момент мы ненадолго забыли, что мы находимся в логове врага. Мы были просто очень уставшими людьми, которые наконец-то могут поесть горячей пищи.
— Бек пообещал поддержку своей сети, — продолжил я, пока фрау Шмидт наливала густой ароматный суп в тарелки. — У него есть люди в охране Вилигута и среди технического персонала лаборатории Левина. Он предоставит схемы помещений и графики дежурств.
Ваня взял ложку, но не сразу приступил к еде.
— Но даже с поддержкой Бека операция будет напоминать настоящее самоубийство.
Я попробовал немецкую солянку. Она была идеальной — копченая грудинка, тушеная капуста, немного тмина.
— Тогда нам нужно действовать быстро. Нужно поторопить Бека…
В этот момент в доме внезапно погас свет. В течение нескольких секунд мы сидели в гробовой тишине, а затем Шульц спокойно произнес:
— Не волнуйтесь, это обычное явление — уже несколько недель подряд свет отключают постоянно.
Фрау Шмидт вздохнула и, извинившись, принесла к столу керосиновую лампу.
— Простите, господа. Опять эти работы на подстанции. Уже третья неделя пошла. В прошлый раз свет появился только под утро.
Наши тени затанцевали на стенах гостиной, подчиняясь дрожащему пламени лампы, которое фрау Марта зажгла и поставила на стол. Комната погрузилась в уютный домашний полумрак.
— Ничего страшного, фрау Шмидт, — сказал я. — Это даже создает своеобразную атмосферу.
Аромат тушеной капусты в новой обстановке казался еще гуще, почти осязаемым. Мы инстинктивно придвинулись ближе к свету и теплу лампы, наш круг сузился, голоса стали тише, доверительнее.
— Что касаемо лаборатории Левина, — произнёс Шульц, отламывая кусок хлеба. — У него там не просто охрана. По словам моего агента, с прошлого месяца повсеместно внедрены магические амулеты обнаружения «чужеродной магии». Не знаю, насколько они хороши, но агент утверждал, что на короткой дистанции они засекут любое несанкционированное колдовство.
Ваня мрачно хмыкнул:
— Похоже, придётся работать по-старинке — без всяких заклинаний…
— Всё может статься. — Я кивнул, чувствуя, как тяжесть предстоящего ложится на плечи с новой силой. Магия упрощала многое. Но сможем ли мы без неё? Думается, что нет. — Но боюсь, что это невозможно, мой друг.
Мы снова погрузились в обсуждение будущей миссии, а хозяйка, скромно отойдя к плите, готовила для нас кофе. Аромат этого чудесного напитка бередил моё обоняние, вызывая желание поскорее его вкусить
— Ну, да… — задумчиво протянул Ваня. — Без магии… Это как нападать на льва с голыми руками.
Шульц, обычно такой сдержанный, неожиданно усмехнулся — коротко и сухо.
— Руки никогда не бывают голыми, герр Рихтер. Существуют старые, проверенные методы: диверсия, подкуп, человеческая слабость. Левин тоже человек. Он спит, ест, совершает ошибки. Его люди — тем более.
В этот момент фрау Шмидт подошла к столу с дымящимся кофейником.
— Кофе готов, господа. — Она разлила густой черный напиток по фарфоровым чашкам. — Извините, что не смогла предложить к кофе ничего особенного. С сахаром у нас тоже проблемы.
— Спасибо, Марта, — поблагодарил женщину Шульц, и в его голосе снова появилась теплая нота. — После вашего Weißkrauttopf и кофе будет вкусным даже без сахара.
Мы пили кофе молча, каждый погруженный в свои мысли.
— Хорошо, — тихо сказал я, ставя пустую чашку на блюдце. — Мы достанем этих тварей любыми методами. С магией или без.
— Они верят, что эти амулеты делают их неуязвимыми, — задумчиво произнес Шульц, вращая в пальцах пустую чашку. — Но любая защита имеет свои слабые стороны. Нужно только найти их.
Ваня мрачно усмехнулся:
— Проще сказать, чем сделать. Мы даже не знаем принципа их работы.
— А что, если… — я отодвинул от себя чашку и обвел взглядом своих товарищей, — что, если мы не станем их обходить? Что, если мы обратим их силу против них же самих?
В комнате повисла пауза, нарушаемая лишь потрескиванием керосиновой лампы.
— Интересно, — коротко бросил Шульц, и в его глазах загорелся острый, заинтересованный огонёк.
— Эти амулеты реагируют на чужеродную магию, верно? –начал я развивать свою мысль. — Значит, они должны быть весьма гиперчувствительны к магии. А что, если мы создадим мощный, но очень короткий магический всплеск где-нибудь на периферии их охранного периметра? Заставив сработать все амулеты разом? Подобное мне под силу…
— Да и мне тоже, — подключился Ваня к мозговому штурму. — Ведь вся магия нацистов замешана на Тьме. Тут к бабке ходить не надо. А мой поток Света, заставит сработать эти амулеты со стопроцентной вероятностью. Если вообще их не сожжет.
— Возможно так и будет, — согласился я. — Всё это вызовет панику и суматоху, а мы в этот момент попытаемся проникнуть внутрь и разобраться с Левиным.
Шульц присвистнул:
— Рискованно. Слишком рискованно. Это как поджечь фитиль бочки с порохом, сидя прямо на ней.
— Это крайний вариант, — согласился я. — Когда не останется ничего другого.
Шульц медленно кивнул, его лицо в дрожащем свете лампы казалось вырезанным из старого дерева.
— Да, будем держать этот вариант «в уме» — как запасной. На самый крайний случай.
Фрау Шмидт тихо собрала со стола пустые тарелки. Ее движения были беззвучными, почти призрачными.
— Господа, — тихо сказала она, — уже поздно. Вам нужно отдохнуть. Комната наверху готова.
Мы переглянулись. Она была права. Портальное перемещение, адреналин, сытная пища и крепкий кофе — все это смешалось в усталую, тягучую смесь.
— Спасибо, Марта, — поднялся я из-за стола. — Вы правы. Обсудим детали утром на свежую голову.
Один за другим мы с Ваней поднялись по скрипучей лестнице наверх, в низкую комнату под самой крышей, где нас ждали две узкие кровати. Сквозь маленькое окно был виден черный силуэт чужого города, в котором мы были нежеланными гостями, врагами, призраками. Город, который спал, не подозревая о наших планах.
Я погасил лампу. Комната погрузилась в темноту, и только тихий голос Вани нарушил тишину:
— А ведь это может сработать…
— Спокойной ночи, Ваня, — сказал я. — Завтра будет новый день.
И мы замолчали, прислушиваясь к звукам спящего города и к собственным тревожным мыслям, пытаясь хоть на несколько часов забыть о том, что от нас зависит слишком многое. Где-то в доме пробили часы, возвещая глухую полночь. Ваня повернулся на скрипучей кровати, его силуэт едва угадывался в лунном свете, пробивавшемся сквозь заиндевевшее и запорошенное снегом стекло. Он никак не мог заснуть, и чувствовал, что я тоже о чём-то мучительно раздумываю.
— Предположим, это сработает. — Голос Чумакова прозвучал громче, чем нужно в ночной тишине. — И мы выведем из строя всю их магическую защиту одним ударом. А что потом? Левин ведь не дурак. У него наверняка есть для такого случая что-то еще. Что-то, что не зависит от этих амулетов и прочих артефактов.
Я уставился в темный потолок, где тени от стропил складывались в причудливые узоры.
— Ты прав, Вань. У него обязательно должен оказаться какой-то козырь в рукаве.
— И что мы предпримем, даже не понимая, чем он может нам ответить?
— Значит, нам нужно быть быстрее. Мы должны нанести удар, пока он и его охранники оправляются от шока и пытаются понять, что произошло. Мы входим, находим этого гада и ликвидируем его.
— И всё это за какие-то считанные минуты? — мрачно спросил Ваня. — Ведь если противник опомнится, нас попросту разорвут на части.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ваня был прав. План был похож на азартную игру, где мы ставили на кон всё, надеясь лишь на скорость и внезапность.
— Значит, нужно сделать так, чтобы эти минуты были на нашей стороне, — проговорил я, стараясь ухватить какую-то мысль, не дающую мне покоя. — Аварийный режим! — воскликнул я, не понимая, как мог об этом забыть. — Ускоренное время! Мы ведь именно с этого в своё время начинали.
— Точно! — услышал я в темноте. — Вот только я не знаю, сумею ли войти сейчас в это состояние? — произнёс Чумаков. — Ведь я уже не ведьмак, и сила у меня сейчас другая — Светлая…
— Ты можешь. Не сомневайся в себе! — сказал я, больше убеждая его, чем веря в это сам. Вся магия и «темная», и «светлая», происходит из одного источника — «Огня Творения»…
— Да, я знаю — это «Искра». — Ваня тяжело вздохнул в темноте. Слышно было, как скрипнули пружины его кровати. — Ладно. Допустим, я смогу… Но завтра утром надо обязательно попробовать и синхронизироваться для совместных действий.
— Обязательно попробуем. А сейчас спи, боец! — произнёс я. — Это приказ!
И на этот раз Ваня послушался. Скоро его дыхание стало глубоким и ровным. А я ещё долго лежал в темноте, слушая как за окном воет ветер, гоняя по островерхой крыше колючий снег. Я закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть, но сон не шёл. Тревожные мысли, словно стая назойливых ос, жужжали в голове. План казался таким хрупким, таким ненадёжным. Слишком много переменных. Слишком многое могло пойти не так.
«Скрип».
Я замер, превратившись в слух. Это не Ваня. Он уже спал. Звук был отчётливый, но тихий, доносящийся откуда-то снизу. Словно кто-то очень осторожно шагнул на ту самую скрипучую ступеньку лестницы на второй этаж. Медленно, стараясь не дышать, я приподнялся на локте.
В комнате царила кромешная тьма, но силуэт Вани на соседней кровати был неподвижен. Я уставился в черноту дверного проёма, пытаясь что-то разглядеть. Сердце отозвалось глухими, тяжёлыми ударами в висках. Марта? Шульц? Нет, они бы не стали так подкрадываться.
Ещё один тихий скрип, уже в самой комнате. И на самой грани слышимости тяжёлое, сдавленное дыхание. По коже поползли мурашки. Он, кто бы это ни был, подошёл совсем близко. Я чувствовал его «холод». Не просто морозный воздух, идущий от окна, а густой, маслянистый холод чужой магии. Он стелился по полу, окутывал кровати, просачивался даже под одеяло.
Рядом с кроватью материализовалась высокая худая и горбатая тень с огромными ручищами. Безобразное лицо с огромным ртом, забитым острыми зубищами в несколько рядов. Глаза, вернее глаз, сверкнул холодным фосфорическим светом и впился в моё лицо. В воздухе повеяло настоящей жутью. Но как же я по ней соскучился!
— Братишка! — облегченно выдохнул я. — Как же я рад тебя видеть!
[1] Weißkrauttopf (нем. «горшок/блюдо из белокочанной капусты») — это немецкое название блюда, которое в русском языке часто переводят как «солянка», представляющее собой тушеную белокочанную капусту, часто с добавлением различных видов мяса (например, колбас, бекона) и иногда картофеля.
[2] Немцы в ВОВ носили на груди горжеты — металлические пластины на цепи, которые были рудиментом рыцарских доспехов, но в Третьем Рейхе служили отличительным знаком прежде всего для полевой жандармерии (военной полиции) и других служб, чтобы обозначать себя как представителей власти, иногда их называли «цепными псами». На горжетах были эмблемы и надпись «Feldgendarmerie» (готическим шрифтом), и их носили, когда чувствовали себя в безопасности, чтобы не выделяться для противника.
Да-да, это был именно он — братишка Лихорук, злой дух, мой верный боевой товарищ и побратим, о котором я даже не вспоминал в последнее время, пока был Первым Всадником. Чудовищное лицо духа сложилось в некое подобие улыбки, обнажая игольчато-острые зубы. Единственный глаз медленно моргнул, и холодок, исходящий от духа, стал чуть мягче, почти ласковым. Мне даже показалось, что в лунном свете я увидел слезинку, блеснувшую в этом глазу.
— Мне жаль, дружище… прости, я… я совсем о тебе забыл, — пробормотал я, чувствуя внезапный приступ стыда. — Это слияние со Всадником… оно… оно вытеснило из памяти так много важного…
Из горла Лихорука вырвался шелестящий звук, похожий на шипение змеи (это и неудивительно, если вспомнить, кто его мамаша — Великая Мать Змеиха), пробивающийся сквозь стиснутые зубы. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что это — его радостный смех.
— Не-е-ет, п-п-пратиш-ш-шка Ш-шума, Лих-х-хорук не ф-ф-ф оп-пи-и-де, — просипел он тихо. — Лих-х-хорук ду-у-мал, что на-а-ф-ф-фс-с-сехда теп-пя п-п-потерял п-пратиш-шку. П-пото-о-му ш-ш-што тот с-с-стал друх-х-хим. Ш-ш-шуш-шим с-с-соф-фс-с-сем.
Сердце сжалось от этих слов. Я резко спустил ноги с кровати, подошёл к нему и, преодолевая ледяное жжение его ауры, сжал его в крепких объятиях.
— Я вернулся, братишка. Хорошо, что ты меня нашёл. Ты нужен мне, как никогда.
— Лих-х-хорук ф-фсех-хда рад п-помош-шь п-ппратиш-ш-шке Ш-шуме! — Его единственный глаз вновь сверкнул слезинкой, словно в подтверждение этих слов. — Хо-о-ф-ф-фори, что с-с-сделать, и он с-с-сделает.
Мысль, которая раньше лишь тлела на задворках сознания, вспыхнула вдруг яркой искрой. Магия Лихорука губительна для живых. Для Вани. Для Марты. Для Шульца. С этим было нужно срочно что-то делать.
— Мне нужны обереги, братишка. Чтобы твоё присутствие не влияло на моих друзей. Ты же помнишь, из чего я их делал в прошлый раз?
Лихорук издал одобрительный булькающий звук и кивнул, его огромная голова качнулась на тонкой шее, как маятник.
— Лих-х-хорук п-помнит. Лих-х-хорук мош-шет ф-фс-сё доп-пыть!
Я быстро перечислил ингредиенты, которые когда-то использовал для таких целей. Не успел я закончить, как Лихорук бесшумно растворился в темноте, став частью теней у стены. Я замер, прислушиваясь. Ни скрипа, ни шагов — лишь лёгкое движение холодного воздуха.
Некоторое время спустя он так же бесшумно материализовался снова. Его огромная ладонь, больше моей головы, была полна собранного добра: пучки сухих трав и птичьих перьев, кусочки коры, горсть чёрной сажи и несколько серебряных монет, и еще кучи всякого добра. Откуда он всё это взял за считанные мгновения, я предпочёл не думать.
Не теряя ни секунды, я принялся за работу. Я работал судорожно, торопливо, словно от этого зависела не просто наша способность действовать завтра, а сама наша жизнь. Я связал травы крепкой нитью, вплетая перья и кусочки коры, нашептывая старые заклинания защиты, те самые, что когда-то передала мне старуха-ведьма вместе со своей Ведой.
Пальцы дрожали от спешки и нахлынувших воспоминаний. Лихорук сидел на корточках в углу, неподвижный, как тёмный идол, и наблюдал за мной своим фосфоресцирующим глазом. Его холодная аура колыхалась вокруг него, но теперь она упиралась в создаваемые мной барьеры, не в силах прорваться дальше.
Я делал один оберег за другим. Для Вани — самый сильный, с серебряной монетой в центре, завёрнутой в бересту. Для Марты — более изящный, с пучком полыни и вороньим пером. Для Шульца — простой, но крепкий, с дубовой корой и железным гвоздём.
Закончив, я осторожно разложил готовые обереги у изголовья их кроватей. Никто не проснулся — умения ведьмака так просто не пропьёшь, даже будучи Всадником Апокалипсиса. Ваня лишь глубже вздохнул во сне, когда я клал ему на подушку сплетённый талисман. Его дыхание оставалось ровным, лицо спокойным. Оберег работал, отсекая губительную для живых ауру моего побратима.
Я обернулся к Лихоруку.
— Всё сделано! Спасибо, братишка.
Дух медленно кивнул, и его тень, отделившись от стены, поползла ко мне.
— Лих-х-хорук ф-ф-сех-хда р-рядом, п-п-пратиш-ш-шка Ш-шума. Лих-х-хорук ф-ф-сех-хда на ш-ш-штраш-ш-ше.
Его фигура начала таять, расплываясь в полумраке комнаты, растворяясь в привычной для него стихии теней, откуда он мог наблюдать, не причиняя никому вреда.
Я с облегчением рухнул на кровать. Теперь сон не заставил себя ждать. И на этот раз мне приснился не тревожный план и не ужасы грядущей битвы, а старые времена, когда мы с Лихоруком шли плечом к плечу сквозь кромешную тьму, и его леденящий холод был мне опорой, а не угрозой.
Утром я указал каждому жильцу этого дома на сплетенные ночью талисманы. Все уставились на мои «подарки» с полным недоумением.
— Это еще что такое? — буркнул Шульц, тыча пальцем в оберег с гвоздем.
— Защита, — пояснил я. — У нас появился… союзник. Очень мощный. Но его магия смертельна для живых. Эти амулеты будут оберегать вас.
Ваня взял свой оберег, самый сложный, с серебряной монетой. Он повертел его в руках, и вдруг его лицо просветлело.
— Постой… Это же аура Лихорука? Это же тот самый злобный дух? Он опять с нами?
Я кивнул.
— Да. Он нашел нас прошлой ночью.
Марта нахмурилась еще сильнее, с подозрением оглядывая свой изящный амулет с вороньим пером.
— И мы теперь должны носить на себе это? Потому что твой демон может случайно нас… убить?
— Он не демон, — поправил я. — И не случайно. Его природа такова. Без этих оберегов его близость вытянет из вас все жизненные силы за короткое время. Это не угроза, это предупреждение. Так что, — я посмотрел на каждого из них строго, — не снимайте их. Ни на секунду. Даже спите с ними. Это не просто суеверие. Это вопрос вашего выживания теперь.
Шульц фыркнул, но привязал свой оберег к поясному ремню. Марта с неохотой заткнула его за пояс платья. Ваня же сразу повесил свой на шею и спрятал под одеждой.
— Отлично, — выдохнул я с облегчением. — Теперь вы под защитой. И у нас есть серьёзное преимущество, о котором враг не подозревает. Лихорук — это уже наш козырь в рукаве. Но нужно помнить — сила его велика, но и опасность тоже.
Ваня прикоснулся к своему амулету, спрятанному под рубахой, и кивнул с пониманием.
— Я уже давно привык к твоим странным союзникам. И к ещё более странным угрозам.
— Да, со мной такое частенько бывает, — согласился я. — А теперь завтракаем и готовимся. У нас сегодня важный день — пробуем войти в ускоренный режим и синхронизация. Без этой способности, даже включая помощь Лихорука, будет намного тяжелее.
Шульц мрачно хмыкнул, но его рука непроизвольно потянулась проверить, на месте ли его оберег. Марта, всё ещё хмурясь, принялась накрывать на стол, время от времени с опаской поглядывая на углы комнаты, словно ожидая увидеть в них шевелящуюся тень.
Я поймал себя на мысли, что и сам невольно ищу в полумраке знакомую горбатую фигуру. Вместе с тем, с появлением Лихорука, я почувствовал неожиданное спокойствие. Мы с ним были не просто командой — мы были одной семьёй. Он и Ваня — странная, опасная, но семья. И это придавало сил.
«Братишка, ты здесь?» — мысленно позвал я.
От угла комнаты, где тени казались особенно густыми, донесся легкий, почти неуловимый шелест, похожий на шорох сухих листьев. Мне не нужно было слышать ответ, чтобы понять — да, он здесь. Он всегда здесь. Со мной.
— Тогда приступим, — громко сказал я, обращаясь ко всем, когда мы позавтракали. — Ваня, ты готов погрузиться в ускоренный режим?
Ваня, доедавший кусок хлеба, решительно кивнул. В его глазах читалась сосредоточенность и решимость.
— Да. Попробуем здесь или найдем более подходящее место?
— Здесь, — ответил я, — место вполне подходящее.
Мы отодвинули стол к стене, освободив середину комнаты. Марта и Шульц отошли в сторону, заняв позиции у дверей и окон — на случай, если наш эксперимент привлечет чье-то нежелательное внимание.
Я и Ваня встали друг напротив друга.
— Помни, дружище, главное — концентрация, — тихо произнёс я. — Не сила, а точность. Мы должны поймать один и тот же ритм.
Ваня закрыл глаза, его дыхание стало глубоким и размеренным. Я последовал его примеру. Внутри меня зашумело знакомое, давно забытое чувство — волнение перед прыжком в неизвестность. Мы пытались сделать нечто, чего раньше никогда не делали вместе (так-то в ускоренном режиме нам удавалось совместно бывать) — смешать наши теперь такие разные природы магии в одном порыве.
Я погрузился в себя, ища ту самую точку отсчёта, откуда когда-то начинался мой «аварийный режим», и неожиданно почувствовал, как мир вокруг начал привычно замедляться. Я услышал, как со сверхъестественной громкостью стучит мое сердце и сердце Вани. Услышал их ритм.
И понял, что они бьются вразнобой — моё куда быстрее.
— Держи ритм… — с трудом выдохнул я, чувствуя, что Ваня существенно от меня «отстаёт».
Лицо Чумакова исказилось от напряжения. По его вискам струился пот.
— Не-е-е-э… п-о-олу-у-у-ча-а-а-ее-е-е-ется-я-я-я-а-а-а-а! — Его голос прозвучал растянуто и гулко.
Я тоже чувствовал это. Его «светлая» магия была плавной, волнообразной и неторопливой. Моя же — колючей и резкой, как удар кинжала. И эти две силы никак не хотели входить в резонанс.
Пока я пытался «притормозить» себя, Ваня из последних сил пытался «разогнаться». Мы встретились где-то посередине, в зоне мучительного, нестабильного вибрационного гула, который отзывался болью в самих костях. Воздух вокруг заструился маревом, предметы в комнате поплыли, потеряли чёткость. Стекло в окне затрещало.
Мы с Ваней держались в этом дрожащем хаосе, как два альпиниста под порывами ледяного ветра на вертикальной стене, чувствуя, как ноги теряют опору. Я уже собирался крикнуть, что надо прекращать, что мы не готовы, что эта попытка — ошибка.
И тут из самого густого скопления теней в углу, прямо за спиной у Вани, вытянулись длинны костлявые и когтистые лапы, которые легли нам на плечи. И всё вдруг изменилось — грубая, чужая сила Лихорука ворвалась в нашу болезненную дисгармонию, как клин.
Она не стала объединяться ни с одним из наших «даров». Вместо этого она резко и безжалостно, да еще и с огромной силой столкнула нас друг с другом. Боль была такая, словно нас ударили током. Я услышал, как Ваня коротко вскрикнул. Но в следующее мгновение эта чужая мощь, грубая и неотесанная, заставила наши ритмы войти в тот самый недостижимый ранее резонанс.
Мир не просто замедлился. Он застыл. Пылинки в воздухе повисли неподвижными бриллиантовыми россыпями. Все звуки оборвались, словно кто-то резко вырубил динамики. Я видел каждую каплю пота на лице Шульца, замершие на «полпути». Видел испуганно-изумлённый взгляд Марты у двери, её полуприкрытый рот и застывшее движение руки, тянущейся к амулету.
Мы, наконец-то, прорвались в ускоренный режим. Вместе. Лапы Лихорука убрались с наших плеч и растворились в тенях, оставив после себя лишь ледяное онемение в тех местах, где они лежали.
Я встретился взглядом с Ваней. Я медленно, боясь разрушить хрупкий баланс, кивнул ему. Он ответил тем же. Мы стояли в центре застывшего мира, и ощущение было одновременно пугающим и величественным. Сердце больше не колотилось в груди — оно било мерно и мощно, как гигантский колокол, и его ритм теперь идеально совпадал с ритмом сердца Вани.
— Получилось? — тихо спросил я Ваню, боясь спугнуть магию.
— Похоже, что всё вышло… — так же тихо ответил он, и в его «голосе» я почувствовал то же изумлённое благоговение. — Давненько я не был в таком сотоянии.
Мы двинулись одновременно. В застывшем мире мы были двумя единственными существами, способными действовать. Мы обошли неподвижную Марту, рассмотрели каждую морщинку на её застывшем лице. Подошли к Шульцу. Я видел, как медленно, невероятно медленно, сокращаются мышцы его зрачков, пытаясь отреагировать на наше исчезновение с прежнего места. Для него мы просто мгновенно пропали.
Мы были призраками, богами, наблюдающими за остановившимся мирозданием. И это могло длится бесконечно. Или всего мгновение. Вне времени трудно об этом говорить. В общем, первый опыт прошёл не идеально, но продуктивно. Нужно будет попробовать еще раз войти в этот ускоренный режим, но уже без помощи Лихорука.
— Ну, что — выходим? — спросил я.
— Выходим, — согласно кивнул Ваня, — не будем без нужды расходовать резерв.
И мы синхронно отпустили магию.
И мир вновь ожил. Звуки, движение, время — всё обрушилось на нас с оглушительной, подавляющей силой. Я вздрогнул, как от толчка, и сделал шаг назад, чтобы удержать равновесие. Ваня прислонился к стене, тяжело дыша. Стекло в окне, уже давно давшее трещину, с печальным звоном ссыпалось на подоконник.
Марта ахнула, а Шульц выругался.
— Чёрт возьми! — выдохнул он, озираясь. — Вы… вы просто исчезли! Буквально на секунду! Но вас точно не было!
— Для нас это было куда дольше, чем одна секунда, — голос Вани звучал хрипло и устало, но в нём плясали искры восторга. — Гораздо дольше.
Он посмотрел на меня, и на его лице расплылась медленная, широкая улыбка. Я ответил ему тем же. У нас получилось. Пусть и не с первой попытки, пусть с помощью братишки Лихорука, но получилось же!
Из темного угла комнаты донеслось довольное пришепётывающее урчание.
— Спасибо, братишка! — поблагодарил я злыдня.
В ответ тень колыхнулась, и на мгновение в ней проступили очертания духа. Лихорук опять мне помог. Сделал своё дело. Как всегда — жёстко, больно, но эффективно. Урчание во тьме стало тише, затем оборвалось. Лихорук исчез. В комнате повисла неловкая пауза.
Шульц первым оправился от шока. Он провел ладонью по лицу, смахивая застывшие капли пота, и уставился на нас с новым, пристальным интересом, сменившим прежний испуг.
— Объясните, — попросил он, — что это, чёрт возьми, было? Тот ускоренный режим, о котором вы говорили?
Марта согласно кивнула, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Её глаза метались от нас к Шульцу и обратно. Ваня, собирая с подоконника осколки стекла (рамы были двойными, и внешнее стекло уцелело), посмотрел на меня, спрашивая взглядом, как много мы можем раскрыть. Я чуть заметно пожал плечом. Что-то скрывать от нашего резидента уже не имело смысла. Он всё видел.
— Да, ускоренный режим, — ответил я. — Мы не исчезали. Мы просто двигались так быстро, что были невидимы для вашего восприятия.
— Так быстро? — недоверчиво фыркнул Шульц.
— Для вас прошла секунда, — пояснил Чумаков. — Для нас… достаточно, чтобы обойти вокруг вас три раза и прочитать название каждой книги вон на той полке.
Он кивнул в сторону стеллажа, и Марта невольно проследила за его взглядом, словно проверяя.
Шульц присвистнул:
— Однако!
— Нам нужно будет повторить этот фокус еще несколько раз, Вань, — повернувшись к Чумакову, предупредил я. — Без посторонней помощи. Самостоятельно.
— Сделаем, командир! — довольно улыбнувшись, ответил он мне. — А если что — Лихорук всегда рядом. Но зато, — выдохнул Ваня, опять прислоняясь плечом к стене. — Теперь мы знаем, на что способны. Или, по крайней мере, на что способны вместе.
Я кивнул, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь приятной, густой усталостью. Мы были словно бегуны, финишировавшие на износ, но, всё-таки, добравшиеся до цели.
Ваня оттолкнулся от стены, его глаза блестели.
— И еще нужно восстановить силы. Чувствую, меня будто через мясорубку прокрутили.
— Это ещё мягко сказано, — усмехнулся я, потирая онемевшее плечо. — Лапы Лихорука оставляют следы не только на коже…
— Пойдёмте пить чай, — предложила Марта, и в её голосе снова зазвучали привычные теплые нотки. — Только… если можно без магии.
— А то! — кивнул я. — На сегодня магии хватит.
Чай был крепким и сладким. Он обжигал губы и горло, помогая расслабиться после «ускоренного режима». Мы молча сидели на кухне, наслаждаясь этой простой земной вещью, пока последние остатки дрожи в руках не утихли окончательно. Именно в эту мирную минуту в дверь позвонили. Мы встрепенулись, обменявшись настороженными взглядами.
— Пойду, посмотрю, — тихо сказал Шульц, и в его голосе не было ни удивления, ни страха, лишь лёгкая готовность к действию.
Я кивнул Ване, и тот, отставив стакан, бесшумно скользнул в прихожую следом за Шульцем. Через мгновение он вернулся и жестом показал: всё в порядке. Через мгновение в дверном проёме кухни уже стоял генерал-полковник Людвиг Бек. В руках он держал изящную трость, рукоятью которой тихо постукивал о ладонь.
В этот раз он тоже был в штатском — длинное пальто, запорошенное снегом, шляпа — но осанка, словно он кол проглотил, и воинственно выдвинутая вперед челюсть, выдавали в нем солдата.
— Не помешаю, господа? — Голос генерала был спокоен и сух.
— Может быть чаю? — Марта торопливо встала, но Бек коротким жестом остановил её.
— Сидите, фройляйн. Я ненадолго. — Его внимательный взгляд медленно прошёлся по нашим лицам. — Не передумали еще? — спросил он, остановившись на мне.
— Не дождётесь, господин генерал, — парировал я. — С вашей помощью или без, но мы справимся с поставленной задачей!
— В этом я не сомневаюсь, — Бек сделал шаг вперёд, к столу, и снял перчатку. Из внутреннего кармана пальто он извлёк свёрнутый в трубку лист плотной чертёжной бумаги.
Мы сдвинули стаканы в стороны. Он развернул бумагу на столе, прижав её своими ладонями. Мы с Ваней вскинулись, заглядывая через его плечо. На бумаге лежал в мельчайших деталях вычерченный план знакомого здания — лаборатории доктора Левина.
— Всё, что мы смогли узнать на данный момент, — тихо, почти шёпотом начал генерал. Его палец ткнул в точку на плане — главный вход. — Обычная охрана здесь не главная проблема. Левин — человек дотошный. Он перекрыл все подходы чарами. Здесь, — палец скользнул по коридору, — на полу начертаны руны невидимой паутины. Шаг — и вы повиснете в воздухе, как муха, подавая сигнал всей охране.
Он передвинул палец к витой лестнице.
— А здесь, на перилах, — заклятье оцепенения. Прикосновение — и ваша плоть онемеет на сутки.
Затем он указал на заштрихованные квадраты у дверей в главную лабораторию.
— Это — главная стража. Живые мертвецы. Неуклюжие, но нечувствительные к боли. Их не остановить пулей. Только огонь или полное уничтожение тела. Они несут службу по замкнутому маршруту. Вот их график…
Бек достал ещё один, маленький листок и положил его поверх плана. На нём были обозначены стрелки и временные интервалы. Генерал выпрямился, его глаза впились в меня.
— Расписание перемещений обергруппенфюрера Вилигута будет у меня со дня на день. Максимум — через два. Когда оно у меня появится, ваша миссия начнётся. Будьте готовы.
— Всегда готовы, — усмехнулся я — прямо пионерский девиз у нас вышел.
— Еще увидимся, — сказал он просто.
И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел. Тихие шаги его затихли в прихожей, хлопнула входная дверь.
В комнате снова повисла тишина, но теперь она была густой, тяжёлой, наполненной до краёв образами магических ловушек и живых мертвецов.
Ваня первым нарушил молчание, глядя на карту лаборатории Левина:
— Вот же окопался, ублюдок!
Я продолжил глотать остывший чай, но вкус у него теперь был совсем другой — вкус железа, пороха и грядущих битв. Ваня же задумчиво водил пальцем над планом, повторяя путь, указанный Беком.
— Невидимая паутина, заклятье оцепенения, зомби… — он покачал головой, и в его глазах смешались уважение и ненависть. — Действительно, окопался по всем правилам магического искусства. И откуда только у него такие знания?
— Верховная ведьма, — мрачно напомнил я, отставляя стакан. Сладкий вкус чая окончательно сменился горьким привкусом предстоящих трудностей. — Ну, и старина Вили еще тот знаток древних рун.
Ваня вдруг хмыкнул. В его взгляде вспыхнула знакомая озорная искра.
— Руны, говоришь? Невидимые? А что… если… — Он посмотрел на меня, и я сразу понял, куда он клонит. — Мы снова сыграем в догонялки со временем? На такой скорости эти чары ведь могут и не сработать.
Мысль была дерзкой, почти безумной. Но именно такой, какая нам была нужна.
— Могут, но это рискованно, — возразил я, тоже чувствуя, как внутри загорается тот самый азарт. — Мы не знаем, как эта магия взаимодействует с нашим ускорением. Может, всё будет наоборот — соберём разом на себя все конструкты…
Мы замолчали, снова уставившись на план. Он уже не казался просто листом бумаги. Это было поле боя. С нарисованными линиями коридоров и комнат, где были тесно переплетены страх, смерть и магия. Но теперь у нас был ключ. Пусть неполный, пусть с риском, но был.
Я откинулся на спинку стула. Усталость никуда не делась, но её теперь вытеснило холодное, собранное напряжение. Предвкушение грядущего боя.
— Значит, ждём сигнала от Бека, — сказал я, и мои слова прозвучали как приказ самим себе. — А до тех пор — отдых и тренировки.
— Вам может понадобится диверсия, — задумчиво произнёс Шульц. — Что-то, что отвлечёт основную охрану снаружи, что облегчит вам проникновение. Я могу это обеспечить.
Я кивнул — это была хорошая мысль.
— Договорились. Спасибо, герр Шульц.
Мы замолчали, каждый обдумывая свой участок работы. Я снова взял в руки план, водил пальцем по коридорам, мысленно проходя маршрут снова и снова, ощущая подушечками пальцев шероховатость бумаги и холодную угрозу, что исходила от этих линий. Чай на столе остыл уже во второй раз, но нам уже было не до него. Мы прорабатывали план операции.
Ваня схватил со стола карандаш и начал что-то быстро чертить на полях плана, его движения были резкими, энергичными.
— Смотри, — он ткнул грифелем в точку, где главный коридор упирался в развилку. — Здесь, по идее, должна сработать одна из магических ловушек. Мы ее обойдем, забравшись в систему вентиляции. Левин ее явно не учитывал…
— Этого мы точно не знаем, — мрачно сказал я. — Это может оказаться ловушкой в ловушке. Полезешь туда — получишь порцию смертельного газа или чего похуже. К тому же, чтобы пробраться туда, нам придется выйти из аварийного режима.
Ваня нахмурился, но кивнул — мои доводы были логичны.
— Тогда только напролом, — заявил он. — На максимальной скорости.Теоретически, мы можем проскочить быстрее, чем сработают конструкты.
— Теоретически — да, можем, — я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Но даже одна ошибка, малейшая задержка — и нас либо развеют по ветру, либо заморозят на века, либо мы станем жратвой для мертвяков.
Шульц, молча наблюдавший за нами, неожиданно кашлянул.
— Насчет охраны снаружи… Я могу подготовить диверсионный отряд из немецких коммунистов и антифашистов. По сигналу они начнут штурм главных ворот. Это гарантированно оттянет на себя весь внешний периметр. У Левина там полно живой силы. Но, что будет внутри… — он развел руками.
— Всё, что внутри — наша задача, — сказал я тихо, но так, чтобы каждый услышал. — Пока мы ждем расписание Вилигута, готовьте диверсионную группу. Она точно не будет лишней.
А мы снова погрузились в изучение плана лаборатории. Каждая линия, каждый уголок на карте должен был быть выжжен в памяти. Ведь любая ошибка была непозволительной роскошью. Цена ей была только одна — смерть. Но мы готовы былизаплатить даже такую цену.
— Хорошо бы, прищучить их здесь вместе — Левина и Вилигута, — мечтательно произнёс Чумаков. — Одним выстрелом двух зайцев.
Я лишь горько усмехнулся, не отрывая глаз от бумаги на столе.
— Мечтать не вредно, мой друг. Сомневаюсь, что нам удастся застать их вместе. Будем рассчитывать только на то, что у нас есть.
За этим планом мы просидели целый день, прикидывая, как лучше пробраться в святая святых Левина, запоминая чертеж наизусть и выверяя каждый шаг, каждый возможный вариант развития событий. Воздух на кухне стал густым от напряжения и табачного дыма. За окном медленно гасло небо, окрашиваясь в багровые тона, будто отражая наше внутреннее ожидание бури.
Наконец, я отодвинул от себя план. Глаза болели, тело ныло от усталости, но в голове уже выстроилась четкая, жесткая схема.
— Ладно. Хватит на сегодня. Отдыхаем и ждём, когда Бек даст о себе знать.
Мы с Ваней поднялись в выделенную нам комнатку под крышей. Я потушил лампу, и она погрузилась в сумерки. План, оставшийся лежать на кухонном столе, теперь был мне не виден.
Но он уже был не на бумаге. Он был в моей голове. Каждая линия, каждый угол, каждый поворот. Грядущее поле боя было изучено с особой тщательностью — это один из залогов победы. А мы в этом бою обязательно должны победить.
Тишина давила на уши, и в ней слишком явно слышалось моё собственное сердцебиение. Я лежал и смотрел, как через маленькое оконце ползет по стене бледный свет проезжающего мимо автомобиля. Он медленно скользил по штукатурке, освещая трещины и неровности, словно вычерчивая еще один, неизвестный нам план.
Мы делали самые высокие ставки, и фишками были наши жизни.
«Готовы ли мы заплатить эту цену?» — снова и снова спрашивал я себя. И снова отвечал: «Да, готовы». Потому что цена бездействия стоила еще выше.
Я думал о Вилигуте. О том, как сошлись наши пути. О странных зигзагах судьбы, которые привели меня в Берлин.
На соседней койке заворочался Ваня.
— Спишь? — спросил он.
— Нет.
— Знаешь, а ведь когда это все кончится… я, наверное, буду скучать…
— По ожиданию перед боем?
— Нет. По чувству, что ты на своем месте и делаешь то, что должен.
Он был прав. В этой темноте, в этом холоде предчувствия не было места сомнениям в цели. И это знание приносило странное, горькое успокоение.
— Согласен. Теперь спи. Нам надо набираться сил.
На этот раз, уставшие до предела, мы провалились в чуткий сон, готовые проснуться по первому же сигналу и вступить в бой.
Сон был тяжёлым и без сновидений, как погружение на дно холодного озера. Нас выдернули оттуда насильно — резкий стук в дверь, сухой и нетерпеливый, не оставлявший сомнений: ждать больше не будут.
Мы спустились вниз, на кухню, ещё не до конца придя в себя, но уже собранные внутренним напряжением. За столом, рядом с Шульцем, сидел незнакомый мне военный. Он вскинул на нас взгляд, быстрый, оценивающий, словно сканирующий, и тут же вернулся к чашке кофе, которую держал изысканно-небрежно — двумя пальцами за блюдце.
— Генерал-майор Остер[1], — отрекомендовал его Шульц. — Доверенное лицо Людвига Бека.
— Ханс Остер, к вашим услугам! — произнёс генерал, пожимая нам руки.
Невысокий, подтянутый, с сухощавым лицом аскета, изрезанным сеткой тонких морщин у глаз. Он был одет в безупречно сидящий гражданский костюм, но осанка, прямой взгляд и та особая, привычная власть в каждом движении выдавали в нём кадрового военного. Он излучал ледяное спокойствие, но в уголках его строгого рта пряталось напряжение, которое он тщательно контролировал.
— Господа, — его голос был тихим, но отчётливым, без единой лишней эмоции. — Простите, что прерывал ваш отдых, но мне поручено передать вам срочное известие, которое не терпит отлагательств.
Он отпил глоток кофе, поставил фарфоровую чашку точно в центре блюдца с едва слышным стуком.
— Оно касается нашего общего «друга» — Карла Вилигута. Он прибудет в лабораторию Левина сегодня вечером. Ровно в девятнадцать ноль-ноль.
В кухне повисла гробовая тишина. Даже Ваня, обычно такой неуёмный, замер, переваривая услышанное. Сегодня. Вечером.
— Это… невозможно, — наконец выдохнул он. — Мы не успеем. Подготовка диверсии, координация…
— Следующего случая может и не представиться, — холодно отрезал Остер. — Должен ли я передать генерал-полковнику Беку, что вы отказываетесь?
Его вопрос повис в табачном воздухе, острый, как лезвие. Мы с Ваней переглянулись. В его глазах я увидел тот же самый холодный расчёт, ту же арифметику риска, что прокручивал в своей голове. Да, сроки сорваны. Да, мы идём неподготовленными. Но шанс застать их вместе… такому шанс — накрыть их разом, мы не должны были упустить.
Я перевёл взгляд на Остера.
— Передайте Людвигу, что мы не отказываемся. К вечеру мы будем готовы.
Генерал-майор едва заметно кивнул:
— Отлично. Наши люди устроят штурм главных ворот, едва только проклятый колдун войдет в институт Левина. Это создаст необходимый вам хаос. Остальное — ваша задача.
Он поднялся, походя поправив пиджак.
— Мне пора. Удачи, господа. Германия надеется на вас.
Надо же, такого я и не ожидал услышать — «Германия надеется на нас».
Дверь за генералом закрылась, и отсчёт времени пошёл. На подготовку оставались какие-то жалкие часы.
— Ну что ж, — хрипло сказал Ваня, снова берясь за карандаш. — Мечты сбываются: оба зайца собрались в одном месте. Теперь бы нам только не промахнуться.
— Жаль только, — произнёс я, — что зайцы оказались еще теми матёрыми волчарами.
Мы обменялись взглядами, в которых не было ни страха, ни сомнений. Только решимость. Цена провала нам тоже была известна. Оставалось лишь заплатить её. Или победить.
Скрежет грифеля по бумаге стал единственным звуком в комнате, нарушающим тягостное молчание. Ваня с упрямой сосредоточенностью вырисовывал контуры здания института Левина — подъезды, окна, вентиляционные шахты.
— Лаборатория на третьем этаже, — пробормотал он. — А вот здесь, ты помнишь, держали нас с профессором Трефиловым…
— Вам довелось там побывать? — изумлённо ахнул Шульц. — Но как вам удалось выбраться?
— Это долгая история, — усмехнулся я. — Когда-нибудь я вам её расскажу. Но тогда этот институт не был настолько защищён. Сейчас это настоящая цитадель.
— Подытожим: люди Бека будут у главных ворот, пока колдун не зайдёт внутрь…
Ваня резко провёл линию, отмечая главный вход.
— Штурм ворот — это отличный отвлекающий манёвр. Но настоящая охота «на ведьм» начнётся внутри, и мы будем вести её в одиночку. Без поддержки.
Он отложил карандаш и посмотрел на меня. В его глазах, обычно таких живых и ироничных, теперь была сталь.
— Хорошо, хватит гадать. План мы уже изучили досконально, а ничего другого у нас нет. Проверяем снаряжение и ждем указанного времени!
За окном медленно садилось солнце, окрашивая заснеженные берлинские крыши в багровые тона. Вечер приближался неумолимо.
— Пора, — сказал Ваня. — Нам нужно быть на месте до того, как Остер начнёт штурм.
Мы вышли на улицу. Воздух был холодным и колким.
Я посмотрел Ване в глаза.
— Ну что, поехали, братишка?
Неожиданно воздух рядом с нами пришел «в движение». И из него соткалась уродливая, горбатая и приземистая фигура злыдня.
— А мош-ш-но Лих-х-орук пойдет с п-пратиш-шкой Ш-шумой? — с надеждой взглянув на меня единственным глазом, произнёс злобный дух. — Лих-х-хорук п-рих-ходитс-с-ся! П-праф-ф-фда-п-раф-ф-фда! Он п-пудет рф-ф-ать ф-фрагоф-ф-ф на ш-шас-с-сти и уп-пиф-ф-фатьс-с-ся их-х с-с-страх-хом!
— Куда ж мы без тебя, дружище? — Я хлопнул злыдня по плечу. — Повеселимся, как следует!
— Лих-хорук люп-пит ф-ф-фес-с-селитьс-ся, ос-с-соп-пенно п-п-пош-шрать! — Плотоядно щелкнул зубами злыдень.
— Тогда за дело! — произнёс я, загружаясь в старенький «Опель» Шульца.
[1] Ханс Пауль О́стер — немецкий военный деятель, генерал-майор (1942). Известен как инициатор заговора по свержению Гитлера (1938) и участник антинацистского Сопротивления во время Второй мировой войны.
Холодный двигатель «Опеля» Шульца злорадно кашлянул и, наконец, завелся, выплевывая в сумеречный воздух клубы пара. Мы выдвинулись в сторону института в сгущающихся сумерках. А за машиной незримой тенью следовало наше невероятное пополнение в лице Лихорука, который просто рвался в бой.
Ну, такова природа всех злыдней — высосать из смертных простаков как можно больше жизненной энергии. Не завидовал я тому, кто попадётся на зубок моему братишке — посмертия тому точно не видать, как своих ушей — ни Ада, ни Рая, ни даже Лимба.
Мы прибыли на указанную улицу примерно за час до начала операции. Берлинский сумрак уже окончательно превратился в ночь, но улицы не были пустынны — из окон лился электрический свет, слышались обрывки разговоров и даже весёлый смех. Война полыхала где-то далеко, а здесь жизнь, пусть и натянутая, как струна, все еще пыталась бить ключом.
На месте нас уже ждали. Из подворотни мягко отделилась тень и жестом указала на дверь одного из ресторанчиков. Это был связной Бека. Мы вошли внутрь, и нас встретил густой запах жареного мяса, табака и пива. За столиками у окон, зачехленных темными шторами, некоторые из которых были отодвинуты для обзора, сидели люди в штатском.
Их позы были расслабленными, кружки стояли на столах, но глаза были жестко сфокусированы не на собеседниках, а на улицу, на массивное, мрачное здание напротив — бывший «Институт геронтологии», а ныне — «Институт исследований оккультных наук и магических практик», которым и руководил профессор и эсэсовец Рудольф Левин.
В глубине зала, в отдельном кабинете, мы нашли генерал-полковника Бека и генерал-майора Остера.
— Проклятый колдун еще не заявился, — без предисловий произнес Бек. — Наши люди готовы. А вы?
— Готовы, — коротко и уверенно ответил я, хотя, сомнения, конечно, имелись. Но зачем о них знать нашим временным союзникам?
Мы заняли позиции у окон, отодвинув тяжелые портьеры ровно настолько, чтобы видеть улицу. Тянулись томительные минуты. Нервы были натянуты до предела. Ваня неподвижно сидел у щели в шторах, его лицо было каменной маской. Шульц о чём-то переговаривался с «генералитетом», видимо, координировал будущие действия.
Наконец, на дороге показался огромный чёрный «Mercedes-Benz 770», также известный как «Großer Mercedes». Он плавно подъехал к институту и замер у парадного входа. Шофер выскочил, чтобы открыть заднюю дверцу. Когда он это проделал, из салона медленно, опираясь на трость с орлиным набалдашником, выбрался высокий, сухопарый старик в длинной генеральской шинели с меховым воротником, красными отворотами и золотом погон на плечах.
Даже с такого расстояния в его фигуре чувствовалась леденящая душу уверенность и сила. Он не огляделся по сторонам, не проявил ни малейшего интереса к окружающему миру, будто был выше таких мелочей. Он просто направился к кованым дверям института, которые тут же бесшумно распахнули перед ним двое охранников-эсесовцев, предварительно отсалютовав старому колдуну вскинутыми руками. Старик поднялся на высокое крыльцо, где перед ним опять почтительно распахнули дверь.
— Ну что ж, — тихо, почти беззвучно выдохнул Бек. — Представление начинается. Gott mit uns[1]!
Едва тяжелая дверь института захлопнулась за спиной Вилигута, как люди в ресторанчике, сидевшие до этого практически неподвижно, ожили. Опытные бойцы Бека и Остера невозмутимо доставали оружие из-под столов, щелкали затворами и проверяли снаряженность магазинов.
Их движения были отточены, быстры и лишены всякой суеты. Каждый четко знал свою роль. Приглушенный лязг металла и сухие щелчки спусковых механизмов складывались в жутковатую симфонию, предвещавшую скорую бойню. Думаю, сегодня охране двух грёбаных утырков — Левина и Вилигута, сильно не поздоровится.
Мы же с Ваней, сверив часы с немецкой «группой поддержки», незаметно выскользнули из ресторанчика через кухню и, прижимаясь к стенам, обошли институт с «тыльной» стороны, где располагался черный ход. К слову сказать, он был не один, но этот — самый уязвимый, прикрытый всего одним часовым, патрулирующим узкий переулок.
Наш план заключался в том, чтобы проникнуть внутрь, пока основная группа отвлекает на себя внимание у главного входа. Расчет был еще на то, что к главному входу подтянутся еще и охранники с других постов, немного облегчив нам задачу. Это не могло не сработать.
Мы как раз успели дойти до места, затаившись в темной нише подворотни напротив заветной двери, когда у парадного входа раздался первый оглушительный взрыв, заставивший содрогнуться землю под ногами. И сразу же, почти сливаясь с ним, застрекотали короткие и яростные очереди автоматов. Представление, объявленное Беком, началось. Где-то впереди, у главного фасада, уже лилась кровь и творилось то, что немцы называют Hölle — ад. Нам же предстояло пробраться в самое его пекло.
Когда начало громыхать, охранник у задних ворот засуетился, не зная, что же ему делать. Он резко выпрямился, уставившись в сторону главного входа, откуда доносился нарастающий грохот перестрелки. Его лицо, освещенное тусклым фонарем, выражало растерянность и испуг. Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону шума, но затем остановился, сжимая в потных ладонях свой МП-40.
Из дверей черного хода выскочило несколько вооруженных эсэсовцев, которые, передергивая на ходу затворы автоматов, понеслись на звук выстрелов. Они высыпали наружу, как испуганные тараканы, грубо оттолкнув колеблющегося часового. Их сапоги гулко стучали по очищенной от снега брусчатке, удаляясь в сторону главного входа.
Оставшийся охранник, после некоторых колебаний и внимательного обшаривания глазами местности (мне даже интересно стало, чего он там увидел в темноте?), рванул следом за всеми. Он бросил последний взгляд на свой пост, словно прощаясь с ним, и исчез в темноте переулка, поддавшись стадному инстинкту и страху оказаться не там, где надо.
Я же, применив совсем безобидный магический конструкт, разогнул один из прутьев кованой ограды, огораживающей территорию. Металл с тихим скрипом поддался моей магии, не издав ни единого лишнего звука. Получившегося прохода было вполне достаточно для того, чтобы мы с Ваней по очереди проскользнули на территорию института. Правда, пока только во двор. Ну, ничего — лиха беда начало!
Бросившись к заветной двери черного хода, я на бегу ощутил на коже легкое, едва заметное покалывание — верный признак активной магической защиты. Остановив Ваню резким жестом, я прижался к холодной каменной стене, заставив его сделать то же самое. Дверь, ничем не примечательная с виду, деревянная, обитая для прочности стальными полосами, была первым рубежом. А Руди Левин не стал бы экономить на собственной безопасности.
— Там что-то есть, — прошептал я, всматриваясь в дверной косяк и петли. Мои глаза начали слабо светиться — включилось магическое зрение, сдирающее с реальности ее обыденную оболочку.
И тут же я его увидел? Не сложный, но коварный и смертоносный конструкт. На полосах металла, на самой древесине двери и на каменной кладке вокруг нее змеился, едва видимый глазу, переливающийся сине-зеленый узор, похожий на ядовитую плесень.
Это было похоже на «едкую пелену», видел я нечто подобное в собственной Веде — классическая охранная ловушка для непрошеных гостей. Любое несанкционированное прикосновение к двери, попытка открыть ее или даже просто оказаться слишком близко активировало чары.
Мгновенно выделялся едкий туман, разъедающий плоть… Да что там плоть — он разъедал даже металл! Он растворял все на своем пути, оставляя после себя лишь обугленные кости и лужицы расплава. А у охранников, похоже, имелись от этого заклинания защитные артефакты, раз оно на них не действовало. Но забирать их тоже не имело смысла, если уж у жандармов имелась индивидуальная настройка — у здешних эсэсовцев она имелась и подавно.
— Вижу, — кивнул Ваня, бросив слабенький «сгусток» Света на дверь, который мгновенно проявил всю энергетическую структуру магического конструкта. — Убойная вещица! — оценил он коварство ловушки.
— То ли еще будет! — криво усмехнулся я в ответ.
Обойти ловушку стандартными методами — деактивацией или разрушением — было бы долго, муторно и опасно. Да и времени у нас на это не было. Да и любая попытка взаимодействия с самим заклинанием могла быть тем самым нюансом, который его и активирует. Нужно было что-то срочно придумать…
Решение пришло мгновенно. Оглядевшись, я заметил в нескольких шагах от нас припорошенную снегом груду кирпичей, оставленную, видимо, после недавнего ремонта.
— Дай-ка мне, дружище, вон тот кирпичик, — указал я Ване на кучу, — да покрупнее.
Он метнул короткий вопросительный взгляд, но беспрекословно выполнил просьбу, подобрав и вручив мне самый большой и тяжелый. Я отошел на безопасное расстояние от двери и приготовился.
— А теперь отойди подальше…
Я «зарядил» кирпич крошечной частичкой силы, и метким броском, пока она не развеялась, отправил его прямиком в центр двери, в эпицентр магического узора. Раздался глухой удар, сразу же потонувший в грохоте выстрелов. И тут же пространство перед дверью вспыхнуло ослепительным кислотно-зеленым сиянием.
С шипением и ядовитым свистом в воздух взметнулось облако едкого дыма, полностью скрывшее дверной проем и окутавшее кирпич. Капли растворенного кирпича зашипели на снегу, оставляя черные дымящиеся кратеры. Ловушка сработала вхолостую, на бездушный объект, и исчерпала весь свой смертельный заряд впустую.
Для того, чтобы эта хреновина вновь заработала, её нужно было зарядить по новой. Только сделать этого пока было некому. Через несколько секунд дым рассеялся, открывая взору почерневшую, изъеденную и обугленную дверь, но теперь уже — молчаливую и безопасную.
— Элегантно, — хмыкнул Ваня, приближаясь. — Грубо, грязно, но элегантно.
— Против лома нет приёма! — хохотнул я. — Главное — сработало! — Я толкнул дверь плечом. Обгоревшее дерево с треском поддалось, и мы рванули внутрь, в темные и насыщенные колдовскими ловушками коридоры института Левина. Первый рубеж был пройден. А вот сколько еще впереди — черт его знает?
Дверь с громким скрипом отворилась, впуская нас в кромешную тьму узкого коридора. Воздух внутри был спертым, холодным и каким-то бездушным. Мы с Ваней замерли на пороге, вглядываясь во мрак, где лишь слабые светильники, вмурованные в потолок, отбрасывали желтоватые блики на стены.
Мы шагнули внутрь, прикрыв за собой массивную дверь, отрезая путь к отступлению. Но мы и не собирались отступать. Тишина после стрельбы и грохота снаружи была почти зловещей. Мы двигались медленно, прижимаясь к стенам, каждый наш шаг отзывался глухим эхом в каменном мешке коридора.
Магическое зрение, которое я не стал отключать после первой ловушки, тут же зафиксировало новую угрозу. В пятнах тусклого света на каменном полу в двадцати шагах впереди я увидел её — новую ловушку. Признаюсь, что в этот момент я чувствовал себя этаким Индианой Джонсом, исследующим заброшенные гробницы, насыщенные смертельными ловушками и проклятиями почивших царей.
Пол был испещрен невидимыми в обычном зрении линиями, образующими сложную геометрическую фигуру, похожую на паутину. Она слабо пульсировала тусклым багровым светом, и от нее веяло леденящим душу холодом.
— Стой! — Я резко бросил руку вперед, останавливая Ваню. — Не наступай.
Он тут же замер, и его взгляд упал на пол. Его собственное восприятие не позволяло ему разглядеть ловушку.
— Черт, — выдохнул он, остановившись и вытянув вперед руку. — Да-да, я тоже её чувствую. Что это?
— Это «Ледяная паутина» или что-то очень на неё похожее, — пояснил я. — Крайне мерзкая штука, — произнёс я, внимательно анализируя узор. — Шагнешь — и тебя мгновенно скует льдом с ног до головы. Заморозит так, что оттаять не сможет и за целую вечность.
Попытка разрушить заклинание дистанционно тоже могло дать непредсказуемый эффект. Но и ждать было нельзя — сколько еще продержатся наши нечаянные помощники, мы не знали. Я оглядел стены и потолок. Ловушка охватывала весь коридор от стены до стены. Обойти её было невозможно.
И тут Ваня хмыкнул.
— Против лома, говоришь? Дай-ка, я попробую…
Он сделал шаг назад, закрыл глаза, сосредоточившись. Воздух вокруг его сжатых ладоней задрожал и засветился ослепительно белым светом. Он не стал формировать сгусток, а начал сжимать «световую энергию» в невероятно плотный, крошечный шарик, который зашипел, как раскаленный металл, опущенный в воду.
Он не стал бросать шарик вглубь коридора, а резким движением руки «вдавил» его в пол рядом с краем магической паутины, стараясь не коснуться ее линий. Эффект был мгновенным. Ледяная сеть среагировала на резкий скачок температуры рядом с собой. Она вспыхнула ослепительным синим светом, и с треском, похожим на ломающийся лед, в этот шарик ударила волна чудовищного холода.
Ледяные кристаллы мгновенно взметнулись к потолку по стенам, покрыв весь коридор голубоватым инеем, но пробиться за «пятачок» света поток холодного воздуха так и не смог.
Наконец волна холода развеялась, видимо, конструкт истощил весь магический запас. Мы переглянулись. Две ловушки пройдено, но каждая потребовала от нас какой-никакой концентрации и времени. Впереди, уходя в темноту, коридор делал поворот. Сколько еще таких сюрпризов могло нас ждать дальше?
— Скорость, друг. — Я нахмурился. — Надо спешить — наши визави могут опомниться в любой момент.
— Ускоренный режим? — Ваня посмотрел на меня без тени былой бравады. Его взгляд был серьезен. И мы оба знали этому цену.
Погружение в «ускоренный режим» — это когда все вокруг замирает, а твое сознание, твои реакции и восприятие ускоряются в десятки, сотни, тысячи раз. Ты успеваешь увидеть полет пули, проанализировать магическую формулу и принять решение, пока противник лишь только начал нажимать на курок. Но и плата ужасна: после выхода из режима, ты похож на кусок желе.
— После выхода из режима, мы будем выжаты как лимоны, — словно прочитал мои мысли Ваня, а эти гады — свежие. Пока же справляемся, Ром.
Я колебался секунду, но потом резко кивнул. Он был прав. Сейчас мы действовали слаженно и находили нестандартные решения. Включать «форсаж» было рановато. Мы действительно справлялись и без него.
— Ладно. Двигаем дальше.
Мы снова двинулись по коридору, теперь проскочив через промороженный участок, сплошь покрытый инеем. От царившего там холода щипало нос, а уши едва не в трубочку скручивались. На душе было и тревожно, и в то же время азартно. Мы проходили проверку на прочность, и пока что выходили победителями. Но где-то впереди, в сердце этого каменного чудовища, нас ждала главная цель. И мы были к ней все ближе.
[1] «Gott mit uns» — это немецкая фраза, означающая «С нами Бог». Она была широко известна как девиз на пряжках ремней и гербах германских войск с XIX века, в прусской армии и Вермахте, и до сих пор используется в различных контекстах, от исторической символики до музыки и реконструкции, несмотря на свою связь с немецкой военной историей.
Мы двинулись дальше, стараясь ступать как можно тише, хотя поскрипывание инея под ботинками казалось оглушительным в гробовой тишине коридора. Поворот был всего один, за ним коридор уходил прямо еще на десяток метров и упирался в массивную дубовую дверь, украшенную потускневшими бронзовыми накладками.
Но добраться нам до нее было не суждено. Прямо перед дверью, в самом узком месте прохода, стояли живые мертвяки в эсэсовской форме. Трое. Бледная кожа, пустые глаза, в которых тлели крошечные малиновые огоньки. Они не двигались и не дышали. Они просто стояли, перекрывая путь. Стражи, поднятые чёрным колдовством Вилигута после смерти.
Я замер, инстинктивно отшатнувшись за угол и прижавшись к холодной стене. Ваня, шедший следом, тут же понял все по моей спине и тоже остановился.
— Что там? — Его шепот был едва слышен.
— Охрана. Трое. Нежить, — так же тихо ответил я, осторожно выглядывая из-за угла.
Ваня беззвучно присвистнул. Его взгляд стал собранным, холодным, будто все следы усталости смыло адреналином.
— В лоб не пройти. Пространства для маневра ноль, — констатировал он, мгновенно оценив обстановку. — Валить их надо! Может, огненный шар?
— Сожжешь тут всё, — покачал я головой. — А вонь от пожара быстро распространятся. А мы пока тихо идём, незаметно…
Я снова рискнул бросить взгляд на стражей и заметил слабый, едва видимый глазу мерцающий контур, связывавший их в единое целое — «Тройной узел». Старая колдовская практика для магической стражи, подходящая как для поднятых мертвецов, так и для любых видов големов: пока «жив» хотя бы один носитель заклинания, он подпитывает остальных, восстанавливая повреждения. Убивать их поодиночке — пустая трата сил.
Мы не заметили эту «связку» сразу, потому что наша осторожность была прикована к самим некротам. Я сделал шаг вперед, собираясь тихо отступить для обсуждения плана, и мой ботинок едва не наступил на почти невидимый камень, вмурованный в пол.
Он был чуть темнее остальных и казался мокрым, словно покрытым тонкой пленкой масла. От него во все стороны расходились микроскопические трещины. Это была еще одна ловушка — магическая мина, активируемая оказываемым на неё давлением. Стоило только на неё наступить…
Клац, и подошва сапога моего напарника накрыла зачарованный камешек.
— Стой! — Я резко схватил Ваню за рукав, и он замер в неустойчивой позе. — Под ногой. Не двигайся.
Он застыл, поняв всё без слов. Его глаза опустились к полу, и он тут же увидел опасность. Лицо его побледнело.
— Черт!
— Даже не дыши! — зашипел я на Чумакова. — Стоит перенести вес — и нас распылит на атомы и молекулы.
— Может, ускоримся? — прошептал он.
— Не успеем… — Я качнул головой, чувствуя, как капли пота выступают на висках. — Взорвется быстрее, чем мы успеем ускориться. Дай мне секунду…
Я медленно, прямо-таки с маниакальной осторожностью, опустил ладонь к полу, не касаясь его. Мои пальцы сложились в сложную конструкцию. Я не пытался обезвредить саму ловушку — не зная принципа её создания, это было смертельно опасно. Вместо этого я начал ткать заклятье вокруг самого камня. Воздух под моей ладонью заструился, создавая воздушное уплотнение над камнем с избыточным давлением, которое должно было заменить Ваню, так некстати угодившего в ловушку.
— Ловлю точку контакта, — сквозь зубы процедил я, заканчивая свои манипуляции. — Сейчас… главное — стабилизировать давление… Готово! — с облегчением выдохнул я. — Можешь ногу убирать.
Мы перешли через бывшую «мину», и снова перед нами встала изначальная проблема — тройка нежити. Они по-прежнему не двигались. Но в их малиновых глазах-углях что-то изменилось. Похоже, они ощутили наше магическое вмешательство, хоть я и надеялся, что это не так.
Мы с Ваней застыли соляными столбами, понимая, что тихий проход в святая святых профессора Левина больше не вариант. Магический всплеск от нейтрализации ловушки был подобен колокольному звону в тишине для тех, кто может его слышать. Малиновые угольки глаз троих стражей теперь были обращены в нашу сторону. Они еще не двигались, но их позы из напряженного покоя перешли в готовность к броску.
— План «А» отменяется, — сквозь зубы пробормотал Ваня. — Переходим к плану «Б»?
— Какому еще плану «Б»? — не понимая, о чем он вообще, буркнул я.
— Ну, тому, где я с криком «За Родину!» бегу на них и рублю в фарш…
А, это он так пошутить решил в такой напряженный момент?
— Замолчи, — резко оборвал я Чумакова, лихорадочно соображая. — «Тройной узел». Пока жив один, живы все. Значит, бить нужно по всем сразу. Но не физически — магически. Нужно попытаться разорвать саму связь.
— У них же нет собственной магии, они просто тупые, но исполнительные куски мяса, — произнёс Ваня, не отводя глаз от нежити.
Это и я понимал. Их протухшие мозги ни черта не соображали, но мертвяков связывала сложная паутина чужого колдовства. И эта паутина была уязвима. Только мне нужно было её найти, эту уязвимость.
Первый из стражей сделал шаг вперед.
— Дай мне время! — крикнул я, уже формируя в уме заклинание. — Отвлеки их чем-нибудь!
— Легко! — И Ваня рывком сорвал с пояса гранату. Он не стал выдёргивать чеку зубами, как показывают в плохих боевиках, а сработал четко по инструкции, швырнув её в глубь коридора, подальше от нас. — Раз тишина для нас уже не актуальна…
Граната с глухим стуком покатилась по каменному полу. Глаза-угли мертвяков, все троих, синхронно повернулись на звук. Это была не живая любознательность, а слепая реакция на внезапный «стимул». Ваня резко толкнул меня плечом за угол.
В следующее мгновение рвануло, основательно ударив по ушам в узком пространстве. Вспышка взрыва, резанувшая по глазам, на мгновение отпечаталась в сетчатке. Нежить, кинувшуюся к гранате, посекло осколками и уронило на пол взрывной волной. Однако, существенных повреждений это им не принесло, даже руки-ноги не оторвало, а боли они не чувствуют.
Но это позволило выиграть необходимое мне время. Его много и не нужно было. Я уже «нащупал» энергетический каркас магического конструкта, связывающего трёх этих стражей, которые уже начали восстанавливаться под действием этого заклинания.
Три сущности, три марионетки, работавшие как одно целое. Любое воздействие на одну распределялось на остальных, гасилось и теряло силу. Разорвать магическую связь между ними было слишком долго. Но ее можно было перегрузить.
— Ваня, бей по центровому! — скомандовал я, прогоняя сквозь меридианы поток силы. — Лупи из автомата со всей дури и не прекращай!
Чумаков вскинул автомат, и злая длинная очередь впилась в грудь стража, находившегося посередине. Его еще не до конца восстановившееся тело, задрожало от попадающих пуль, но раны затягивались почти мгновенно, распределяя урон на двух других. Они захрипели и начали ускоренно двигаться к нам.
Но я был к этому готов. В тот момент, когда магия целиком ушла на восстановление центрального тела, я вогнал в их «сеть» мощный разряд собственной силы. Система восстановления тварей не была готова к подобному воздействию извне. Раздался звук, похожий на треск замкнувшей высоковольтной линии.
Центровой страж взорвался, как переполненный сосуд, забрызгав подтухшим дерьмом всю округу. Нас бы тоже обдало с головой, но Ваня успел развернуть светящийся щит, защитивший нас от дурнопахнущих кровавых ошмётков. Двое оставшихся мертвяков просто сложились на полу, как марионетки, которым внезапно обрезали ниточки.
Силы в них больше не осталось, они превратились в обычные трупы. Но спустя мгновение и они рассыпались, превратившись в бесформенные груды костей, зловонной жижи и истлевшей ткани. Тишина, наступившая после кратковременной битвы, была оглушительной.
— Жуть какая, — с отвращением выдохнул Ваня, отряхивая маленький кусочек плоти с рукава, который каким-то образом сумел просочиться сквозь щит. — Эффектно, но мерзко. Больше так не делай, командир! — произнёс он и оглушительно заржал.
— Пошли дальше, юморист. Пока сюда не приползло что-то посерьезнее, — я почувствовал, как адреналин отступает, оставляя за собой пустоту и легкую дрожь в коленях.
Мы перешагнули через останки бывшей стражи и двинулись дальше вглубь катакомб лаборатории Левина, настороженно вслушиваясь в зловещую тишину коридора. Проскользнув за резную дверь, с которой стекали на пол гнилые ошметки одного из мертвяков, мы попали в небольшой пустой холл, из которого можно попасть на лестницу, ведущую наверх.
Мы с Ваней не зря столько времени просидели над картой, и знали, что нам нужно на третий этаж. Именно там, если верить донесениям агентов генерала Бека, и находился личный кабинет профессора Левина, в котором он встречался со старым Колдуном Вилигутом.
Мне уже доводилось там бывать несколько месяцев назад, когда я освобождал из немецкого плена Ивана Чумакова и профессора Трефилова. Но с той поры институт Левина успели основательно перекроить, полностью изменив внутреннюю структуру и систему безопасности. Появилось много новых постов, а знакомые раньше повороты теперь упирались в глухие перегородки, да и все пространство института было нашпиговано магическими ловушками.
— Черт, тут и правда все перестроили, — тихо произнёс Ваня. — Ничего похожего не наблюдаю.
— Нам все равно нужно наверх, — ощущая где-то там, над головой, мощные магические всплески, произнес я. — Похоже, наш старый друг Вили тоже решил вступить в игру.
Посовещавшись немного, мы вновь решили не «ускоряться» — пока нам, можно сказать, везло.
— Сначала давай попадём на второй этаж, — предложил я, указав на соответствующую лестницу.
— Ну, да, согласился со мной Ваня, тоже изучивший карту института. А оттуда должен быть проход на главный парадный марш, который и приведет к лестнице на третий.
Но лестница на второй этаж оказалась не просто охраняемой, чрезмерно насыщена магическими ловушками. Ее контуры даже были окутаны слабой дымкой, видимой даже невооруженным глазом.
— Вот тля! — мрачно констатировал Ваня. — Раньше тут просто часовые со «шмайсерами» стояли.
— Да уж, — ответил я, рассматривая лестницу в магическом зрении. — Как-то не хочется сюда соваться — тут таких конструктов наворочено… Только время потеряем, а так и не разгребём. Придется искать окольный путь. Помнишь, где тут система вентиляции проходит?
— Помню — там, — Ваня кивнул, указав на решетку в стене. Но та была намертво приварена, да еще и зацементирована. Но самое главное — она тоже была испещрена мелкими рунами, складывающимися в очень неприятную магическую формулу.
— Здесь пройти не вариант, — качнул я головой. — Зато я помню кое-что другое, — я повел его вдоль стены к нише в углу, где стоял на пьедестале бронзовый бюст какого-то исторического деятеля. Но я не узнал его «в гриме». — Здесь когда-то был лифт. Его давно замуровали, но шахта должна была остаться.
Так и вышло. Да и обнаружить забытую всеми старую лифтовую шахту не составило труда. Особенно с помощью магического зрения. Выбить несколько кирпичей из старой кладки тоже нас особо не затруднило.
— Уютненько здесь, — фыркнул Чумаков, засунув голову в шахту и оценив узкое пыльное пространство. — Только вот на третий этаж на лифте мы уже не поднимемся.
— Нам и не нужно, — я уже осматривал стальные тросы, покрытые ржавчиной, но выглядевшие всё еще добротно. — Дорога свободна. Карабкаемся по тросам.
Ваня беззвучно выдохнул, но спорить не стал. Я первым полез в пыльную темноту, сразу же запустив магический светляк в старую шахту. Холодная, шершавая ржавчина сыпалась за воротник, пальцы колол и резал острый метал троса, но я не обращал на это внимания — доберемся, подлечим болячки.
Мы медленно, метр за метром, поднимались в кромешной тьме, которую нарушал лишь узкий луч моего светляка. Воздух был спёртым и пах пылью, смертью и ржавым металлом. Внезапно луч света выхватил из мрака стальную балку перекрытия между вторым и третьим этажом. Я замер, прислушиваясь.
Откуда-то сверху доносились приглушённые голоса. Немецкая речь. И не просто речь — кто-то отдавал чёткие, размеренные приказания. Охрана. Причём, живая. И она была прямо над нами, на третьем этаже. Но дороги туда не было — она была перекрыта кабиной лифта. Отчего пунктуальные немцы не опустили её на первый этаж — загадка.
Я погасил светляк и жестом остановил Ваню. Мы повисли в тишине, как два спелеолога в ледяной шахте, слыша только собственное дыхание и мерный шаг часового этажом выше. Тогда я осторожно качнул трос, привлекая внимание Вани. Когда он подобрался поближе, я прошептал ему прямо в ухо:
— Где-то здесь раньше был проём. Я нащупал в стене контуры металлической рамы, видимые в магическом зрении. Его замуровали, но не на совесть. Пара точных ударов ногой — и несколько кирпичей с глухим стуком рухнули в помещение на втором этаже. Мы молнией проскользнули в образовавшуюся дыру, оставив за спиной тёмную шахту и голоса над головой.
Мы оказались в крошечной каморке, заваленной старыми вёдрами и тряпьём. За дверью было тихо. Я приложил ухо к двери, но не услышал ничего, кроме звона в собственных ушах.
— Ну что, командир? — едва слышно спросил Ваня, снимая с плеча автомат. — Где тут этот парадный марш к лестнице на третий этаж?
— Где-то здесь, — так же тихо ответил я, приоткрывая дверь и заглядывая в тёмный, пустой коридор. — Теперь главное — не нарваться на очередной сюрприз Левина.
Мы вышли из укрытия, затаив дыхание, готовые к любой засаде. Путь на третий этаж был близок, но теперь мы знали — он охраняется не только мёртвыми. И охраняется хорошо.
— Пока ничего страшного… — зашептал мне на ухо Чумаков.
Я лишь кивнул, чувствуя знакомый холодок, пробежавший по спине. Это был не страх, а предчувствие. Воздух был густым, наэлектризованным, словно перед грозой. Магическое зрение показывало сложную паутину едва видимых нитей-датчиков, натянутых вдоль стен на уровне колена и груди. Простая и эффективная сигнализация. Шагнешь — и все охранные заклятья на этаже сработают по цепной реакции. Вот только было у меня одно предположение.
— Стой! — Остановил я напарника, бросив вперед обломок кирпича, прихваченный с собой. Камень, пролетев полтора метра, пересек невидимую границу. И ничего страшного не произошло. Моё предположение оказалось верным.
— Почему не сработал? — поинтересовался Ваня.
— Ловушка настроена на живую душу, — мрачно уточнил я. — Хитро. И просто так не обезвредить.
Пришлось потратить несколько драгоценных минут, чтобы, буквально распластавшись по полу, проползти под нижней «нитью», концентрируясь на том, чтобы максимально погасить свое энергетическое поле, сделать его «неживым», подобно камню.
Ваня я тоже постарался прикрыть, и он, тихо бормоча ругательства, пополз следом. Мы двигались медленно, как саперы на минном поле, чтобы не вляпаться еще в какое-нибудь дерьмо, и каждый метр давался ценой напряжения всех сил.
Наконец, коридор сделал поворот, и мы уперлись в массивную дубовую дверь, за которой была лестница на третий этаж. Я рискнул бросить быстрый взгляд в замочную скважину. Пространство за дверью было широким, светлым холлом с с двумя расходящимися лестницами. И прямо перед нами, спиной к двери, стоял эсэсовец с MP-40 на груди. Он был жив, здоров и скучающе смотрел куда-то вверх, на потолок.
Ваня тоже заглянув в скважину, а затем, прижавшись к стене рядом со мной, беззвучно показал пальцем на себя, затем на дверь, изобразив удушающий прием. Я отрицательно мотнул головой. Слишком шумно. Один крик — и всё пропало. Я чувствовал, что где-то чуть выше по лестнице еще кто-то есть.
Я сомкнул веки и обратился внутрь себя. Моё «ментальное щупальце» потянулось к охраннику, вскрывая его сознание — грубое, пропитанное унынием и усталостью от службы. Всё это я чувствовал и без ментального дара, хватало и моих синестетических способностей.
Внутри его башки, куда я всё-таки пролез, пусть и с трудом из-за болтающегося на его шее артефакта, было пусто и скучно: обрывки мыслей о доме, о еде, о нежелании лезть под пули. Осторожно, как дирижёр оркестром, я коснулся моторных центров его мозга.
Снаружи всё выглядело так, будто солдат просто решил пройтись. Он лениво повернулся, сделал пару шагов от двери, будто разминая затекшие ноги. Ваня сжал мой локоть, не понимая, что происходит. Я не мог ему ответить, вся моя воля была сосредоточена на управлении чужим телом на расстоянии — грёбаные немецкие колдуны сумели-таки создать мощный защитный артефакт. Это было похоже на попытку писать левой рукой — неуклюже, медленно, но работало.
Заставив эсэсовца подойти к двери, я направил его руку к замку. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Я мысленно заставил его отпереть дверь, приложив усилие. Раздался глухой щелчок исправного механизма замка. И дверь приоткрылась.
Заставив охранника вернуться на свой пост, я усыпил его с открытыми глазами. Засыпая, он даже поправил автомат на груди, снова уставившись в потолок. Я выдохнул, почувствовав, как с висков стекают капли пота. Дверь была открыта. Путь наверх — свободен. Я кивнул Ване, и мы, пригнувшись, бесшумно скользнули в проём, оставив похрапывающего часового скучать в одиночестве.
Мы замерли в тени под лестничным маршем, впиваясь взглядами в пространство холла. Я высунул голову на пару сантиметров, стараясь не выдать нашего присутствия. Холл был пуст, если не считать нашего «спящего» друга. Две массивные лестницы, словно каменные змеи, расходились вправо и влево, уходя наверх в полумрак.
Откуда-то сверху доносился приглушенный мужской голос, вещающий на немецком. Судя по интонации, он отдавал какие-то распоряжения. С улицы до сих пор доносились звуки перестрелки — люди Бека выполняли данное обещание и отвлекали врага от нас с Чумаковым.
Ваня жестом показал на правый пролет, откуда, собственно, и был слышен голос, а затем вопросительно посмотрел на меня. Я на секунду сомкнул веки, пытаясь «нащупать» ментальный след говорящего. Эфир был густым и неприятным, будто пропитанным машинным маслом.
Человек оказался офицером-эсэсовцем, да еще и не простаком, а очень слабеньким магом. Неужели Вилигут с Левиным научились пробуждать в простаках магический дар? Если это действительно так, то нам следовало поскорее покончить с этими тварями в человеческом обличье — очередной магической войны не переживём ни мы, ни наша цивилизация.
Скрип шагов выше пролётом заставил нас обоих вжаться в стену. Мерный, неторопливый стук подкованных металлом сапог приближался к перилам. И еще один следом. Эти нацистские утырки ходили парами. Два эсэсовца в безупречной черной форме появились наверху «правой» лестницы. Они не спускались, а просто прошлись по галерее. Разговор сверху постепенно стих.
Ваня сжал кулаки. Путь наверх был перекрыт. Оставалась левая лестница. Она вела в темноту, и от нее пахло сыростью и плесенью, словно она вела в заброшенное крыло. Но времени на обсуждение не было. Я ткнул пальцем в темный пролет и рванул с места, пересекая открытое пространство холла в несколько бесшумных прыжков. Ваня — тенью за мной.
Мы влетели в зияющую темноту лестничного пролета как раз в тот момент, когда один из нацистов наверху обернулся. Его взгляд скользнул по пустому холлу и на секунду задержался на нашем спящем «товарище». Эсэсовец что-то негромко сказал своему напарнику, и они оба рассмеялись.
Но мы уже были на лестнице, прижимаясь к холодной каменной стене. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто тьма. Она была какой-то… живой. Давящей. С правой стороны донесся резкий окрик офицера. Голос был полон нетерпения и злости. Затем шаги затихли, фриц куда-то ушёл.
Мы остались одни в тишине, разбавленной лишь нашим сдавленным дыханием и тем гнетущим чувством, что исходило от тёмного крыла. Ваня посмотрел на меня, и в его глазах читался один-единственный вопрос, который висел в воздухе между нами: что хуже, вооружённые эсэсовцы, вкупе со слабеньким магом, или то, чего мы пока не видим здесь?
Я «прислушался» к пустоте в ментальном диапазоне, но никакого отклика, исходящего из темноты, не получил. Оттуда не доносилось ни единой «живой» мысли, ни малейшего проблеска сознания. Лишь тягучее, безразличное ничто.
— Похоже, что никого, — тихо выдохнул я, отвечая на немой вопрос своего напарника. — Там пусто.
Тьма, лежащая впереди, была неизвестностью, дырой в реальности, которая, казалось, пожирала сам свет и звук. Решение, однако, было очевидным. С одной стороны — неизбежная перестрелка, с другой — призрачный шанс просочиться тихо и незаметно. Хотя, сомневаюсь, что нас до сих пор не заметили, мы с Ваней неслабо так пошумели.
— Пошли, уж! — Я легонько толкнул Ваню в спину, заставляя его двинуться вверх по лестнице.
Каждый шаг отдавался глухим стуком в давящей тишине. Воздух становился все гуще, пропитанный сладковато-гнилостным запахом плесени и чего-то химического, напоминавшего формалин. Стены на ощупь были ледяными и влажными. Свет от магического светляка, который я опять активировал, мгновенно поглощался тьмой, не распространяясь дальше пары метров.
Мы достигли галереи второго этажа. Наш путь лежал дальше — в абсолютную кромешную темень. Дверной проем зиял, как вход в пещеру, створки дверей отчего-то были сорваны с петель и валялись неподалеку, покрытые толстым слоем пыли и странными подпалинами.
Переглянувшись, мы синхронно шагнули внутрь. Это была лаборатория. Стеклянные колбы и реторты валялись разбитыми на полу, столы были опрокинуты, а стены испещрены теми же черными, обугленными следами. Но самое жуткое было в центре комнаты.
Огромная, в несколько метров, воронка, будто от мощнейшего взрыва, которая «прожгла» пол. Но края ее были не оплавлены, а… кристаллизованы. Они поблескивали в луче фонаря, как черное стекло. И еще, невзирая на пробитое перекрытие — второго этажа видно не было, словно эта дыра вела в другое измерение.
Со дна воронки, из этой идеальной черноты, медленно тянулась струйка густого, черного тумана. Она извивалась, как щупальце, не подчиняясь законам физики, и на ее конце сформировалось нечто, напоминающее призрачный глаз. Он был пустым и в то же время полным бездонной, древней злобы.
Меня посетила догадка, что Вилигут и Левин просто не смогли справиться с тем, что сами же и породили. Они не смогли это уничтожить и поэтому забаррикадировали часть здания, пытаясь таким способом устранить угрозу. И теперь мы, спасаясь от одной опасности, побежали прямиком в пасть к другой, куда более страшной.
Черный глаз уставился на нас. Воздух затрещал от наполнявшей его мощи.
Ваня медленно, будто в ступоре, поднял автомат.
— Что ты, блин, такое?.. — Его голос сорвался на шепот.
А «это» ответило. Не звуком. Чистой, нефильтрованной ненавистью, ударившей прямо в мозг. Я застонал, схватившись за голову. Чумакова вообще свалило с ног, и он без сознания рухнул на пол. Дверной проем, через который мы вошли, вдруг заполнила плотная, переливающаяся черная пленка. Путь к отступлению был отрезан. Мы оказались в ловушке с тем, что не должно существовать в нашем мире.
Щупальце дыма дернулось, и следующая ментальная волна была уже не просто ненавистью, а конкретным приказом. Приказом убить. Мои обостренные чувства просто взвыли от опасности. Щупальце вонзилось в голову Вани, и в следующую секунду тишину разорвал оглушительный рев автомата.
Я едва успел откатиться в сторону, а Ваня с остекленевшим невидящим взглядом, продолжал поливать меня короткими злыми очередями. Его лицо было искажено от ненависти, а мускулы напряжены до дрожи.
— Сопротивляйся, Вань! — крикнул я, понимая, что это бесполезно. Его сознание было подавлено и захвачено чёртовой тварью.
Я рванулся к опрокинутому лабораторному столу. Пули звучно защелкали по толстой металлической столешнице, отскакивая рикошетом в сторону. Нужно было действовать быстро. Глаз, казалось, решил с нами поиграть, наслаждаясь страхом и безысходностью.
Из глубины воронки поднялось еще два дымовых щупальца. Они не спеша поплыли в мою сторону, извиваясь и ощупывая воздух. Принятие решения заняло мгновение — мы еще посмотрим, чья воля сильнее. И я ударил, что было сил, собственным ментальным даром по дымчатому щупальцу, продолжающему держать Ваню в подчинении.
Чертово угрёбище не ожидало от меня подобной атаки, и я без труда отсёк проникший в голову Вани отросток. В обезумевших глазах Чумакова наконец-то появился проблеск разума. Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение и приходя в себя.
— Ваня, Свет! Ослепи его свои даром! — крикнул я. — Живо!
Благо, что Ваня не стал тупить и четко выполнил приказ. Я зажмурился на всякий случай, хоть Благодатный Свет и не причинял мне вреда. Ослепительная вспышка, даже сквозь закрытые веки болезненно резанувшая глаза, на секунду пронзила тьму. После чего ментальное давление твари исчезло.
Когда я открыл глаза, туманное щупальце судорожно билось, как раздавленная змея, а центральный глаз сжался и помутнел. Даже кристаллические края воронки на мгновение вспыхнули ярким светом. Существо было чувствительно к Светлой энергии, она явно не добавляла ей здоровья.
— Работает, Вань! — крикнул я, подбадривая напарника. — Давай, добивай!
Пока Ваня поджаривал в концентрированном луче Благодати эту пакость, я заметил, что черная пленка в дверном проеме заколебалась, и ее плотность заметно уменьшилась. Наша атака ослабила не только тварь, но и ее барьер.
Руки Чумакова дрожали от напряжения — не физического, а духовного. Благодатный Свет, обычно льющийся из него легко, почти играючи, теперь рвался из глубин его души, как раскалённая сталь из горна. Луч, плотный, почти материальный, бил прямо в центр чёрной воронки. Из неё валил пар — густой, вязкий, с запахом тления и горелой плоти. Глаз на конце щупальца уже не смотрел — он сморщился, как восковая капля над пламенем, а затем треснул, потемнел и начал осыпаться чёрным прахом.
Воздух вокруг нас дрожал, наполняясь хрустальным звоном — кристаллические края воронки начали потрескивать и отекать, будто лёд под весенним солнцем. Чёрные щупальца, ещё мгновение назад извивающиеся с угрожающей грацией, теперь корчились в агонии, сжимаясь в узлы, словно живые канаты, охваченные невидимым пламенем.
С каждым мгновением их движения становились всё более вялыми, будто тварь, наконец, осознала: это уже не битва, а приговор. Однако, в самый последний момент, когда казалось, что сопротивление сломлено окончательно, произошёл внезапный «рывок».
Оставшиеся два щупальца, уже почти обратившиеся в дым, резко обрели вещественность, распрямились и взметнулись вверх, словно хлысты, а на их концах за доли секунды выросли сотни костяных крючьев, чёрных, как смертный грех.
— Еще трепыхается, тварь! — выдохнул я, бросаясь в сторону, чтобы не попасть под удар.
Я едва успел отскочить назад — крючья прошли так близко, что одно из них царапнуло по плечу. Ощущения были такими, будто в рану впрыснули что-то ядовито-едкое. Меня бросило в дрожь, на мгновение помутилось сознание, и я почувствовал холодное прикосновение смерти.
Благо, что еще до операции я успел заготовиться универсальными целительными конструктами, которые нужно было просто активировать. Что я и сделал. Дурнота сразу отступила, как и адская боль в плече. Почерневшая рана, пусть и не мгновенно, но затянулась.
Второе щупальце метнулось к Ване, и он едва успел увернуться, уводя в сторону луч Света и оставляя за собой сияющий след, как у падающего метеорита. Споткнувшись о разбитый штатив, Ваня упал на колени, но не прекратил излучение — лишь опустил ладони ближе к полу, направив Свет вглубь воронки.
Тварь, потерявшая одно из щупалец, завизжала, разрывая своим визгом саму ткань реальности. Воздух над воронкой «лопнул», как мыльный пузырь, и на миг открылось нечто — беззвёздное, бесконечное, где не было ни пространства, ни времени, ничего. Но Свет Вани уже ворвался в эту дыру, выжигая всё, что еще осталось от неопознанного чудовища.
Луч Божественного Света пронзил последнее щупальце у основания. И оно, наконец, «сломалось», словно подрубленное дерево. Крючья осыпались, превращаясь в пепел ещё до падения на пол, и сама неведомая тварь тоже обратилась в невесомую пыль.
Воздух в помещении заброшенной лаборатории разом очистился, будто в комнату ворвался свежий ветер с заснеженных горных вершин. Запах формалина и гнили ушёл, оставив после себя лишь лёгкий аромат чего-то свежего. Как после грозы. Воронка сжалась. Кристаллические края провала начали плавиться, как воск, но не капать, а стягиваться, словно зарастающая рана на коже.
В считанные секунды от пролома не осталось и следа. Дверной проём тоже опустел — чёрной плёнки больше не было. И только после этого Ваня, тяжело дыша, рухнул на пол.
Я подбежал, опустился рядом, приподнял его голову.
— Живой?
— Не дождёшься! — Он моргнул, криво усмехнулся пересохшими потрескавшимися губами, и вытер рукавом кровь, текущую из носа.
Жаль, что я не мог его полечить — ведьмовские конструкты, замешанные на тёмной силе, не действовали на светлых магов, каким с недавних пор являлся Ваня.
— Идти можешь, боец? — спросил я.
Ваня поднял дрожащую руку и крепко сжал моё плечо:
— Помоги подняться, командир. Идём… пока ещё можем…
Я кивнул. Поднял автомат Чумакова. Проверил магазин, сменил опустевший на полный и закинул оружие себе за спину. Ваня опёрся на меня, и мы, пошатываясь, двинулись дальше, вглубь заброшенной лаборатории, в конце которой имелась еще одна лестница на третий этаж.
Его ноги плохо слушались, и каждый шаг давался с трудом. За спиной в пустой лаборатории стояла звенящая тишина — та, что наступает после боя, когда в ушах всё ещё гудит от выстрелов и адреналиновой бури.
Мы выбрались в коридор, такой же мрачный и запущенный. Воздух здесь всё ещё был спёртым и пыльным, но уже без того зловещего, давящего присутствия. Я оглянулся на дверь, за которой мы только что чудом остались живы. Казалось, из-под неё всё ещё сочится лёгкая дымка, но это, скорее всего, было игрой уставшего воображения.
— Ты как? — спросил я, чувствуя, как Ваня всё сильнее клонится под своим весом.
— Опустошённый, как тот чёртов рожок, — пробормотал он, пытаясь шутить, но в голосе сквозила усталость.
— Держись, дружище! Надо выбираться отсюда, пока не начался новый сеанс чертовщины.
Мы поплелись по коридору, придерживаясь стены. Мои собственные ноги тоже были ватными, а в висках отдавалась тупая боль — плата за ментальную атаку. Целительское заклинание работало, но погасить все последствия атаки неведомой твари пока не могло.
И тут я ощутил это снова. Слабый, едва уловимый ментальный «толчок». Не такой всесокрушающий, как прежде, а скорее похожий на эхо. Но эхо — целенаправленное и злое. Ваня тоже вздрогнул и замер.
— Ты это чувствуешь, командир?
— Чувствую… — Я сжал его плечо, заставляя идти быстрее. — Это просто отголосок, — попытался я убедить Ваню, да и самого себя заодно.
Но отголосок нарастал, превращаясь в навязчивый, мерзкий шёпот где-то на границе слуха и сознания. Не слова, а скорее неясные ощущения. Но когда из-за ближайшего поворота буквально выползла какая-то фигура, я понял, что это совсем не отголосок твари.
Фигура в лохмотьях когда-то белого халата выглядела жутко измождённой. Похоже, что это был один из учёных лаборатории Левина, один из тех, кто не успел эвакуироваться. Его глаза были пусты, а изо рта текла чёрная, маслянистая слизь. Он поднял на нас лицо и издал звук, нечто среднее между хрипом и кашлем.
— Оно… не отпускает… — просипел он. — Всех… забрало…
Он рванулся вперёд нечеловеческим прыжком, прямо из положения лёжа, оттолкнувшись от пола руками и ногами. Я, закрыв Ваню спиной, вскинул автомат. Короткая очередь ударила по каменной облицовке, вышибив искры, но не задев цель. Тварь, которая уже не являлась человеком, отпрыгнула в тень с паучьей проворностью.
Я почувствовал, как знакомый ментальный щуп ткнулся в моё сознание, пытаясь найти слабину. Он проверяло, насколько мы ещё в состоянии сопротивляться. Пусть мы и уничтожили эту тварь из пролома, но её «детки» могли еще здорово нам досадить.
— Ваня, Свет! — крикнул я, отступая и прикрывая его собой.
Но Ваня лишь покачал головой, прислонившись лбом к холодной стене.
— Не… не могу… командир… пустой…
Шёпот в голове стал настойчивее. Из темноты впереди послышался какой-то скрежет, словно цоканье острых когтей по бетону. Этих тварей было несколько. И если бы мы не пришибли основное чудище, то вполне могли бы разделить судьбу этих несчастных созданий.
Шёпот превратился в пронзительный и невыносимый звон. Мне пришлось основательно напрячься, чтобы выстроить ментальную стену, наконец-то защитившую моё сознание от этого воздействия.
— Ваня, шевелись! — резко крикнул я, хватая напарника под руку и дёргая назад. — Твари идут!
Но Ваня лишь покачнулся, прислонившись лбом к холодной обшарпанной стене. Его лицо в слабом свете магического светильника было мертвенно-бледным.
— Ноги… не слушаются, командир… — Его голос был едва слышен, того и гляди, вновь потеряет сознание.
Цокот приближался. Я отчаянно огляделся. Назад нельзя, зря мы что ли столько сил потратили, чтобы сюда добраться? Нам бы где дух немного перевести — особенно Ване… Где-то по дороге нам попадалась открытая комната с уцелевшей дверью. Вот там-то я решил устроить временный оборонительный рубеж, пока Ваня не оклемается.
Подхватив Чумакова подмышки, я буквально втащил его в эту комнату, отмеченную стандартной табличкой с готическим шрифтом: «Pausenraum» — «Комната отдыха». Вот отдых-то нам бы как раз не помешал. Внутри царил привычный для этого проклятого места бардак: опрокинутые стулья, разбросанные бумаги с какими-то чертежами и формулами.
На стене висел портрет фюрера, пробитый чем-то острым, отчего лицо Гитлера было искажено весьма уродливой гримасой. Я захлопнул дверь и тут же завалил её массивным металлическим шкафом, едва справившись с его весом. Его скрежет, пока я тащил его по полу, показался мне оглушительно громким. Снаружи сразу же послышалась ответная суета, торопливое, яростное царапанье.
Прислонив автомат к стене, я склонился над Ваней, который попросту сполз по стене на пол:
— Ты как, дружище?
— Твоими молитвами, командир… — едва слышно произнёс Чумаков. — Не переживай ты так… Мне бы пяток минут… дух перевести… и я опять буду готов уродцев крошить…
— Отдыхай, Вань, еще повоюем! — приободрил я напарника, котрый после моих слов закрыл глаза
Воздух был спёртым и пах пылью, старой копотью и еще чем-то кислым и лекарственным. В углу валялись пустые пробирки и битая стеклянная посуда. На столе, рядом с перевёрнутым штативом, лежал потрёпанный лабораторный журнал. Мой взгляд упал на несколько строчек, обведённых красным карандашом: «Versuchspersonen Gruppe D… unvorhergesehene psychische Kontamination… Abbruch des Experiments… Sicherheitsprotokoll Sigma-7…»
[Испытуемые группы D… Непредвиденное психическое заражение… Прекращение эксперимента… Протокол безопасности Сигма-7…]
У меня вдруг дыхание перехватило, когда я бросил магический взгляд в дальний угол, куда не доставал свет от моего светляка. Там, в луже тёмной, почти чёрной жидкости, сидела фигура. Не та, что преследовала нас, а другая. Она была облачена в чёрный мундир оберштурмбаннфюрера СС, изорванный в клочья.
Сквозь прорехи в одежде виднелась неестественно бледная, покрытая чёрными прожилками кожа. Офицер сидел, поджав под себя ноги, и когда я обратил на него свой взгляд, принялся монотонно, с натуральным упорством маньяка, стучать лбом о бетонную стену. Тупой, мерзкий звук заполнил комнату. Тук. Тук. Тук.
Он ещё что-то невнятно бормотал, чередуя свой горловой хрип и звук ударов. Я замер, прислушиваясь, и одновременно формируя ударный конструкт. Воздушный таран. Если эта тварь кинется на нас — я размозжу её в сопли одним ударом.
— Das Ziel heiligt die Mittel… [Цель оправдывает средства…] — сипел он, и с каждым ударом его головы о стену из раздробленного лба сочилась та самая маслянистая, чёрная слизь. — Wir schaffen den neuen Menschen… [Мы создаём нового человека…]
Он медленно, с противным хрустом, повернул голову в нашу сторону. Его глаза были не пусты, как у того учёного, что ползал в коридоре. В них горел огонь фанатичной преданности тому безумию, что теперь владело его разумом.
— Sie sind hier… um zu helfen… [Вы здесь… чтобы помочь…] — просипел он, и его синие губы растянулись в широкой, нечеловеческой улыбке.
Царапанье когтей снаружи неожиданно прекратилось. Воцарилась тишина, куда более зловещая, чем прежний шум. Твари перестали штурмовать дверь. Они ждали. Ждали, когда их «командир» заставит нас присоединиться к этому безумию, стать его частью. Или убьёт нас самих и обглодает наши кости.
Эсэсовец перестал биться головой о стену. Он замер, пожирая нас загоревшимися глазами. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым и сладковато-приторным. Запах лекарств перебило чем-то затхлым и тошнотворным.
— Wir sind die Vorboten… [Мы — предвестники…] — Шёпот немца был похож на шелест сухих листьев. — Der neue Mensch ist hungrig… [Новый человек голоден…]
Он начал подниматься. Движения его были резкими, дергаными и угловатыми. Он поднялся во весь рост, и я увидел, что клочья мундира висят на исхудавшем теле, как на вешалке. Его голова была разбита в кровавую кашу, из которой сочилась та самая чёрная смола, но фриц не обращал на это внимания. Его горящий огнём взгляд был прикован к Ване.
— Frisches Fleisch… Saubere Energie… für die Zukunft… [Свежая плоть… чистая энергия… для будущего…]
Похоже, что эта тварь чувствовала Ванин светлый дар, и хотела его отведать. А вот хрен тебе! Я шагнул вперёд, закрывая собой ослабевшего напарника. Мой «Воздушный таран» был готов, я чувствовал его сгустившуюся мощь в своих ладонях. Магический конструкт был готов сорваться, и я чувствовал его горячую пульсацию. Ещё мгновение… Я замер, приготовившись к схватке.
Эсэсосвец-монстр тоже застыл, насторожившись, его уродливая голова склонилась набок, словно прислушиваясь к чему-то. На его обезображенном лице отразилось вожделение, а из приоткрытого оскалившегося рта побежала тягучая черная слюна, капающая ему на грудь.
И в эту секунду тишины я услышал слабый, едва различимый звук позади себя. Щелчок. Я мельком глянул через плечо. Ваня, бледный как полотно, схватил прислоненный к стенке автомат. Его пальцы сами нащупали затворную раму и дёрнули её. Этот знакомый звук на секунду разогнал оцепенение.
Гребаный оберштурмбаннфюрер рыкнул, и его пасть чудовищно растянулась (теперь в неё легко влезла бы и моя голова), сверкнув неожиданно огромными и острыми зубами. А потом он прыгнул к нам со всей дури. Выбора у меня уже не осталось.
— Получи, тля! — крикнул я, выбрасывая вперёд ладони.
Воздух, сжатый и спрессованный моей магией до каменного состояния, рванул от меня волной, с грохотом ударив в тварь и размазав её о противоположную стену. Только кости захрустели, и чёрная слизь забрызгала портрет фюрера. Но существо, стекшее на пол почти кровавой кашей, стало тут же подниматься.
«Вот же, сука, какой неубиваемый! — подумал я. — Ведь я своим ударом ему все кости раздробил…»
Решил, что этого достаточно. Но не тут-то было. Эта черная слизь, похожая на вареную смолу, тянулась за ним, стягивая в кучу разбросанные по комнате отдельные куски плоти и костей, вновь собирая эту тварь воедино. Он собирался, как чертов конструктор, и его раны затягивались этой самой черной гадостью.
— Да ну, нахер! — хрипло выдохнул я, судорожно кастуя новое убойное заклинание.
Твари снаружи вновь яростно заскребли в дверь, и металлический шкаф, которым я её завалил, сдвинулся на сантиметр, издав протяжный, угрожающий скрип. Мы оказались между молотом и наковальней. С одной стороны — восстанавливающийся ублюдок, словно грёбаный жидкий терминатор, а с другой — стая его подручных, готовых ворваться в любую секунду.
Эсэсовец уже почти обрел прежнюю форму, но его голова так и осталась разбитой и бесформенной, но та самая нечеловеческая улыбка снова расползлась по его восстановившемуся лицу. И он вновь шагнул в нашу сторону.
— Fleisch… Kraft und Seele… [Плоть… сила и душа…] — Вновь забулькало у него в глотке.
Ваня, собрав последние силы, прошептал:
— Если что, командир, не поминай лихом…
— Не дождёшься! — Вернул я напарнику недавний должок, уже формируя в ладони огненный шар. Авось, сумею зажарить кабанчика.
Чудовище сделало очередной шаг, и я, не целясь, метнул ему в рожу своим файерболом. Раздался не крик, а какой-то визгливый вой, словно раскаленным железом ткнули в живое мясо. Дымок потянулся от его кожи, а черная слизь на лице забулькала и стала сворачиваться, словно вареный белок. Эсэсовец отшатнулся, закрываясь руками, на которых начала обугливаться кожа.
— Работает, Ванька! — радостно закричал я. — Еще повоюем!
Ублюдок выл и сипел, а снаружи яростный штурм запертой двери достиг своего апогея. Слышался уже не скрежет, а мощные удары — уродцы бились в дверь, раскачивая шкаф. И тут вдруг мой огненный мячик дрогнул, померк, а затем и вовсе погас — этому гаду как-то удалось с ним справиться.
В темноте, освещенной теперь только слабым светом магического светляка, я увидел, как фигура в углу медленно выпрямилась. Его обожженное лицо исказилось в гримасе абсолютной и бездонной ненависти. И тут же установившуюся тишину разорвал оглушительный удар. Дверь с треском подалась внутрь, шкаф упал на бок, и в проеме, возникли тёмные силуэты. Десятки голодных глаз загорелись в темноте.
У меня сжалось сердце. Казалось, это конец. Но в следующую секунду все эти твари, словно по команде, замерли и… покорно расступились. В проеме появилась ещё одна фигура. Коренастая, худая и горбатая, с непомерно большими руками и головой. Она шла медленно, не спеша, и в тишине было слышно лишь мягкое шлепанье её босых ног по бетону, да клацанье острых когтей.
Я думаю, вы уже догадались, кто это был? Конечно же братишка Лихорук, могучий злобный дух — злыдень, о котором я думать забыл во всей этой круговерти. В одной из его глубоких глазниц под выпяченными надбровными дугами горел маленький, злой огонёк. Но он был гораздо ярче, чем у всех остальных тварей, словно далёкое зелёное солнце.
Он остановился на пороге, а его голова повернулась в сторону эсэсовца. Оберштурмбаннфюрер в углу зашипел, но не в ярости, а почти что подобострастно, низко наклонив голову. Лихорук в ответ презрительно рыкнул, а затем распахнул свою огромную пасть и шумно втянул в себя воздух.
Конечно, это только со стороны могло показаться что он втягивал просто воздух, а в магическом зрении было прекрасно видно, как злыдень, словно мощный пылесос, высасывает из окружающих тварей их силы.
Эсэсовец, только что излучавший зловещее превосходство, вдруг замер, словно почувствовав, что что-то пошло не так. Его уродливая, да еще и основательно обугленная физиономия исказилась не ненавистью, а животным, примитивным ужасом.
Из его горла вырвался какой-то булькающий, захлебывающийся визг, полный такого дикого отчаяния, что по спине пробежали мурашки. Но жалко мне его не было — гад по праву получил то, что заслужил. Он инстинктивно отшатнулся, прижимаясь к стене, его длинные пальцы с почерневшими ногтями беспомощно заскребли по бетону.
Остальные твари, продолжающие торчать в проеме двери, словно окаменели. Их яростный рык и скрежет моментально сменились тихим, жалобным повизгиванием. Голодные огоньки в их глазницах померкли и заморгали, как плохие лампочки, а тела, еще секунду назад готовые к прыжку, начали мелко-мелко дрожать, сотрясаясь в такт нарастающей вибрации, что исходила от злыдня.
Твари, постепенно лишаемые сил, начали разрушаться. Этот процесс был не стремительным, а мучительно медленным, как таяние грязного снега. Уродцы у дверей начали падать один за другим. Их кожа сморщилась, будто бумага в огне, кости трещали и ломались под собственной тяжестью.
Один из них попытался вцепиться в дверной косяк, но его пальцы рассыпались в труху, а сам он осел на колени и «заплакал» — из пустых глазниц хлынула черная, густая жижа, похожая на чудовищные жуткие слезы.
Эсэсовца процесс разложения тоже не миновал — его черная «жидкая» плоть начала буквально «вскипать». В его глотке булькнул невнятный стон, больше похожий на предсмертный хрип.
— Nein… nein… — вырвалось у него.
Он пытался сделать шаг назад, но его ноги уже не слушались — они теряли форму, расплываясь в вязкую кашу. «Тени» под его кожей зашевелились, как черви, вырываясь наружу аспидно-черным дымом, который с непередаваемы блаженством втягивал в себя Лихорук.
Я видел, как кожа эсэсовца начала стекать с костей, как расплавленный пластик. Он уже не кричал, а лишь хрипел, захлебываясь собственной распадающейся плотью. От его подручных тварей и вовсе мало что оставалось — они оседали на пол жидкими, зловонными лужицами, которые тут же начинали сохнуть и испаряться, тоже поднимаясь к пасти Лихорука тонкими струйками черного дыма. Воздух наполнился смрадом тления, смешанным с запахом древней забытой магии.
Но самое жуткое было то, что я «чувствовал» каждую каплю их силы, всю ту тьму, что Лихорук вобрал в себя. В груди зажглось — будто мне влили расплавленный металл прямо в сердце. Кровь в висках застучала так, что чуть не лопнули сосуды.
По телу разлилась волна странного жара, но не обжигающего, а живительного. Сквозь усталость и боль, съедавшие меня, прорвалась чужая, дикая сила. Она была грубой, необузданной, но до боли знакомой.
Старая магическая клятва, когда-то связавшая меня с этим злыднем, сработала как надо — часть той мощи, что он поглощал, перетекла ко мне. Я ощутил, как наполняется резерв, а по энергетическим каналам бежит «расплавленный свинец», наполняя меня силой.
Туман перед глазами рассеялся, а в ушах перестало звенеть. Через несколько секунд от преследующей нас орды не осталось и следа. В углу, где еще недавно восставал из кровавой каши кошмарный эсэсовец, лежала маленькая кучка пепла. Лихорук, управившись с делом, с удовлетворением причмокнул губами, и его огромная пасть закрылась с громким клацаньем зубов.
Затем он повернул свою страшную башку ко мне. Огонь в его единственном глазе мигнул и погас. Тишина, наступившая после этого, была просто завораживающей. Я тяжело дышал, чувствуя, как поток чужой силы постепенно угасает, оставляя лишь приятную усталость.
— Ну, братишка, — произнёс я, — ну, молодец! Спасибо, родной! И как только додумался до такого?
— Ли-х-хорук ус-с-стал с-с-смотреть, как п-пратиш-ш-шка Ш-ш-шума ф-ф-фес-с-селитс-с-са. С-с-лыт-тень тош-ш-е с-с-сах-х-хотел. С-с-сила тёмная ф-ф-х-х-ус-с-стая, с-с-сладкая! И Лих-х-орук с-с-сыт, и п-п-ратиш-шке п-помох-х.
Лихорук постоял ещё мгновение, причмокивая губами, будто наслаждаясь послевкусием. Затем, не издав ни звука, он пропал — просто исчез, растворившись в тенях, словно его никогда и не было здесь.
— Командир… — хрипло позвал Ваня, всё ещё сидя прислонившись к стене. — Твой братишка так же легко мог и нас схарчить?
Я фыркнул, чувствуя, как напряжение последних минут начинает отступать.
— Нет, братишка Лихорук своих жрать не станет, — убедительно произнёс я. — Он же братишка…
— Ну-ну, — произнёс Чумаков, которого такое объяснение не совсем убедило.
Ваня попытался встать, опираясь на стену. Его лицо всё ещё было бледным, но выглядел он намного лучше.
— Свет… он вернулся? — спросил я, прикидывая, чем мы можем располагать в грядущей схватке с нацистскими колдунами
Он медленно поднял руку, и между пальцами на миг вспыхнул слабый, но чистый луч.
— Еле-еле… Но сила восстанавливается.
Я кивнул, подхватил автомат и протянул ему руку. Ваня оперся на неё, и мы вышли из «Pausenraum» осторожно, оглядывая каждый метр коридора. Никакие твари нас за дверью не поджидали. Только пыль и тишина, настолько глубокая, что казалось — само здание затаило дыхание.
— Куда теперь? — спросил Ваня, прижимаясь спиной к стене, чтобы перевести дух.
— Всё туда же — наверх, — сказал я. — Третий этаж…
— На третий, так на третий. — Ваня кивнул, отлипая от стены. Похоже, что ему становилось лучше.
Мы двинулись по коридору, наши шаги гулко отдавались в гробовой тишине. Оказалось, что после пиршества Лихорука вся местная «живность» вымерла, либо затаилась в страхе. Лестница на третий этаж предстала перед нами тёмным провалом.
Мой светляк выхватывал из мрака облупленные стены и ступени, усеянные осколками штукатурки и какими-то тёмными, высохшими пятнами. Поднимались мы медленно, прижимаясь к стенам. Я слушал каждый шорох, вживаясь в тишину, пытаясь уловить в ней хоть какой-то признак опасности.
Но вокруг стояла лишь мёртвая звенящая тишина. На площадке между этажами мы наткнулись на выведенную на стене, похоже, что кровью, крупную свастику, а под ней — несколько сложных оккультных символов поменьше. От этого неизвестного мне магического конструкта слезились глаза и слегка подташнивало.
— Мерзость какая… — хрипло прошептал Ваня, стараясь пореже дышать. — Чувствуешь, командир?
Я чувствовал, и не только легкое расстройство. Магическая формула давила на сознание, шептала что-то на непонятном языке, вползала в мозг осколками чужой воли, заставляя нас повернуть назад — во тьму заброшенной лаборатории. Но этот конструкт был настроен не на людей, а тех тварей, что свили здесь своё гнездо.
— Ничего с нами не будет, Вань — буркнул я, успокаивая напарника. — Это защита от тварей, а не от людей.
— Да я уже сомневаюсь, Ром, люди ли мы теперь… — криво усмехнувшись, попытался пошутить Чумаков. — После всего, что с нами было.
Наконец мы оказались на третьем этаже. Длинный широкий коридор упирался в массивную медную дверь, покрытую длинными цепочками рун, мерцающими в темноте, словно гнилушки. Двери в кабинеты, расположенные по курсу нашего движения, были распахнуты, и в их чёрных провалах мне почудилось движение и слабый шум.
— Охрана? — коротко произнёс Ваня, взглянув на меня.
— Это «последний оплот», — кивнул я. — Прорвёмся сквозь него — доберемся до Вилигута и Левина.
— А куда мы денемся с подводной лодки? — Ваня пожал плечами. — Прорвёмся!
Из дверей, медленно и неотвратимо, начали появляться фигуры. Они были одеты в лохмотья немецкой формы, но они не были простыми мертвяками. Их тела были слеплены из кусков, сшитых воедино грубыми, похожими на сухожилия, нитями.
Кожа, местами обвисшая и продырявленная, отливала мертвенным серо-зеленым цветом, а кое-где ее и вовсе не было, обнажая черные, будто обугленные кости. Черты лиц были словно расплавлены и смещены: один глаз мог находиться на щеке, а рот — тянуться от уха до уха в зубастой и постоянно подрагивающей «улыбке».
Однако, несмотря на уродства, их движения были резкими и стремительными. Но самое отвратительное было в их чудовищной «модификации», которой подвергли их мертвые тела. У одного из мертвецов из спины, прямо сквозь рваный китель, прорывался и шевелился дополнительный набор конечностей — тощие, костлявые руки со слишком длинными пальцами, царапающими бетонный пол.
У другого голова была повернута затылком вперед, а на месте лица зияла вторая, меньшая по размеру, голова какого-то животного, оскалившаяся в беззвучном рыке. От всей этой нечисти исходил густой, сладковато-трупный запах, смешанный с кислотным душком алхимических реактивов.
— Мать честная… — выдохнул Ваня, наблюдая за парадом уродцев, выползающих из тёмных кабинетов. — С какого же сумасшедшего конвейера сошло всё это дерьмо?
Твари, почуяв живую плоть, разом повернулись в нашу сторону. Их стеклянные, мутные глаза загорелись тусклым желтоватым светом.
— Готовься, старичок — сейчас будет жарко! — произнёс я, «зачерпывая» из резерва побольше сил.
Мертвецы, издавая хриплые, булькающие звуки, перли на нас, забивая собой весь проход. Их было много. Десять, двадцать… Коридор быстро заполнялся ожившими кошмарами.
— Ваня, назад! — скомандовал я, отступая на шаг и чувствуя, как по позвоночнику пробегает знакомый холодок. — Отходи в лабораторию, к той развилке. Там чисто.
— Я тебя одного тут не оставлю! — голос Чумакова не дрогнул, но я почувствовал его напряжение.
— Это приказ, боец! — рыкнул я, уже почти теряя контроль над прорывающейся наружу силой. Уже мой голос начал звучать со жуткими шипящими нотками, как у братишки Лихорука. — Ты мне с-сдес-с только меш-шать будеш-ш-ш! Отх-х-ходи! Быс-с-стро!
Ваня метнул взгляд на меня, потом на надвигающуюся стену из когтей, зубов и мертвой плоти. Он увидел то, что уже, наверное, читал в моих глазах, зрачки которых из круглых стали вертикальными — нечеловеческую искру, готовую превратиться в пожар.
Он не стал больше спорить, а лишь нервно выругался сквозь сжатые зубы.
— Не вздумай сдохнуть, командир! Иначе я тебя сам прибью! — рявкнул он и бросился назад, к очищенному нами участку за моей спиной.
Я остался один перед толпой уродцев. Воздух вокруг затрепетал, загудел. А в моей голове словно бомба взорвалась, и моё сознание уступило место чему-то древнему, дикому, позабытому. Я вспомнил горячий, полный скорби и силы взгляд Великой Матери Змеихи, её последний дар…
Кости затрещали с таким звуком, будто трещала сама реальность. Кожа натянулась, позвоночник вытянулся, выгибаясь неестественной дугой. Чешуя, твёрдая, как стальная кольчуга, проступила сквозь ткань куртки, разрывая её в клочья. Мир поплыл, сузился, окрасился в кроваво-красные цвета.
Я рос и изменялся. Стремительно и неудержимо. Потолок приблизился скачком, осыпаясь штукатуркой и пылью. Я уже заполнил собой коридор — гигантское мускулистое тело змея едва умещалось в нём, упираясь в стены, сдирая с них облупленную краску и штукатурку. Моя новая пасть, полная длинных, загнутых внутрь кинжалов-клыков, распахнулась с шипением, от которого задребезжали уцелевшие стекляшки в дверях.
Мертвецы на миг застыли, их тусклые желтые огоньки-глазки отразили жутковатую картину: в узком пространстве коридора выросло существо из мифов — гигантский змей, полный древней мощи и дикой ярости. Мертвецы навалились валом, их костлявые пальцы царапнули по чешуе, не оставив даже и царапины.
Моя голова рванулась вперёд с быстротой кобры. Челюсти со щелчком, похожим на ломающийся сук, сомкнулись вокруг ближайшего ко мне тела. Хрусть — и первый мертвяк расстался со своей верхней половинкой. Обе части, ещё дёргаясь, отлетели в разные стороны.
Толпа продолжала напирать, но в узком коридоре они могли нападать лишь по трое-четверо. Моё тело сжалось пружиной, а потом мощной волной пошло вперёд. Я не кусал, я давил. Железные мышцы змея, облачённые в непробиваемую броню, ударили в первые ряды.
Кости тварей ломались с сухим радостным треском, словно сухой хворост. Уродцы захлёбывались диким визгом, размазываясь по стенам, словно податливое подтаявшее масло. Хотя, по идее, они не должны были чувствовать боли. Я же продолжал давить их своей тяжелой тушей, превращая умрунов в вонючее месиво из костей, гнилой жижи и тряпок.
Я был ураганом, молотилкой, катком. Каждый удар головы отправлял в небытие очередное творение безумного колдуна. Клыки рвали плотную, похожую на резину плоть. Коридор мгновенно превратился в чудовищную скотобойню. Сладковато-приторный трупный запах смешался с запахом раскрошенной штукатурки и камня.
Через несколько секунд, показавшихся мне целой вечностью, всякое движение прекратилось. Я разжал челюсти, выпустив обезображенный труп последнего мертвеца. Вокруг лежали лишь кровавые ошмётки, размазанные по стенам и полу, и медленно расползающиеся лужи. Тишину нарушало лишь моё тяжёлое, шипящее дыхание и настойчивый треск аварийной сигнализации, звучавший где-то за металлической зачарованной дверью.
Я ощущал в себе ярость древнего змея, кипящую, как лава. Она требовала продолжения, разрушения, движения вперёд. Моё гигантское тело, едва умещавшееся в коридоре, подалось вперёд. Голова, увенчанная костяными пластинами, мощно рванулась к массивной медной двери, что всего минуту назад казалась неприступной твердыней.
Пока я не видел нужды возвращаться в привычный человеческий облик. В этой форме я был гораздо сильнее и неуязвимее. Не только для физического урона, но и для магических атак. Свирепое шипение вырвалось из моей глотки, когда я с размаху ударил в укреплённый металл.
Раздался оглушительный грохот, словно гигантский колокол решили использовать как наковальню. Медный лист прогнулся внутрь, а цепочки рун на его поверхности вспыхнули ослепительным алым светом. Магическая защита пыталась сопротивляться моему напору, выдержать бешеный натиск.
Но не тут-то было! Магический барьер с треском лопнул, выпустив сноп искр, похожих на весёлый новогодний фейерверк. Искры шипели, отскакивая от моей чешуи, и гасли в лужах крови на полу. Следующий удар был последним. Дверь сорвалась с массивных петель со звуком рвущегося металла и отлетела вглубь помещения, оставляя за собой шлейф дыма и магического смрада.
Она с грохотом приземлилась где-то в темноте, крутанувшись в воздухе несколько раз. За выбитой дверью я увидел просторный зал, погружённый в полумрак и уставленный непонятными механизмами, от которых потягивало каким-то колдовством, болью и старым страхом.
Но путь вперёд снова преграждала преграда — в конце стояла ещё одна дверь. Не медная, а отлитая из цельного куска тёмного, почти чёрного металла, тоже испещрённая множеством магических формул, которые пульсировали тусклым, но упрямым фиолетовым светом.
Я ринулся вперёд, яростно разгоняясь. Моя треугольная морда, защищённая толстыми костяными наростами, снова обрушился на преграду. На этот раз раздался не грохот, а глухой, утробный стон, но дверь на этот раз даже не дрогнула. Магические формулы вспыхнули ярче, и от точки удара по поверхности двери поползли молнии сизой энергии, больно ужалившие меня даже сквозь броню.
Я оттянулся назад, разогнался и ударил снова. И ещё. Я бил всей тушей, с силой обрушиваясь на непокорный металл мускулистыми боками, от которых на каменных стенах зала оставались глубокие борозды. Я долбил чудовищным хвостом, увенчанным тяжёлой, словно булава, костяной погремушкой.
С каждым моим ударом по двери воздух взрывался громоподобным гулом, но дверь стояла «насмерть». Ни таран головой, ни продавливание мощной тушей, ни дробящие удары хвостом, так и не смогли сломить её защиту. Она была иной природы, куда более прочной, созданной чтобы держать нечто гораздо более страшное, чем толпу мертвецов.
Или чтобы не выпустить это нечто наружу. От этой мысли ярость моя лишь возросла, став слепой и беспощадной.
Мой хвост-булава снова и снова обрушивался на непокорный металл, и каждый раз это было похоже на удар метеора. От сотрясения с потолка сыпалась каменная крошка и пыль, густым облаком окутывая меня и забиваясь в ноздри едким запахом разрушения. Костяная погремушка на кончике хвоста издавала сухой, зловещий треск, ритмично отбивая такт этого безумия.
Но дверь не поддавалась. Магические формулы на её поверхности пылали теперь яростным аметистовым пламенем, образуя перед ней практически осязаемый барьер. Каждый мой удар отзывался в мускулах огненной болью — сизая энергия защиты проходила даже сквозь мою броню, прожигая, как раскалённая игла.
Я отполз на несколько метров, тяжело дыша. Воздух свистел в моей огромной глотке, как в раскалённой топке. Моя змеиная ярость, столь эффективная против ожившей плоти, упиралась в холодную, бездушную мощь заклятий, выкованных на этой двери. Я бил и головой, и боками, и чудовищным хвостом, но всё было тщетно. Чёрный металл даже не помялся, лишь гудел, как расстроенный колокол, отзываясь на мои атаки глухим, унизительным эхом.
С трудом, но до меня начал доходить холодный, неприятный факт: сила здесь бессильна. Эта дверь была создана не для того, чтобы её выбивали. Она была создана, чтобы удерживать. Или не выпускать. Её чары были иного порядка, и против них моя дикая, природная мощь была словно таран против горного утёса — можно биться вечность, оставляя лишь сколы и трещины.
Где-то позади, из коридора, донёсся приглушённый и обеспокоенный крик Вани:
— Командир! Ты как там⁈
Его голос, такой человеческий и знакомый, на мгновение пробился сквозь пелену слепой животной ярости. Я замер, мой вертикальный зрачок впился в неподвижную, холодную поверхность двери. Бессмысленно тратить силы. Нужно думать. Нужен другой подход.
Но древний змей внутри меня, разбуженный и жаждавший разрушения, не желал сдаваться. Он требовал снова биться о преграду, пока она не сотрётся в металлическую стружку. Внутри меня разгоралась новая, ещё более страшная битва — между моим разумом и древней яростью мифического чудовища, не очень-то дружащего с умом. И исход этой битвы был пока не ясен.
Я уже попадал в подобную ситуацию, когда только заполучил этот дар древней языческой богини, настоящего хтонического существа — Великой Матери Змеихи. Тогда я едва не растерзал своих, не сумев обуздать инстинкты. Сейчас нельзя было повторить ту ошибку.
Я должен был быть не просто зверем, а оружием. Умным и смертоносным. Собрав всю свою человеческую волю в тугой узел, я приказал змеиной сущности отступить. Не до конца — нет. Выйти из формы змея сейчас было бы чистым самоубийством. Но я должен был восстановить контроль и обуздать свою «звериную» ипостась.
Я втянул воздух ноздрями, ощущая, как рёбра растягиваются под чешуёй. Моя «бронированная» голова, медленно, словно нехотя, отвернулась от двери. Неуклюже развернувшись в тесноте, я пополз обратно, в коридор, к Ване. Пока неторопливо полз, я успокаивался, только костяная погремушка на кончике хвоста, продолжала нервно и шумно подрагивать.
Ваня стоял у самого входа в зал, сжимая свой автомат побелевшими пальцами, будто тот был в состоянии его защитить. Его глаза были расширены, а лицо бледно. Но всё же он не дрогнул, когда моя огромная треугольная голова застыла рядом с ним, время от времени выбрасывая наружу раздвоенный змеиный язык.
— Не поддаётся, Ром? — крикнул он, перекрывая звук моей погремушки.
В ответ я лишь покачал своей огромной головой, с трудом умещая её в проёме. Мой взгляд упёрся в выбитую медную дверь, которая теперь лежала на полу зала, и неожиданно идея оформилась в моей голове, резкая, дерзкая и ясная. Что, если проложить свой путь? Не через защиту, а сквозь стены. Пусть эта чёрная дверь остаётся здесь своей несокрушимой крепостью. Мы пойдём другим путём, как говаривал дедушка Ленин.
Я двинул головой, указывая на ближайшую стену, как будто хочу её пробить. Затем издал низкое, гортанное шипение, пытаясь получше донести свою мысль.
— Ты хочешь… — Ваня попытался уловить суть моей пантомимы. — Проломить стену? Пойти в обход?
Мощный хвост с грохотом ударил по бетонному полу в знак согласия.
— Давай попробуем, командир! Раз уж ничего другого не выходит.
Моя ярость никуда не делась, она лишь нашла новый выход. Я не стал разбивать себе лоб — я сейчас разнесу весь этот проклятый этаж по кирпичику! И мы, наконец-то, доберемся до этих грёбаных нацистских ублюдков — Вилигута и Левина.
Моя ярость, уже было погребённая под грузом разочарования, снова вспыхнула, найдя новый, куда более разрушительный выход. Если эта чёрная дверь была неприступной крепостью, мы просто обойдём её, сровняв с землёй всё вокруг.
Я отполз на несколько метров вглубь зала, давая себе пространство для разгона. Моё гигантское тело, всё ещё кипящее древней силой, сжалось в тугую пружину. Ваня шарахнулся в бок, прижимаясь к уцелевшей стене, понимая, что сейчас начнётся.
С рёвом, в котором смешались шипение змея и яростный крик человека, я рванул вперёд. Целью была не дверь, а стена справа от неё, сложенная из старого, потрескавшегося бетона и кирпича. Да, места крепления двери к стене тоже укрепили магией, да и саму стену… Но, недостаточно.
Удар был сокрушительным. Моя бронированная голова, увенчанная костяными пластинами, врезалась в преграду. Мир на мгновение погрузился в оглушительный грохот и облако известковой пыли. Бетон не просто треснул — он взорвался изнутри, не выдержав чудовищного давления.
Кирпичи и куски штукатурки полетели внутрь соседнего помещения, и в образовавшейся бреши на мгновение сверкнул электрический свет, а затем — всполохи закоротившей электропроводки. Я отполз, готовясь к новому удару. Там, где прошла моя голова, зияла глубокая дыра, но её было недостаточно.
Снова разгон, снова удар — теперь всем телом. Я обрушился на стену всей своей многотонной тушей. Препятствие громко хрустнуло, металлическая арматура с визгом согнулась и порвалась. Ещё один удар хвостом-булавой, довершивший начатое, — и в стене зиял пролом размером с грузовик, открывая путь в следующее помещение.
Из пролома повалил едкий дым — где-то внутри что-то основательно полыхнуло и запахло вонью горелой проводки. Сквозь клубящуюся взвесь был виден огромный зал, установленный громадными стеклянными колбами, в которых пульсировала мутная жидкость, сквозь которую виднелись погруженные в неё человеческие тела.
Я просунул голову в пролом и издал короткое, торжествующее шипение, призывая Ваню следовать за мной. Путь был открыт. И теперь ничто не могло нас остановить.
Ваня перевёл дух, отряхнул с формы белую известковую пыль и рванул за мной, перепрыгивая через разбросанные по полу обломки. Его автомат уже висел на ремне, а сам он был готов к бою другими средствами — я чувствовал его слегка восстановившуюся Светлую силу, которая готова была вот-вот сорваться с его рук.
Я вполз в новое помещение, и холодный влажный воздух ударил в тонкое обоняние змея. Он был густым и стерильным, как в операционной, но с едким привкусом от горящей проводки и сладковатым тошнотворным запахом формальдегида и разложения. Тот самый запах, от которого стынет кровь в жилах и сжимается желудок.
Зал был огромным ангаром, уходящим в полумрак — пробки от короткого замыкания повышибало, и свет потух. Всё видимое пространство было заполнено этими стеклянными… цилиндрами. Десятки, если не сотни массивных стеклянных колб, каждая в два человеческих роста, стояли рядами, подсвеченные изнутри мерцающим синеватым светом.
Внутри пульсировала мутная, зеленоватая жидкость, и в ней, как жуткие экспонаты в музее безумного учёного, плавали тела. Они были подключены к пучкам трубок и проводов, что опутывали их с головы до ног, словно щупальца какого-то технологического паразита.
— Господи… — прошептал Ваня, вошедший за мной следом, и его голос дрогнул от ужаса и отвращения. — Что они с ними делают?
Моё шипение, нацеленное на дальнейшую атаку, замерло в горле. Древняя ярость, что горела во мне всего минуту назад, сменилась иным, куда более холодным и целенаправленным чувством. Это была не просто ярость. Это была неподдельная, первобытная ненависть. Та, что заставляет забыть о боли и самосохранении.
И в этот момент из темноты между колоннами цилиндров раздался спокойный, почти лекторский голос, усиленный небольшим магическим заклинанием.
— Импровизированный, но эффектный вход, товарищи комиссары. Вы превзошли все наши ожидания по задействованию тупой животной силы.
Из тени вышел еще не старый невысокий, слегка сутулый человек в идеально чистом белом халате, наброшенном поверх эсэсовской формы. Доктор Левин, догадался я, усилием воли заставляя себя трезво мыслить. Хотя в ипостаси гигантского змея это было весьма и весьма трудно.
В руках безжалостный учёный-монстр держал планшет, а его глаза за толстыми стёклами очков с любопытством разглядывали меня, будто гигантскую гремучую змею в террариуме, а не разъярённого монстра, только что проломившего бетонную стену и готового его сожрать или раздавить.
— К сожалению, — продолжил он скучным голосом, совершенно не меняя интонации, — вы вторглись в мою святая святых. И я не могу позволить вам творить здесь ваш коммунистический произвол и рушить столь тонкие научные процессы.
Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого спокойного ублюдка, стереть его с лица земли.
Но Левин лишь вздохнул, словно уставший профессор, которому какие-то нерадивые студенты мешают проводить очень важную лекцию.
— Не советую вам этого делать, товарищи комиссары. Малейшая вибрация, — он небрежно махнул рукой в сторону колб, — и вы их всех убьёте. Вы же не хотите этого? Системы жизнеобеспечения очень хрупки. А их содержимое… — он усмехнулся, — это ваши, советские люди… И они ценнее, чем вы можете представить.
Я замер. Моё тело, сжатое для смертельного прыжка, онемело. Он был прав. Я чувствовал хрупкость этих стеклянных колб. Если мы затеем здесь драку, все эти люди, кто бы они ни были, будут уничтожены.
Ваня застыл рядом со мной, его взгляд метнулся от Левина к ближайшей колбе, где плавало тело молодой обнажённой девушки, оплетённое трубками и проводами. Её длинные волосы парили в жидкости, которой были заполнены колбы, словно в невесомости. А её симпатичное лицо было искажено болезненной судорогой.
Левин широко улыбнулся, видя наше замешательство.
— Вот и хорошо. А теперь давайте поговорим, как цивилизованные… э-э-э существа. Я бы уже не стал называть людьми всех собравшихся в этом зале. Даже себя
И в глубине зала, за рядами пульсирующих цилиндров, послышались тяжёлые, мерные шаги. Очень тяжёлые и отдающие железным лязгом. Будто кто-то огромный и облачённый в средневековые доспехи приближался к нам. И с каждым его шагом лёгкая дрожь пробегала по полу, заставляя жидкость в колбах колебаться.
Шаги гремели, как молот по наковальне, и из прозрачной аллеи, меж двух рядов колб, вышел он. Стальной исполин, закованный в латы угольной черноты, испещренные зазубринами и вмятинами от бесчисленных битв. Его шлем, увенчанный грозными рогами, скрывал лицо, оставляя миру лишь прорезь, из которой исходил его пламенеющий взор. В одной руке он сжимал гигантский меч, который тащился за ним по полу, высекая снопы искр из бетона.
— Твою мать… — почти беззвучно, выдохнул Ваня, осознав, кто к нам приближается.
Левин указал нам на черного рыцаря с деланным радушием.
— Полагаю, представление не требуется?
Но приближающийся рыцарь его напрочь проигнорировал. Его светящийся за опущенным забралом взор был прикован ко мне. И только ко мне. Он сделал еще шаг, и лязг его доспехов отозвался глухим эхом, заигравшим меж стеклянных колб. Он замер, его шлем склонился набок, а из его глубины исторгся низкий грубый голос, больше похожий на рёв раненого бегемота.
— Червь… — проревел он, и обдал меня такой древней ненависть, что моя собственная на миг отступила, уступив место холодному узнаванию. — Как червем был, так им и остался! Ты стал настолько жалок, что не смог управиться даже с собственным сосудом!
Он издал какой-то победный гортанный звук и поднял меч, указывая его острием на мое змеиное тело.
— Посмотри на себя, Чума! Ты не просто жалок — ты смешон! Где твоя истинная суть Вершителя Судеб и Миров? Какой-то жалкий человечек держит тебя в заточении в своей душе, словно трофей! Где твой Венец, Первый? Где твой конь? Ты стал посмешищем в этой ловушке из смертной плоти, и у тебя больше нет власти надо мной! Отныне я Первый Всадник — Раздор!
Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском этот мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого наглого ублюдка, стереть его с лица земли… Заточенный в моей душе Первый Всадник глухо заворчал — каждое слово Второго било по нему больнее любого меча, и я больше не смог сдерживать Чуму.
Да и не хотел, если честно. Гнев Всадника, копившийся века, и моя собственная ярость слились воедино, создавая чудовищный симбиоз. Я чувствовал, как моё сознание, моя личность, всё, что делало меня мной, внезапно отступает, задвигается в тень, в глухой угол собственной души. И я уступил ему место, став всего лишь зрителем, заложником в своём теле.
А на передний план хлынула лавина древнего нечеловеческого сознания. Оно было холодным, безжалостным и бесконечно могущественным. Моё змеиное тело внезапно замерло, а затем начало стремительно меняться, вновь превращаясь в некое подобие человека.
Преображение заняло буквально мгновение. Где секунду назад был громадный змей, готовый к атаке, теперь стоял он — Чума, Первый Всадник Апокалипсиса. Казалось, что сам воздух вокруг него зазвенел, когда Первый вернул себе привычную форму — высокого крепкого мужчины с ослепительно сияющим венцом на голове.
Левин перестал улыбаться. Его деланное спокойствие куда-то испарилось. Он хоть и был тем еще ублюдком, но ублюдком-учёным, который увидел нечто «первозданное», ту самую силу, о которой ходили лишь легенды. Еще один Всадник, уже третий, которого ему удалось лицезреть воочию, кроме Войны и Голода. Теперь для «полного комплекта» не хватало лишь Смерти.
А вот железная поступь Войны, всего мгновение назад такая уверенная и незыблемая, дрогнула. Он непроизвольно отступил на шаг, и его меч с сухим лязгом чиркнул по полу. Пламя в прорези его шлема пылало уже не только ненавистью — в нём читался еще и первобытный страх, который он усиленно старался запрятать поглубже.
Но от моих синестетических возможностей это было невозможно утаить. И Первый Всадник тоже прекрасно чувствовал его страх, ведь наши чувства до сих пор были если не едины, то плотно связаны. Тишину вновь нарушил Раздор. Его голос, пытавшийся звучать с прежней мощью, выдавал едва заметную дрожь.
— Ну вот… Ты принял наконец-то свой истинный облик, Чума. Но это ничего не меняет! Ты тянул слишком долго! И тебе уже меня не остановить!
Чумa не шелохнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Казалось, что он даже не слушает эти жалкие потуги Войны, пытающегося его уязвить посильнее.
— Ты слышишь меня, червь⁈ — не выдержав молчания Первого, завопил Раздор, топая ногой с такой силой, что само здание содрогнулось. — Я требую то, что принадлежит мне по праву сильного! Ты слаб! Ты лишь тень Всадника! Ты…
Но Чума на всю эту тираду лишь презрительно скривил губы:
— Ты недостоин Венца Первого Всадника!
Раздор взревел от ярости и унижения. Он рванулся вперёд, его меч, высекая снопы искр, описал сокрушительную дугу и… Меч прошел сквозь моё тело, как сквозь дым, не причинив мне ни малейшего вреда, и вонзился наполовину в бетонный пол.
Заворожённо наблюдая из глубин собственного сознания, я ощущал каждую частицу своей былой формы, теперь подчиненной безраздельной воле Первого. Он не просто носил корону — он словно на самом деле был ею. Сияющий Венец на его челе был, отнюдь, не украшением, а воплощением абсолютной власти, символом права отдавать приказы, которым не смеют перечить остальные Всадники.
Раздор, оглушенный собственным промахом, на миг застыл, всем своим железным весом навалившись на рукоять меча, воткнувшегося в пол. Из-под его забрала, вместе с клубами перегретого пара, вырвалось хриплое рычание. Он не мог понять, ка и не мог принять того, что произошло. Он, чье оружие могло разить целые цивилизации, не смог поразить то, что стояло прямо перед ним.
— Как⁈ — Его голос гремел, но в нем уже не было прежней уверенности, лишь яростное недоумение и всё усиливающийся страх. — Ты… ты не должен… Только не в этом теле! Ты же не подчинил себе сосуд… Ты должен быть уязвим!
Первый Всадник медленно повернул к нему голову. Его взгляд, лишенный всякой теплоты, скользнул по гигантской фигуре Войны, и в этом взгляде было столько холодного превосходства, что даже Левин, бесстрастно наблюдавший за схваткой двух столпов мироздания, непроизвольно съежился.
— Оболочка здесь ни причём, — голос Первого прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как острое лезвие. — А ты думал, что надо всего лишь сразить сосуд? Мне жаль тебя, Второй, неужели ты до сих пор не понял, что пытаешься сражаться с идеей? А идею нельзя разрушить мечом, брат. Вот когда ты это поймешь, может быть, тогда этот Венец и станет твоим. Но я в этом очень сомневаюсь.
Я-он сделал шаг вперед, и Раздор, вопреки всей своей воинственной природе, инстинктивно отступил, с скрежетом выдернув клинок из пола.
— Ты жаждал силы, что дает Право Первого? — Чума протянул руку, и его пальцы сомкнулись в пустоте, но воздух вокруг задрожал, наполнившись гулом невидимой мощи. — Ты хотел сам решать, кому и когда сеять разруху, приближая Конец Света? Ты хотел управлять Всадниками? Отдавать приказы Чуме, Голоду и Смерти?
Раздор молчал, его «железная» грудь тяжело вздымалась. Пламя в прорезях шлема пылало чистой, неразбавленной яростью.
— Отдай мне Право! — прогремел наконец Война. — Ты всё равно им не пользуешься! Ты недостоин! Я сильнее! Я!
— Сила? — Чума усмехнулся, и звук этот был леденящим. — Ты знаешь лишь одну ее грань — грубую мощь. Ты — молот, Война. Инструмент, а не Мастер. Инструменты не отдают приказы. Они лишь служат. А вот если инструмент сломался — его чинят или… его меняют…
— НЕТ! — взревел Раздор, и его гнев, помноженный на унижение, достиг критической точки. Он вновь вскинул меч, забыв о том, что не может принести вреда Первому
Но Чума был быстрее. Он не сделал ни единого движения, но пространство между ними сгустилось, стало вязким и тяжелым. Гигантский меч Завоевателя замер в воздухе, будто упершись в невидимую, абсолютно непроницаемую стену.
— Ты забыл своё место, — холодно изрёк Первый. — И я напомню его тебе. Вновь. И это уже во второй раз. Третьего уже не будет, брат. На колени, Орудие!
Левин вытянул шею, стараясь не упустить ни единой детали. Непреклонная железная воля Войны дрогнула и была сломлена древней силой, исходящей от Чумы. С оглушительным лязгом, похожим на стон поверженного титана, Раздор, Второй Всадник Апокалипсиса, тяжко рухнул на одно колено, не в силах противиться приказу, а его меч вывалился из ослабевшей длани.
Чума с отстранённым любопытством посмотрел на поверженного брата.
— Прими с честью своё предназначение, брат…
Профессор Левин, наблюдавший за этим актом абсолютного подчинения, замер, будто загипнотизированный. Его учёный ум, жаждавший разгадать природу этой силы, в этот миг столкнулся с чем-то, что не поддавалось никаким формулам. Он видел не просто мощь — он видел Иерархию, незыблемый Закон Мироздания, против которого бессилен даже «бог войны».
Пламенеющий взор Войны потух, сменившись отчаянием. Он был повержен, унижен, и главное — он был в панике. Приказ Первого жёг его изнутри, и любое сопротивление было невозможно. Но инстинкт самосохранения, древний и животный, оказался сильнее приказа стоять на месте.
С оглушительным яростным рёвом, в котором смешались боль, стыд и бессильная злоба, Раздор в последнем порыве воли рванулся прочь. Он не побежал — он будто провалился сквозь само пространство.
Пол под ним вздыбился, бетон растрескался, и из трещины брызнули клубы едкого дыма и теней. Он рухнул в эту внезапно образовавшуюся бездну, исчезая из поля зрения, но не прежде, чем его стальная длань метнулась к Левину.
Профессор даже вскрикнуть не успел. Цепкая хватка Раздора схватила его за плечо и рванула немца за собой в образовавшуюся расселину. Через мгновение и Война, и его пленник исчезли. Трещина на полу с шумом схлопнулась, оставив после себя лишь обугленный след.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим гудением оборудования и плеском жидкости в огромных колбах, которые чудом уцелели после встряски, устроенной в лаборатории Вторым Всадником. Чума стоял неподвижно, глядя на пустое место. На его лице не было ни гнева, ни разочарования. Лишь лёгкая тень усталого презрения.
Затем он обернулся. Его нечеловеческий взгляд упал на Ваню, приготовившемуся к любой неожиданности. Потом он «посмотрел»… на меня.
«Я возвращаю тебе контроль над телом. — Голос в моей голове прозвучал тихо и бесстрастно. — Я всегда держу данное слово. Но помни, еще ничего не кончено».
И тут же я почувствовал, как древнее сознание Всадника отступает, утекая в самые дальние уголки моей души. Моё тело снова стало моим. Ослепительный Венец погас, растворился в воздухе. Я снова был просто человеком (ну, не таким уж и простым, если по чести), стоящим посреди кошмарной лаборатории.
Я покачнулся, и Ваня мгновенно оказался рядом, подхватив меня под руку.
— Это ты, командир? — хрипло уточнил он.
— Похоже, что да… — Выдохнул я, потирая виски. В голове гудело.
Мы молча посмотрели вокруг, на ряды пульсирующих колб. Теперь, когда адреналин схлынул, до нас дошёл весь ужас этого места. Десятки, сотни людей, наших людей, превращённые в сырьё для безумных экспериментов. Мы пошли между рядами, всматриваясь в искажённые лица.
Молодые девушки, крепкие мужчины… Я остановился у той самой девушки с парящими словно в невесомости пышными и длинными волосами. Ваня подошёл и встал рядом.
— Вот чёрт… — пробормотал он, оценив состояние пленников с помощью своего светлого дара. — Они не живы. Они и не мертвы. Они… их уже не вернуть, командир! — Он в ярости ударил кулаком по металлическому шкафу, стоявшему рядом, и глухой звук эхом разнёсся по залу. — Их уже не спасти!
И я был с ним целиком согласен. Бессилие и горечь разъедали нас изнутри. Мы пришли сюда, чтобы остановить это. И мы не смогли. Не справились со своей миссией. Уничтожить наших врагов — Левина и Вилигута — тоже не удалось. А старого колдуна мы даже и не увидели. Наша миссия была провалена.
Я посмотрел на Ваню, и он на меня. Без слов было всё понятно — мы облажались. Однако мы оба видели одно и то же: это место не должно было продолжить своё существование. Это лаборатория, это место темного колдовства и чудовищной жестокости, должна быть уничтожена. Мы должны были сровнять её с землёй, чтобы враг потратил массу сил и времени на её восстановление.
Я раскинул «поисковую сеть» в поисках Вилигута, накрывшую весь институт. Но чертов колдун тоже успел куда-то свалить. Он, видимо, понял первым, что наше появление может принести ему массу проблем. А после нашего стремительного прорыва сквозь запечатанное магией заброшенное крыло, он и вовсе сообразил, что дело пахнет керосином.
— Вань, — тихо сказал я. — Ищи выход. А я всё устрою.
Ваня молча кивнул и засеменил к лестнице. Когда он крикнул, что выход найден. Я сделал последнее, что мог для этих несчастных душ. Я сконцентрировал в ладонях такое количество силы, что само пространство вокруг меня возмущенно загудело и заискрило, а затем выпустил сгусток взрывоопасной огненной энергии в самое сердце этой чудовищной лаборатории.
Раздался оглушительный грохот, и на меня пахнуло волной адского жара. Я побежал на звук голоса Вани, обнаружив его на первом этаже пустынного института. Мы неслись, не оглядываясь, а за нашими спинами нарастал рёв огня и треск лопающегося стекла.
Мы выскочили на поверхность, в холодную ночь, и рухнули на промёрзшую землю, заваленную еще тёплыми трупами эсэсовцев из охраны. А под нами, с глухим, подземным гулом, как смертельный нарыв, взорвался и сложился, словно карточный домик проклятый институт Левина.
Огонь и дым вырвались из всех щелей, пожирая кошмар, который мы так и не смогли победить, но, хотя бы, смогли уничтожить. Мы не нашли Вилигута. Мы не спасли никого. Но мы стёрли это место с лица земли. И это было единственным положительным итогом нашей проваленной миссии.
Мы лежали на холодной земле, едва переводя дыхание. Глаза слезились от дыма, в ушах стоял оглушительный звон. Ваня первым поднялся на колени, оглядываясь вокруг с опаской — вдруг остались живые эсэсовцы или, что хуже, они сейчас восстанут, и придется отбиваться еще и от зомбаков, а так хотелось хоть немного перевести дух.
Пока за нашими спинами полыхало адское пламя, а земля дрожала от подземных взрывов и обвала, из тени ближайших развалин вынырнула группа бойцов в знакомой военной форме без знаков различия. Люди генерал-полковника Бека — те самые, что прикрывали наш прорыв, отвлекая охрану Левина. Их лица были перемазаны грязью, сажей и кровью, но глаза горели решимостью.
Они подбежали к нам, мгновенно оценив ситуацию.
— Герр Вебер? Герр Рихтер? — рявкнул один из них, суровый немец с разбитой губой. — Вы целы?
— Почти… — криво усмехнулся Чумаков.
— Тогда на ноги, быстро! И ходу! — рявкнул фриц.
Ваня, опираясь на меня, кивнул, а я позволил союзникам подхватить нас под руки. Силы были на исходе — ноги подкашивались, в голове ещё звенело от взрыва и гигантского объёма магической энергии, прокачанной через меридианы. Но энергетические каналы я, вроде бы, на этот раз умудрился не сжечь.
Да и возможности у меня теперь, как у наследника Матери Змеихи, просто впечатляющие. Однако, как говорится, сдуру можно и хер сломать. Так что бездумно напрягать меридианы тоже не стоило — еще пригодятся. Магическая лихорадка Сен-Жермена даже богов не обходит стороной.
Они чуть ли не на руках потащили нас прочь от продолжающей сотрясаться и проваливаться вглубь земли, где остатки института Левина окончательно исчезали под обломками. Другие бойцы Бека тем временем ринулись обратно в пекло — подбирать тела своих павших камрадов. Я уважительно кивнул — настоящие солдаты, невзирая на то, что немцы.
Нас довели до того самого ресторана на другой стороне улицы, откуда всё и началось. Когда-то шикарное заведение для германской элиты теперь оно выглядело как после тяжелейшего боя: разбитые окна, выщербленные пулями и посеченные гранатными осколками стены, перевёрнутые столы, запах пороха, гари и горелой плоти.
В полутёмном зале, освещённом лишь тусклыми лампами и вспышками догорающего пожара снаружи, сидели генерал-полковник Бек и его правая рука — генерал-майор Остер. Бек курил сигару, уставившись в окно. Остер, бледный и с рукой на перевязи — повязка пропиталась свежей кровь, потягивал воду (или чего покрепче) из фляжки, морщась от боли.
— Выжили? — с удивлением покачал головой Бек, не отрываясь от бушевавшего через дорогу пожара. — И отправили в Преисподнюю это проклятое заведение.
Он замолчал, и Остер хрипло продолжил, «баюкая» раненную руку:
— Чертов Вилигут… Едва только заварушка началась, этот ублюдок сразу понял, что мы по его душу… Играючи положил половину нашего отряда, — нервно дернув щекой, продолжил он, — пули его не брали, скользкий как угорь. Магия какая-то, нежить, шары огненные швырял, людей в пыль обращал. Мы его окружили, но он вырвался и растворился в ночи. Вы бы не успели — слишком быстро всё произошло.
Я опустился на стул, чувствуя горечь поражения на губах. Да, нас переиграли. Ваня рядом с хрустом сжал кулаки.
— Левин тоже сумел уйти, — выдохнул я. — Вернее, ему помогли. Но его проклятую лабораторию мы уничтожили. Никто больше там не будет издеваться над людьми.
Бек кивнул, выдыхая дым к потолку.
— Это хорошо, но они устроятся где-то еще…
— Для этого нужно время, герр Бек, — ответил я. — К тому моменту мы еще что-нибудь придумаем. А сейчас вам нужно срочно уходить, пока и за вами не началась охота.
— Согласен, — кивнул генерал, бросив окурок на пол. — Сейчас мои люди соберут всех павших и раненных, и мы уходим. Скоро сюда сбегутся все службы имперской безопасности и гестапо. Связь будем держать, как и прежде — через Шульца. — Мне не терпится узнать, с чем вам пришлось столкнуться там…
— Хорошо, — качнул я головой, — нам нечего скрывать от союзников в этой борьбе.
Бек тяжело поднялся, поправил китель.
— Держитесь, руссише фройнде. Этот ад только начинается, — он бросил на нас усталый, но твёрдый взгляд. — А вас, герр Вебер, — он повернулся ко мне, — я прошу об одном: когда найдёте Левина, не упустите его во второй раз.
— Можете не сомневаться, герр Бек, — заверил я его, — во второй раз ему не удастся провернуть этот финт ушами.
Немец хмуро улыбнулся, оценив мою нехитрую шутку, отдал честь и вышел вместе с Остером на улицу. Мы с Ваней тоже не стали задерживаться и вышли следом на опустевшую дорогу. Городские обыватели при звуках перестрелки попрятались. Воздух гудел от тишины, нарушаемой лишь треском догорающих останков института и приглушёнными стонами раненных, которых бойцы генерал-полковника, споро загружали в машины.
Мы свернули в переулок, стараясь побыстрее убраться с места недавнего побоища. В заранее оговоренном месте нас уже ждал Шульц в своем стареньком «Опеле». Едва мы запрыгнули в салон, машина понеслась по вымершим берлинским улицам, запутывая следы.
Спустя минут пятнадцать езды по городским заснеженным задворкам Шульц наконец нарушил молчание, бросив на меня взгляд через зеркало заднего вида:
— Расскажете, как вам удалось выжить? От института одни головешки остались, а вы целёхоньки…
Ваня хрипло рассмеялся — нервное напряжение потихоньку отпускало:
— А что рассказывать, герр Шульц? Обычный рабочий день русского истребителя чудовищ. Ну, и немного везения. Куда без него?
— Охотно верю, — фыркнул Шульц, оценив юмор. Он ловко объехал груду битого кирпича, лежавшего чуть не по центру узкой дроги. — Особенно про «везение». Видел я, как вас выносили. Полуживых… Они действительно так сильны, товарищи?
Он смолк, и в салоне снова повисло напряжённое молчание. Я смотрел на проплывающие мимо тёмные силуэты домов и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от страха, нет. От осознания того, что Шульц прав: не будь во мне Чумы, еще неизвестно, чем бы закончилось наше противостояние.
— Они действительно сильны, — тихо ответил я.
— И на их стороне двое Всадников Апокалипсиса — Война и Голод. Нам сегодня действительно повезло, — добавил Ваня.
Шульц присвистнул от удивления:
— Вы сейчас серьёзно?
— А почему вас это удивляет? — спросил я. — Магия, живые мертвецы, святая сила… К этому все уже привыкли. Так что не стоит удивляться и Всадникам.
— А как вы думаете, Бог… Он есть? — задал неожиданный вопрос Шульц.
Вопрос Шульца повис в воздухе. Машина мягко подрагивала на ухабах, снег тихо скрипел под колесами. В салоне пахло табаком, порохом и кровью — запахи прошедшего боя, который мы притащили с собой в салон. И выветрить его быстро, боюсь, не получится.
Я перевел взгляд с темных окон на затылок Шульца. Обычный человек. Не ведьмак, не маг, не наследник древних сил. Обычный простак, который внезапно оказался в мире, где самые темные кошмары из священных книг и сказок стали явью. И таких как он — миллионы по всему миру. И за ними — будущее, если мы — те самые одарённые, которых меньшинство, не позволим разрушить мир всяким уродам.
Ваня фыркнул первым, снова сжимая кулаки.
— Бог? Знаешь, что я скажу тебе, дружище, после всего увиденного? Да он или давно ушел далеко-далеко, или просто от нас отвернулся. Разве мог бы Всевышний допустить такое? — Он махнул рукой в сторону, где за спиной оставалось пекло разрушенного института.
Шульц не ответил, лишь нервно постучал пальцами по рулю. Он ждал именно моего ответа.
— Не знаю, герр Шульц, — честно сказал я. — Я не богослов, и не священник. Но видел я многое, чего лучше бы мне никогда не видеть… И светлую магию, исцеляющую раны, и ту, что разъедает плоть мучительными проклятиями. Не только видел, но и сам применял, уничтожая врагов сотнями и тысячами… Видел мертвых, вставших по воле чужого заклятья. Видел Всадников… Всех разом. Они вполне реальны. Их силу я прочувствовал на своей шкуре. Вернее, в шкуре одного из них мне пришлось побывать.
Я замолчал, ненадолго закрывая глаза. Перед мысленным взором снова встали искаженные яростью лики Войны и Голода, и их леденящая душу древняя мощь.
— Но значит ли это, что есть Тот, кто их послал? Или они — просто еще одна сила в этом безумном мире? Еще один Закон Мироздания? Наследство каких-то иных, забытых эпох, отстоящих от нашего времени на миллионы, а может быть, даже эоны лет[1]? Я не знаю. Я знаю только одно: сейчас, в этот миг, нам не на кого надеяться, кроме себя. Мы должны драться. Потому что если мы не будем — они точно победят. И тогда вопрос о существовании Бога станет неважным. Для мертвых не существует никаких богов. Ну, в том смысле, в каком это понимаем мы.
Шульц медленно кивнул, его глаза в зеркале были серьезны и печальны.
— По-немецки это звучит как «Gott mit uns». «С нами Бог». Эту фразу носят на пряжках немецкие солдаты. И вот что я думаю… — он резко свернул за угол, уходя от далекого звука сирены. — Может, Бог и есть. Но на Бога надейся, а сам не плошай! А значит, сражаться за собственный мир должны мы сами.
— Именно так, — согласился я. — И мы это делаем, а всё остальное — от Лукавого. Кстати, а с этим персонажем мне тоже доводилось встречаться. Он тоже вполне себе реально существует.
— Я понял, — произнёс Шульц, — Бог, если он есть, явно не на стороне тех, кто вырезает целые деревни ради тёмных ритуалов. Возможно, он просто не вмешивается, а наблюдает — он же дал нам свободу выбора. Так что нам самим разбираться со своим адом.
Машина резко затормозила, и нас занесло, бросив вбок. Шульц ругнулся под нос, срочно скрываясь от внезапно выехавшего со двора грузовика, груженного солдатами. Нам повезло — не заметили, и старый «Опель» ловко юркнул в узкий проход между домами, забитый снегом и тенями.
— Чёрт, чуть не попались, — прошептал Шульц, вытирая ладонью вспотевший лоб. — Скоро патрули гестапо возьмут всё в кольцо. Но мы, вроде бы, успели выскочить из него.
Ваня мрачно наблюдал из подворотни за удаляющимся грузовиком.
— Интересно, они тоже думают, что с ними Бог? — проворчал он. — Или они просто уверены, что сами боги?
Я молчал, вспоминая безумные глаза Левина, его одержимость властью над жизнью и смертью. Эти люди не молятся Богу — для них Его просто не существует.
— Они думают, что переписывают Законы Мироздания, — наконец сказал я. — Но это не делает их богами. Это делает их хуже диких зверей. Потому что зверь просто следует своей природе. А они… они выбрали это путь сознательно.
Шульц кивнул, всё так же глядя в зеркало.
— И нам, наверное, надо быть теми, кто напомнит им, что они даже не люди, а нелюди. Которым нет места на нашей общей земле.
Ваня мрачно хмыкнул, соглашаясь с разведчиком. Машина снова тронулась, теперь уже медленнее и осторожнее, петляя по лабиринту узких заснеженных улиц. Напряжение в салоне постепенно сменилось тягучей, обжигающей усталостью.
Я почувствовал, как каждая мышца ноет от перенапряжения, а в висках стучит отзвук колоссальной магической нагрузки. Мы ехали дальше, оставляя позади призраков ночи и свои собственные сомнения. Впереди были только мрак и бесконечная война.
Еще минут двадцать Шульц, прикусив губу, водил машину по глухим переулкам, сворачивая то в один проезд, то в другой, пока мы не оказались в знакомом тихом квартале уютных частных домиков.
Шульц, как и при нашей первой встрече, не стал ехать сразу к дому, а заглушил мотор, не доехав сотни метров до него. Он прислушался к тишине и, не обнаружив ничего подозрительного, только тогда медленно подкатил к неприметному двухэтажному дому, почти полностью скрытому в глубине небольшого заснеженного двора.
Мы вышли на улицу. Воздух был холодным, густым и неподвижным, словно мир замер, прислушиваясь к отголоскам нашего боя. Ни ветерка. И снова пошел снег — густой, тяжелый, беззвучно падающий хлопьями, застилающий глаза и быстро покрывающий белой пеленой крышу «Опеля» и наши плечи.
Мы молча закурили, стоя у машины. Табак был крепким и горьким, но он успокаивал взвинченные нервы лучше любого успокаивающего. Дым медленно растворялся в неподвижном, снежном воздухе. Никто никого не торопил, и мы медленно «оттаивали» от напряжения последних часов. Переглянувшись, мы бросили окурки, и Шульц кивком указал на калитку.
В прихожей пахло кислыми щами и свежим хлебом. Шульц жил в Германии уже давно и, похоже, как и его жена пристрастился к блюдам из кислой капусты, так уважаемым истинными швабами, особенно баварцами. Ведь не даром, еще со времен Первой мировой, британцы наградили немцев обидной кличкой «Kraut» от «Sauerkraut» — квашеная капуста, которая являлась одни из основных блюд. Ну, и «Sour German», соответственно — «кислый немец».
Нас уже поджидала фрау Шмидт — жена Шульца, хлопотливая женщина с добрыми, но сейчас полными тревоги глазами. Она тут же принялась суетиться, помогая нам снять промокшие от влажного снега пальто.
— О, Господи, да на вас лица нет! — зашептала она, окидывая нас взглядом, полным материнской заботы. — Идите, идите скорее в кухню, грейтесь. Я сейчас ужин подам. Для вас всё оставила, горяченькое, из печи…
Она повела нас в уютную столовую, где на столе уже дымился чугунок с щами, лежала горка черного хлеба и стоял глиняный кувшин с чем-то, что пахло либо квасом, либо домашним пивом. Этот простой, мирный уют после адского хаоса и метафизического ужаса показался самым дорогим и хрупким даром, который только можно было представить.
Слегка приведя себя в порядок и умывшись, мы молча опустились на деревянные стулья, и горячий пар от щей обжег нам лица. Фрау Шмидт налила нам по кружке темного, густого напитка — оказалось, это действительно домашнее пиво, с легкой горчинкой и послевкусием ржаного хлеба.
— Ешьте, ешьте, вам нужно восстановить силы, — прошептала она, торопливо расставляя на столе миски.
Я взял ложку, и первая же порция горячих щей разлилась по телу живительным теплом. Ваня, обычно неутомимый на еду, сейчас ел медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его руки слегка дрожали, а глаза были пустыми, как у человека, который ещё не до конца вернулся из кромешного ада.
Шульц тоже молчал, лишь изредка бросая на нас взгляды, полные уважения. Его жена то и дело подкладывала нам хлеб и мясо из щей, а потом внезапно поставила на стол большую тарелку с румяными пирожками.
— Фрау Шмидт… — хрипло начал Ваня, но слова застряли у него в горле. — Мы хоть и не голодали, но с едой в это тяжёлое время было сложно.
— Ничего не говорите, — мягко остановила его женщина. — Я вижу, через что вы прошли. Просто поешьте и отдохните…
И мы ели. Молча, неспешно, будто пытаясь проглотить вместе с едой и этот жуткий терпкий осадок от всего, что произошло. А за окном всё так же падал снег — густой, и тяжелый — но здесь, в этой маленькой кухне с тёплой печью, он казался уже не предвестником холода, а чем-то укрывающим, защищающим.
Когда мы закончили и фрау Шмидт унесла посуду, Шульц произнёс:
— Герр Вебер… Я могу спросить, что вы теперь собираетесь делать?
Я вздохнул, откинувшись на спинку стула.
— Пока — отдышаться и восстановить силы. Потом — искать новые следы Левина и Вилигута. А дальше… — Я бросил взгляд на Ваню.
— А дальше — война! — Чумаков резко рубанул рукой воздух. — До победного конца!
Шульц нахмурился.
— Вы же понимаете, что после сегодняшнего… гестапо начнёт рыть землю буквально носом? Они будут искать всех, кто мог быть связан с уничтожением лаборатории Левина. Возможно… даже магическими способами…
— Не волнуйтесь, герр Шульц — на вас таким способом они не выйдут. У нас есть свои способы. А вот мне в ближайшее время нужно будет связаться с «Центром». Вы можете мне устроить сеанс связи?
[1] «Эон» (от греч. — «век, эпоха, вечность») — многозначное понятие, обозначающее длительный период времени (в геологии), божество или духовных сущностей (в мифологии и гностицизме), а также используемое в философии, эсхатологии и в названиях произведений.
Интерлюдия 1
СССР. Подмосковье.
База энергетиков.
После исчезновения разведчиков портал не закрылся. Бажен Вячеславович с изумлением наблюдал, как в опустевшей лаборатории бушует настоящий вихрь из света и энергии, заставляя пространство трещать от напряжения.
Профессор резко отключил питание от агрегата, но и после этого портал не свернулся. И сквозь этот не желающий закрываться проём, с противоположной стороны, шагнули двое. Они вошли в лабораторию — двое крепких ребят с квадратными выпяченными вперед подбородками, с презрительными ухмылками на губах, «золотыми» волосами и нимбами над головой, освещая лабораторию холодным, неземным сиянием.
Их взоры, чистые, острые и безжалостные, как сверкающие алмазы, пронзили перепуганного профессора.
— Пади ниц, смертный, пред Гласом Господним! — громыхнул один из них, расправляя огромные ослепительно-белые крылья за спиной.
Звук его голоса был похож на медный горн, он не столько звучал, сколько пронизывал само сознание, заставляя, как показалось профессору, трепетать саму душу. Второй же пристально смотрел на остановленную машину Трефилова, а его рука нервно сжимала рукоять короткого меча.
Профессор Трефилов застыл, охваченный леденящим ужасом. Он не слышал слов — он чувствовал их, они впечатывались в его разум, как раскалённые клейма, требуя полного, безоговорочного подчинения. Его колени сами по себе подогнулись, и он рухнул на холодный бетонный пол, не в силах поднять взгляд на сияющие фигуры.
Тот, что назвался Гласом Господним, медленно обвёл лабораторию тем пронзительным, лишённым всякой теплоты взглядом. Его глаза, синие-синие, как высокое зимнее небо, отражали не интерес, а холодное презрение ко всему земному и тленному.
— Кто проводник? — вопросил он, и слова его ударили по барабанным перепонкам Трефилова физической болью. — Кто осмелился проложить стезю в обитель Господа нашего?
Второй ангел, не отрываясь, изучал машину профессора. Его пальцы скользнули по панели управления, касаясь кнопок, транзисторов и ламп с выражением безмерного отвращения, словно он трогал падаль или что-то весьма премерзкое.
— Взгляни, Метатрон[1]… — Его голос звучал тише, но, несмотря на всю его глубину и мелодичность, показался Бажену Вячеславовичу столь же бездушным и сухим, словно с ним заговорил оживший вдруг камень или дерево. Да и то, теплоты в их голосах, было бы, наверное, больше. — Творение рук человеческих, использующее Священные силы, кои им неведомы! Но ведь не могут же безглазые слепые черви, копошащиеся в глине, увидеть Небесный Свет?
Метатрон, Глас Господень, сделал шаг в сторону согбенного профессора, стоящего на коленях и громогласно произнёс:
— Встань, тварь дрожащая!
Трефилов, действительно дрожа всем телом, попытался подняться, но его ноги не слушались. Тогда могучий Архангел схватил его за подбородок железной хваткой и заставил поднять голову. Боль была невыносимой, казалось, что Метатрон вот-вот раздавит ему челюсть.
— Имя того, кто совершил это святотатство?
— Что… совершил?.. — с трудом выдавил профессор, его разум уже помутился от невыносимой боли.
Метатрон резко отпустил руку, и Бажен Вячеславович снова рухнул на пол.
— Мне нужно имя осквернителя! — произнёс Глас Божий, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее эмоцию — чистейшая, неразбавленная ненависть. — Он посягнул на Небесный Порядок. Он использовал Священную Энергию, данную лишь избранным, для своих низменных целей. Он и его пособники будут найдены и низвергнуты в Ад.
Профессор Трефилов лежал на холодном полу, чувствуя, как путаются мысли, сползая в первобытный инстинкт выживания, но годы научной дисциплины цеплялись за последнюю соломинку — необходимость понять, что хотят от него эти существа. Он не считал «Священную Энергию» чем-то из разряда вон выходящим.
Это же просто физические поля, квантовые флуктуации и прочие естественные величины! Ведь всё в мире можно объяснить и описать научными терминами и формулами. Даже Божественную Благодать, что собственно он и сделал. Его машина работала с фундаментальными силами мироздания, а не с так называемым «божественным промыслом».
— Я… я не понимаю… — хрипло прошептал он, ощущая вкус крови на губах из разбитого носа, который он повредил при падении. — Это аппарат… для пространственных перемещений… создал я… Как и тот, что генерирует Альфа и Омега волны… Благодать по-вашему…
Второй ангел, до сих пор изучавший машину, наконец оторвал от неё взгляд. Его холодные и ледяные, как у замороженной рыбы, глаза остановились на профессоре.
— Этот… прибор… — Он сделал легкое движение рукой в сторону установки, и её корпус вдруг покрылся серебристым инеем, — есть кощунство. Эти смертные дают имена явлениям, которых не постигли, — прозвучал его мелодичный и пустой голос, обращённый к Метатрону. — Они черпают воду из океана ложкой и думают, что поняли его глубину.
Метатрон выпрямился во весь свой исполинский рост. Его крылья, расправленные за спиной, отбрасывали на стены резкие, неестественно чёткие тени, которые словно жили своей собственной жизнью.
— Как твоё имя, святотатец? — Звук его голоса уже не бил по ушам, а ввинчивался прямиком в мозг, выжигая все остальные мысли. — Это ты создал машину и путь в Небеса?
Трефилов зажмурился и стиснул зубы, чтобы случайно не выдать лишнего. Он уже признался этим существам помимо собственной воли, что является создателем машины, генерирующей Благодать. Но вот портал, которым воспользовались эти «небожители», он не создавал.
Неожиданно перед его внутренним взором встал образ товарища Чумы, сосредоточенного, с капельками пота на висках. Такой реальный… Профессор видел, как тот «смотрел» сквозь миры, выстраивая мост в Берлин. Он чувствовал, что выдаёт его, но не мог противиться. Не из страха боли или смерти. А потому что эта сияющая, безжалостная сущность требовала этого — воля Трефилова была попросту сметена, как песчаный замок мощной волной.
— Прости… Рома… — выдохнул профессор, и его сразу же охватила волна жгучего стыда.
Метатрон замер на мгновение, оценивая полученную от учёного информацию.
— Это он! — наконец громыхнул архангел. — Но он не похож на простого смертного — даже от его остаточных эманаций разит древней хтонью. Кто он?
— Че… человек… — чуть слышно прошептал Трефилов, все его попытки сопротивления этому ледяному взору не выдерживали даже мгновения. — Просто… одарённый…
Второй ангел, остающийся для профессора безымянным, медленно повернулся к порталу, который всё ещё зиял за их спинами ослепительной белизной.
— Обычному смертному, даже измененному скверной, такое не под силу! — констатировал он. — Я чувствую бесовской отголосок сил былых кумиров. Это явно их происки. Неужели они опять решили бросить нам вызов?
Метатрон снова наклонился к профессору. Его лицо, совершенное и ужасное одновременно, выражало теперь не только презрение, но и некую холодную решимость.
— Если решили — они будут уничтожены! А этот механизм осквернения Благодати…
Он не закончил фразу. Просто поднял руку, и ладонь его вспыхнула ослепительным, невыносимым для глаз светом. Бажен Вячеславович вскрикнул от боли, закрывая лицо руками. Но это ему не помогло — он почувствовал, как по ладоням струится кровь, текущая из глаз вперемешку со слезами, и потерял сознание.
Раздался оглушительный грохот, и сокрушительная волна энергии прокатилась по лаборатории. Стеллажи с приборами рухнули, стекла и лампы лопнули, выбросив в воздух миллионы осколков. Машина Трефилова, дело всей его жизни, взорвалась в фейерверке искр, расплавленного металла и клубящегося дыма.
Бажен Вячеславович уже не видел, как две сияющие фигуры шагнули назад в слепящую бездну портала. Проход схлопнулся за ними с громким звуком, оставив после себя лишь густой запах озона, ладана и ванили.
Он очнулся в густых клубах дыма, перемешанного с едкой пылью, израненный, среди обломков своей лаборатории. Каждый вдох обжигал легкие, но физическая боль была размытой и далекой, как гул в ушах, сквозь который всё ещё пробивался «медный» голос Метатрона. Глас архангела мог стать приговором его друзьям, и без того рискующие жизнью в самом логове врага:
— Они будут уничтожены!
Он почувствовал, как кто-то настойчиво тормошит его за плечо, пытаясь перевернуть. Профессор застонал, пытаясь разлепить губы, залитые подсыхающей кровью.
— Воды… — хрипло прошептал он.
Ему что-то поднесли к губам. Он с жадностью глотнул, и холодная влага ненадолго прояснила сознание. Он не мог разобрать, кто это был — перед горевшими огнем глазами мельтешили лишь смутные тени в дыму. Сотрудники госбезопасности из охраны объекта и свои же силовики-энергетики. Все они метались, кричали, их голоса доносились как будто из-под толстого слоя воды, либо ваты. Да и он сам был словно весь набит этой ватой.
На какое-то мгновение осознание произошедшего ударило ему в голову — адреналин, выплеснувшись в кровь, на секунду отодвинул боль и шок. Он судорожно схватил за руку того, кто был ближе, и вцепился пальцами в грубую ткань мундира.
— Сообщите… — Его голос сипел, царапая глотку словно крупным наждаком, но Бажен Вячеславович не обращал на это внимания. — Товарищу Сталину… Или товарищу Берии… Срочно… Пусть… предупредят… — Он выдохнул последнее слово, ощущая, как тьма снова накатывает на него, густая и непроглядная. — Срочно…
И сознание снова покинуло его. Трефилов плавал в темноте, изредка всплывая к болезненным вспышкам реальности: тряска носилок, резкий запах карболки[2], приглушенные голоса врачей, ослепительный и безжалостный свет офтальмоскопа. Но даже этот свет не был по-настоящему ярким. Он был тусклым, как далекая луна в густом тумане.
На следующие сутки он пришел в себя окончательно. Боль утихла, сменившись тяжелой ватной слабостью. Он лежал на больничной койке, забинтованный с головы до ног — осколки уничтоженного ангелом оборудование его жестоко посекли. Но это было не самое страшное.
А вот то, что его мир погрузился во мрак… Не в полную, непроглядную тьму, но в сплошной, безразмерный серый туман. Он мог различить движение у самого лица, смутные очертания окна как чуть более светлое пятно в полной серости. Но лица, предметы, детали — всё растворилось, утонуло в молочной пелене. Его глаза были практически мертвы. Выжжены светом «божественной кары».
Он лежал неподвижно, пытаясь смириться с новой, убогой реальностью, когда дверь палаты открылась. Послышались шаги — не мягкие и осторожные, как у медсестер, а твердые, мерные, властные. Двое. Он не видел их, но ощутил их присутствие кожей — тяжелый, густой воздух власти и решительности, ворвавшийся в стерильную больничную тишину.
Одна из теней приблизилась к койке. Пятно из серого тумана стало чуть темнее.
— Бажэн Вячеславович, — раздался голос. Негромкий, спокойный, но обладающий уникальной, абсолютно узнаваемой интонацией, от которой по коже полз ледок даже у полуслепого калеки. Голос, который знала вся страна.
Трефилов попытался привстать, но сильная рука легла ему на плечо, мягко, но недвусмысленно прижав к подушке.
— Лежите, лежите, профессор! — сказал второй голос, более высокий.
Товарищ Сталин и товарищ Берия. Вместе. В его палате.
— Говорят, вы хотели нас видеть, товарищ Трефилов? — продолжил первый голос. — Ми с товарищем Берией здэсь. Что жэ случилось в лаборатории, Бажэн Вячеславович? Авария? Дивэрсия? И что случилось с нашими товарищами?
Бажен Вячеславович нервно сглотнул.
— Товарищ Сталин… — Он начал и закашлялся. — Наши — уже в Берлине… А вот после их перехода…
И профессор, жутко волнуясь, всё же сумел четко и кратко рассказать о случившемся. Слушали его внимательно, не перебивая. Трефилов чувствовал на себе тяжесть их взглядов, даже не видя их. Он рассказал обо всем: о явлении ангелов, об уничтожении машины, о своей подавленной силе воли, и о страшном приговоре, вынесенном Метатроном.
Когда он замолчал, в палате наступила тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Казалось, самый воздух сгустился от неподдельного, холодного ужаса, который не могли скрыть даже эти «железные» люди.
Первым нарушил молчание Берия. Его голос прозвучал сухо и по-деловому, будто он обсуждал доклад об урожае хлопка, а не вторжение потусторонних сил.
— Ангелы? Метатрон? — переспросил он, и в его тоне сквозило не столько недоверие, сколько попытка натянуть знакомые, материалистические категории на абсолютно немыслимое событие. — То есть, говоря проще, «ангельские силы» не довольны нашими изобретениями?
— Они недовольны всем и сразу, товарищ нарком. Особенно способностями товарища Чумы… И они непременно хотят его уничтожить.
Трефилов беспомощно замолчал. Его научный ум пытался было облечь пережитый кошмар в привычные термины, но масштаб произошедшего пока в них не умещался.
Заговорил Сталин. Его слова, тихие и весомые, резали больничную тишину, как острые лезвия.
— Они считают его… кем? Порождением дрэвних сил? Бесовским отголоском языческих божеств? — Он сделал паузу. Трефилов услвшал, как он раскуривает папиросу. Запах крепкого табака смешался с больничными запахами лекарств и дезинфекции.
— Так они говорили, товарищ Сталин, — прошептал Трефилов.
Вновь наступила пауза, страшная для Бажена Вячеславовича своей неопределённостью. Он был готов хоть сейчас встать у стенки — вина давила. Трефилов чувствовал, как по его спине ползет ледяной пот. Он ждал обвинения в измене, вредительстве, в том, что он собственным гением подвел товарищей под удар.
Но Сталин сказал иное:
— Вашу машину уничтожили, товарищ Трэфилов. Но нэ уничтожили вас! В этом они просчитались. Вы продолжите свою работу. Инженеры, физики, лучшие умы, которых мы предоставим, будут вашими руками и глазами. Вы создадите не просто машину. Вы создадите оружие. Вы научите нас бить их их же оружием, если это понадобится! Понятно?
Голос Трефилова дрогнул, но не от страха, а от внезапно вспыхнувшей, безумной надежды.
— Понятно, товарищ Сталин. Только я… я считаю, — Бажен Вячеславович набрался смелости, — нужно поставить в известность Церковь!
— Обязательно поставим, товарищ профессор, — заверил Берия, — это очень серьёзный вопрос. Не волнуйтесь — мы всё решим.
— Отдыхайте, Бажэн Вячеславович! — произнёс Иосиф Виссарионович. — Поправляйтесь, набирайтесь сил! Ви нам очэнь нужны!
Шаги затихли в коридоре. Трефилов остался один в своем сером, туманном мире. Но теперь этот мир был наполнен новым смыслом. Он закрыл свои слепые глаза и увидел не тьму, а схему — первую схему оружия, которое сможет, если нужно, поразить даже Посланников Небес.
[1] Метатрон — это высший архангел в иудейской, христианской и исламской мистике, который часто ассоциируется с ролью «Глас Божий» или «Писец Божий», как посредник между Богом и творением, передающий Его волю, а также описывается в мистических текстах как преображенный праведник Енох; в современной культуре, например, в фильме «Догма» и сериалах, он изображается именно как тот, кто говорит от лица Бога.
[2] «Карболка» (или карболи́на) — это разговорное название карболовой кислоты (фенола) и ее растворов, которые используются как сильное дезинфицирующее, антисептическое и противогрибковое средство, известное своим резким запахом, применяемое для мытья полов, дезинфекции помещений (особенно в больницах) и в ветеринарии. Это ядовитое вещество, вызывающее ожоги при контакте с кожей, и его применение требует осторожности.
Интерлюдия 2
Третий Рейх.
Родовой замок
Вилиготенов.
Черный внедорожник «Вранглер» в сопровождении автомобилей охраны медленно приближался к цели своей поездки — древнему замку, приютившемуся на уступе горы. Казалось, что его заснеженные башни, высеченные из тёмного камня, упираются своими шпилями в низкое хмурое небо.
Генрих Гиммлер расслабленно откинулся на кожаном сиденье, а его тонкие пальцы сомкнулись на портфеле с гербом СС. Он прищурился, разглядывая через заиндевевшее стекло надвигающийся силуэт средневековой твердыни. Замок не поражал изяществом, даже наоборот — он подавлял.
Это была не сказочная мишура всевозможных новоделов, а суровая, аскетичная твердыня, сложенная из грубого камня, почерневшего от времени и непогод. Узкие, словно бойницы, окна глухо смотрели в долину. Ничего лишнего, ничего, что говорило бы о комфорте — только мощь, возраст и неприступность для врагов.
Гиммлер всегда чувствовал лёгкий, почти детский трепет, в отношении подобных мест. Он действительно считал их не иначе, как древними святилищами, местами силы, где, как он верил, хранились тайны древних ариев. Этот мрак, эта гнетущая атмосфера были для него не признаком упадка, а доказательством подлинности, свидетельством прикосновения к настоящей дохристианской истории германского духа.
Скрип тяжёлых кованых ворот, и кортеж нырнул в тесный замковый двор-колодец. Гиммлера внезапно охватило странное чувство. Гул моторов, мгновенно усиленный каменными стенами, стал оглушительным, но также быстро затих, поглощенный давящей тишиной, воцарившейся следом.
Свет снаружи почти не проникал сюда; высокие стены, поросшие влажным мхом, вздымались вверх, ограждая клочок серого неба. Воздух стал холодным, спёртым, пахнущим столетиями пыли, сыростью и камнем. Здесь, в этой каменной ловушке, рейхсфюрер СС почувствовал себя одновременно защищённым и пойманным в капкан.
Это ощущение глубокой изоляции от внешнего мира, погружения в иное, сакральное измерение, льстило его мистическому мироощущению. Он был в самом сердце тайны, в утробе германского мифа. Его сердце учащённо забилось — не от страха, а от предвкушения встречи с оракулом, хранителем «унаследованной памяти» его расы. И именно он, Генрих Гиммлер, приложил к этому руку — разгадал эту тайну, и поведал о ней всему миру.
Машина замерла. Адъютант бросился открывать дверцу. Гиммлер поправил пенсне и вышел, стараясь придать своему невысокому ростику больше величия. У массивных дубовых дверей с коваными накладками, украшенными солярными символами, его уже ожидали двое.
Рудольф Левин, гениальный учёный, совсем недавно ставший еще и магом, вытянулся в безупречном нацистском приветствии, его лицо выражало подобострастие и ответственность. А рядом с ним, отбросив тень на каменные плиты, стоял сам хозяин замка — Карл-Мария Вилигут.
Старик не салютовал. Он стоял неподвижно, опираясь на резную деревянную трость. Его пронзительные и не по возрасту яркие глаза, сверкавшие из-под густых бровей, делали его образ похожим на всеведущего жреца, неожиданно вышедшего из глубины веков.
— Генрих, мой мальчик, ты приехал! — Голос Вилигута был низким и глуховатым, но твёрдым, никакого старческого дребезжания. Гиммлер отметил, что старик помолодел еще сильнее, чем в их предыдущую встречу. — Прости, я знаю, как ты загружен. Но это дело, не терпящее отлагательств!
Гиммлер кивнул, сдерживая внутреннее волнение. Краткое рукопожатие, после чего Вилигут развернулся и, не говоря более ни слова, двинулся внутрь замка. Левин жестом пригласил шефа эсэсовцев следовать за стариком. Тяжёлые двери закрылись, поглотив их, и замок вновь замкнулся в своём вечном молчании.
Переступив порог, Гиммлер словно шагнул сквозь время. Его обдало волной теплого, спёртого воздуха, густо пропитанного ароматами воска, старого дерева и незнакомых, терпких трав. Вместо электричества их встречал трепещущий свет магических факелов, закрепленных в черных железных кольцах на грубо отесанных стенах. Их длинные тени метались по каменной кладке, оживляя лики стёртых временем рунических фресок.
Под ногами поскрипывал камень, протёртый за столетия до гладкости. Гиммлеру казалось, будто он идёт не по коридору, а по артерии гигантского каменного существа, спящего под толщей гор. Он с почтительным благоговением взирал на грубую утварь, развешанное по стенам оружие эпохи благородных рыцарей, на шкуры медведей на полу, на закопчённые знамена — всё эти подлинные исторические реликвии грели ему душу.
Здесь, в этом подземелье древнего замка Вилиготенов, всё казалось ему более реальным и истинным, чем блеск его собственного кабинета в Берлине. Вилигут, не оборачиваясь, вёл их по лабиринту узких переходов. Наконец он остановился перед низкой, покрытой резьбой дверью и толкнул её.
Комната, в которую они вошли, была сердцем замка. Здесь царил хаотический порядок учёного безумия. На массивном столе, заваленном пергаментными свитками и потрёпанными фолиантами, стояли реторты и тигли, в которых тихо кипели жидкости странных цветов. Стены были уставлены стеллажами с банками, где в мутных растворах плавали неясные биологические образцы, и книгами в кожаных переплётах с застёжками — здесь престарелый обергруппенфюрер СС возрождал едва не утраченное высокое магическое искусство своих великих предков.
В дальнем углу подвальной алхимической лаборатории Вилигута, прямо в толще каменной стены, был выложен глубокий камин. В его чреве пылало жаркое, почти живое пламя. Оно не просто горело — оно танцевало, отбрасывая на стены и потолок подвижные тени, которые складывались в мимолётные, пугающие узоры: когтистые лапы, оскаленные пасти и знаки, которые Гиммлер смутно узнавал из древних рунических манускриптов.
Жар от огня был сухим и обжигающим, он рассеивал вечную сырость подземелья, наполняя воздух густым ароматом потрескивающих поленьев. Напротив портала камина, в своего рода зоне для приёма гостей, были расставлены три массивных кожаных кресла. Их темно-коричневая кожа, потёртая и блестящая от времени, была украшена тиснёным орнаментом — всё теми же солярными символами и рунами.
Кресла выглядели невероятно древними, будто ими пользовались ещё легендарные предки Вилигута — участники магических войн, и казалось, что они вросли в каменные плиты пола. Перед ними стоял низкий столик из морёного дуба, на котором была составлена спартанская, но подобранная с намёком закуска: грубый чёрный хлеб, копчёное мясо в глиняной миске и кувшин с темным, почти чёрным хмельным мёдом. Рядом стояли три ритуальных рога, оправленных в серебро с рунической вязью.
Старик приглашающим жестом указал Гиммлеру на кресло по центру, а сам тяжело опустился от него по правую руку.
— Присаживайся, Генрих. Подкрепись. — Его голос зазвучал ещё глуше, сливаясь с потрескиванием поленьев.
Гиммлер послушно сел, с наслаждением ощутив, как мягкая, проминающаяся кожа приняла его форму. Он взял предложенный рог. Мёд был крепким, терпким, но прекрасно согревал после морозной уличной свежести.
— За Победу, мой рейхсфюрер! — поднял свой рог Вилигут. — За рассвет, который мы явим миру! За возрождение древних традиций, что были попраны!
— За Тысячелетний Рейх! — откликнулся Гиммлер, сделав большой глоток. Напиток разлился по жилам животворным теплом.
Рудольф Левин, заняв третье кресло, молча поддержал тост, его взгляд блуждал между своим могущественным патроном и ещё более могущественным учителем. Вилигут опустошил рог до дна и поставил его на стол с сухим стуком. Пламя камина отразилось в его глазах, сделав их похожими на раскалённые угли.
— А теперь к делу, ради которого я тебя позвал, мальчик мой… — Старик откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы. Вся его дружелюбная патриархальность мгновенно испарилась, уступив место ледяной, пронзительной серьёзности. — Наше детище было разрушено…
Гиммлер замер, его пальцы непроизвольно сжали ручки кресла, старая кожа заскрипела.
— Я знаю, Карл. Кто это сделал? Агенты НКВД? Русские диверсанты?
— Хуже, — качнул головой Вилигут. — Это были не простые смертные — маги. Русские маги! И что самое скверное, их поддерживает кто-то с нашей стороны…
— Измена? — сухо поинтересовался рейхсфюрер.
— Измена, — этом отозвался старик, поведав своему высокопоставленному «ученику», о подробностях нападения и о своём поспешном бегстве.
Вилигут замолчал, словно вновь пережил все произошедшее.
— Мне горько, камрады, — с непередаваемой горечью в голове произнёс он, — что я сбежал, не успев предупредить Рудольфа… Прости меня, старого дурака, мой мальчик… Если, конечно, сможешь. Я трус и подлец…
Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить, но его резко перебил Гиммлер:
— Не терзай себя понапрасну, Карл! Твоя жизнь тебе уже не принадлежит — она слишком бесценна для Рейха! Твоя гибель стала бы катастрофой для всех нас. Но если бы вы погибли вдвоём… — Рейхсфюрер сделал многозначительную паузу, на мгновение его глаза встретились с потухшим взглядом старого колдуна. — Одна смерть — уже трагедия, две — это конец всех надежд! Без вас обоих Рейх был бы обречён! Окончательно и бесповоротно! Вы оба хотя бы это осознаёте?
Старик, бледный от душевных терзаний, медленно кивнул. Логика рейхсфюрера была безжалостной, железной и безупречно-арийской. Жертва ради высшей цели. Он, скрепя сердце, согласился с доводами Гиммлера.
Взгляд же самого рейхсфюрера СС переключился на третьего участника произошедшей трагедии, на того, кто оказался в самой гуще событий.
— Руди, дружище, — обратился к нему Гиммлер, и его голос прозвучал неожиданно мягко, почти по-отечески. — Что же с тобой там произошло? Я вижу пугающую пустоту в твоих глазах и… Страх? Что эти русские сделали с тобой сделали?
Левин оторвал взгляд от огня и поднял глаза на рейхсфюрера СС. В его глазах не было страха, лишь глубокая и всепоглощающая отрешённость.
— Страх?.. Нет, майн рейсфюрер… — Его голос был хриплым, словно в горле стоял ком. — Отдать жизнь за Фатерлянд — мечта любого настоящего арийца! Но… — Голос Левина окончательно сел.
— Но? Говори же, Руди! — произнес Гиммлер. — Я хочу понять, что тебя гложет?
— Но, — откашлявшись, продолжил Левин, — до самого последнего момента я не понимал всей опасности. Силы, что обрушились на нас, были вне всякого понимания. Я думал, мы имеем дело с русскими диверсантами, пусть и одарёнными… К тому же, на нашей стороне, хоть и негласно, выступили сами Всадники Апокалипсиса — Война и Голод. И что же могло мне угрожать? — Он горько усмехнулся. — Я не мог даже предположить, что один из нападавших окажется… — Левин резко замолчал — у него перехватило дыхание. Он машинально посмотрел на Вилигута, ища поддержки, и старик мрачно кивнул:
— Говори уже как есть, мой мальчик.
— Это был Чума… Первый из Всадников!
— Не может быть! — возбуждённо воскликнул Гиммлер. — Ведь всадники не могут явно вмешиваться в дела людей! Или я чего-то не знаю? — Нахмурился рейхсфюрер.
— Всё так, Генрих, — прокаркал старик, — только с этим Первым… с ним, как оказалось, не всё так просто…
— Ну, так объясните мне, в чем проблема? — жестко потребовал Гиммлер.
— Он… он… каким-то образом скрывал свою суть… — продолжил Левин, вновь уставившись в огонь, словно тот действовал на него гипнотически. — Он появился в образе гигантского змея, играючи преодолев все ловушки и преграды… Даже то заброшенное крыло… — Он сглотнул, и его кадык судорожно дёрнулся.
Но его никто не пребивал, ни старик, уже слышавший от Рудольфа эту историю, ни Гиммлер, для которого она являлась чуть ли не откровением — шутка ли, к их борьбе за место под солнцем вмешались даже Высшие Силы.
— А затем пришёл Война… Чума не сумел укрыться от его взгляда, и принял свой истинный облик. После чего Второй Всадник обвинил его в слабости и потребовал передать ему первенство в этой четверке…
— И⁈ — нетерпеливо воскликнул Гиммлер, глаза которого уже загорелись каким-то фанатичным огнём.
— Он не выстоял против Первого — и ему пришлось отступить. Но он захватил с собой меня, — признался профессор. — Только так мне удалось уцелеть.
Левин замолчал, его плечи ссутулились под тяжестью воспоминаний. Он снова взял рог и залпом выпил остатки мёда, словно пытаясь смыть с горла горький привкус поражения.
— Война… он отступил, — произнёс старый колдун, — но не из страха. Он отступил, потому что понял: противник всё еще сильнее.
Левин мрачно кивнул, словно подтверждая слова учителя.
— Война не терпит поражений, Генрих, — не останавливался колдун. — Он питается ими. Он отступил, чтобы стать сильнее. Чтобы вернуться, когда чаша весов качнётся в нужную сторону. Но тогда, в тот миг… его гордыня была уязвлена.
Гиммлер слушал, не дыша, с трепетом воспринимая эту реальность, где древние мифы оживали и вступали в схватку уже в самом сердце Рейха.
— И этот… Первый Всадник… зачем он разрушил твой институт? Каковы его настоящие цели? Сможем ли мы выстоять против него? — В голосе рейхсфюрера СС впервые прозвучала тревога, несовместимая с его статусом одного из самых могущественных людей Европы.
— Я не знаю, Генрих… — Старик виновато развел руками. — Не знаю…
Гиммлер откинулся на спинку кресла, пытаясь осмыслить только что услышанное. Русские маги, Всадники Апокалипсиса… Это была уже не та война, которую он представлял себе. Это была гораздо более древняя, грандиозная и ужасающая битва. Цену котрой он себе слабо представлял.
— И что теперь? — тихо спросил он, обращаясь больше к самому себе, чем к своим собеседникам. — Если даже Война отступает перед ним… что можем сделать мы?
Вилигут выпрямился. В его глазах, отражавших адское пламя камина, вновь вспыхнула знакомая Гиммлеру сумасшедшинка:
— Мы можем сражаться, Генрих. Сдается мне, не будь рядом Войны — Чума бы не проявил себя так явно. Я надеюсь на очередную встречу с Войной, где он объяснит нам, какой стратегии следует придерживаться дальше. Ведь за тысячи лет своего существования он выиграл не одну войну. Он — её астральное и физическое воплощение.
— К тому же, явно вмешиваться в нашу жизнь Всадники не могут, — поддержал старика профессор Левин. — А используя знания, что передала нам Верховная ведьма, а также древнее наследие Карла, мы одолеем всех врагов! — убежденно заявил он.
Гиммлер медленно кивнул, его пальцы нервно постукивали по ручке кресла. В его глазах бушевала внутренняя борьба между холодным рационализмом стратега и фанатичной верой адепта тайных знаний.
— Ты прав, Руди, — наконец произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала привычная властность. — Если даже Высшие Силы вступили в нашу войну, это означает, что ставки возросли до небес. И наша победа станет воистину величайшим триумфом в истории человечества.
Гиммлер замолчал, обдумывая дальнейшие действия. Его лицо было бледным, но решительным. Адское пламя камина плясало в его очках, скрывая выражение глаз.
— Значит, действуем так, — произнёс он твёрдо, посмотрев на профессора, — Рудольф, нужно срочно продолжить новые исследования и восстановить утраченное. Тебе будут предоставлены все ресурсы, какие только потребуются.
— Яволь, майн рейхсфюрер! — отрапортовал Левин.
Затем взгляд Гиммлера упал на Вилигута:
— Ты, Карл, постарайся выйти на связь с Войной. Узнай, что ему понадобится, чтобы вступить в схватку снова, и на этот раз — победить.
Вилигут медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый дикий и древний огонь, который так ценил Гиммлер.
— Будет сделано, мой рейхсфюрер! — заверил его старик. — Мы обязательно победим!
Воздух в подвале сгустился, и Гиммлеру показалось, что сама Тьма шевельнулась в дальнем углу подвала, словно подтверждая слова старого колдуна.
После выхода на связь с «Центром», устроенного Шульцем, я пребывал в полном недоумении и расстройстве. Мало того, что профессор Трефилов пребывал в тяжелом состоянии — он был ранен и почти ослеп, а его лаборатория была уничтожена, так ещё и по моему «следу» шли какие-то ангелы.
У меня возникало такое ощущение, что мы с фрицами обменялись ударами — разрушили наши научные центры, только вот появление ангелов в этот обмен ударами никак не входило. До сего момента мне не доводилось встречаться с «небожителями», если не считать встречу с ложным архангелом, под чьей личиной скрывался вероломный демон Хаоса.
Ваня тоже пребывал в полнейшем недоумении от происходящего, но духом не падал — был готов сразиться хоть с чёртом, хоть с дьяволом. Но возвращаться в Ад, пока в мои планы не входило. Теперь нужно было опять вычислять Вилигута и Левина, а после всего произошедшего они стали в разы осмотрительнее.
На следующий день я вновь встретился с генерал-полковником Беком. Наше общение на этот раз вышло не настолько продуктивным, как хотелось бы. Во-первых, неудачное покушение на Вилигута и Левина стоило Беку потери едва ли не половины состава верных ему людей.
На этот раз мы встретились в закрытом кабинете какой-то фешенебельной берлинской забегаловки. Когда я появился, генерал пребывал в состоянии глубокой меланхолии. Бек, обычно подтянутый и излучающий железную уверенность, сейчас сидел за столом, будто на него взвалили неподъемный груз. Тени под глазами и легкая щетина выдавали бессонную ночь.
— Мои люди гибли впустую, — голос его был глухим, без привычного металлического тембра. — Мы даже близко не подобрались к ним. А теперь этот колдун засел в своем замке, откуда его вообще не выкурить…
Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал не обвинение, а горькое понимание того, что он столкнулся с чем-то, к чему не был готов. Я ожидал от него гневных обвинений и даже угроз разорвать наше шаткое соглашение. Но Бек не отказывался сотрудничать. Вместо этого он медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла.
— Отказ от сотрудничества с вами был бы роскошью, которую я не могу себе позволить, — произнес он, словно отвечая на мои мысли. — Ваши силы в этой «игре», меняют все расклады. Мои люди с автоматами ничто против колдовских сил. — Он горько усмехнулся. — У нас есть общий враг, герр Вебер, против которого мои методы бессильны. Так что наше сотрудничество продолжается.
В его глазах разгорался новый, холодный огонь — не солдата, проигравшего бой, а стратега, понимающего, что битва только началась и правила ее полностью изменились.
Эти слова генерала Бека звучали одновременно обнадеживающе и тревожно. Они подчеркивали всю серьезность ситуации и неизбежность дальнейшей борьбы. Хотя обстановка вокруг становилась всё сложнее, стало ясно одно: перед нами стояла задача объединения усилий.
Мы обсудили возможные варианты развития событий, а затем расстались, договорившись встретиться снова, если появится свежая информация. Напряжение и неопределенность витали в воздухе, но надежда оставалась жива. В конце концов, война — это не только битвы, но и умение адаптироваться к изменениям и извлекать уроки из поражений.
В общем, встреча с генерал-полковником Беком не принесла ничего существенного. Я и без него понимал, что впереди нас ожидают только новые препятствия и опасности. И еще, важно было разобраться, каким образом появилась угроза в лице «небожителей», потому что дальнейшее развитие событий могло и вовсе пойти кувырком.
Вернувшись в дом резидента, я поделился с Ваней и Шульцем всеми деталями нашей встречи с генералом. Сообщил о печальном положении дел и трудностях, с которыми столкнулись наши союзники. А вот что делать с информацией о так называемых «ангелах», пока не было ясно.
Вопрос стоял остро: кем были эти существа и почему появились именно сейчас? Сообщение из центра гласило, что эти существа появились из моего же активизированого портала, усовершенствованного с помощью машины Трефилова, которую они затем и уничтожили. И еще они утверждали, что этот же портал, каким-то образом, достал и до самих Небес. Почему так случилось, ответов у меня тоже не было.
— Значит, мы имеем дело с последствиями открытия врат в другое измерение, — задумчиво проговорил Шульц, почесывая подбородок. — Только какое отношение к этому имеют сами «небожители»?
— Возможно, машина профессора повлияла на портал так, — предположил я, — что он открылся не только в Берлин, но и на гипотетические Небеса. Поэтому ангелы оказались тут случайно, будучи привлечены нашим вмешательством, которое и сочли святотатством.
— Ты сам говорил, что твой портал основан на древней магии Великой Матери Змеихи, — задумчиво размышлял Ваня, — а она, как-никак, языческая богиня. А у ангелов с языческими богами, если я ничего не путаю, не самые радужные отношения.
— В связи с этим возникает другой вопрос, — невесело усмехнулся я, — что собираются сделать эти «ангелы» дальше? Могут ли они стать нашими союзниками или окажутся угрозой?
— Скорее второе, чем первое, — печально вздохнул Ваня. — Если вспомнить историю христианства: каждый раз, сталкиваясь с язычеством, оно стремилось подавить и уничтожить чуждые ему символы веры. Ангелы, скорее всего, воспринимают происходящее как нарушение установленного божественного порядка и попытаются восстановить статус-кво любыми средствами.
— Да, — мрачно заключил я, — их цель вполне ясна: ликвидировать источник проблемы, то есть нас. Вернее — меня, как наследника этих самых языческих богов. Остается надеяться только на собственные силы и способности. И у меня еще один вопрос: если они сумели воспользоваться открытым мною порталом, почему сразу не пошли за нами? На тот момент мы и не ожидали удара в спину.
— Да, слишком много непонятного, — согласился со мной Ваня. — Значит, надо держать ухо востро, ожидая нападения еще и с этой стороны.
— Только сумеете ли вы выстоять против такой силы? — с сомнением произнёс Шульц. — Себя, как обычного простака, я в расчет не беру — пользы от меня ноль.
— Важно понимать одну вещь, — спокойно сказал я, глядя прямо в глаза Шульца. — То, что кажется невозможным одному человеку, становится выполнимым, когда все действуют сообща. Иногда жалкая песчинка, попавшая в отлаженный механизм, может напрочь парализовать его работу. Главное — не падать духом! А вместе мы сможем преодолеть любые преграды, даже если наши силы ограничены. Главное — сохранять веру друг в друга и продолжать идти вперёд.
Ваня кивнул, соглашаясь со мной — ведь он помнил нашу первую встречу, когда он сам тоже был обычным простаком, но его взгляд оставался обеспокоенным. Мой собственный опыт подсказывал, что столкновение с «ангельскими посланниками» будет серьёзным испытанием, которого мы не ждали.
Стоило подумать над тем, как обезопасить себя еще от одной опасности. Пусть, пока и чисто гипотетической. Но пускать это на самотек не стоило. Понимая серьёзность положения, мы поняли, что прежде всего, следовало укрепить оборону дома резидента и организовать постоянное наблюдение за прилегающей территорией.
Для этого пришлось задействовать особые руны и заклинания, усиливающие защиту жилища. Первым делом я решил обратиться к самому ценному источнику мудрости, которым располагал — Веде, древнему трактату магических формул, заклятий-проклятий и всего-такого-прочего. Я получил эту книгу по наследству от старой ведьмы, когда только-только ступил на стезю ведьмака. Хранил я её, как и раньше, на Слове, которое так и не удосужился поменять.
— Навуходоносор, — шепнул я, и тут же ощутил в руках тяжесть огромного древнего фолианта.
Его страницы содержали мощные защитные конструкции, способные отразить нападение даже сильнейших противников. Открыв книгу, к которой я не прикасался уже длительное время, я обнаружил нечто удивительное: количество заклинаний в ней значительно увеличилось с момента последней проверки.
Такое было правило у этого замечательного колдовского артефакта: чем выше чин ведьмака в общей иерархии, тем больше древних знаний открывает Веда. В последнее время я редко обращался к Книге Заклинаний, полагаясь на собственную интуицию.
Но теперь настал момент, когда древняя книга должна была проявить свою силу. Единственное о чём я жалел, что рядом со мной нет сейчас моей Глафиры Митрофановны. Вместе с ней мы бы обязательно разработали такой магический конструкт, что никакой пернатый не смог бы к нам и близко подойти на пушечный выстрел.
Положив книгу на стол, я осторожно перелистывал пожелтевшие пергаментные листы под любопытными взорами Вани, Шульца и фрау Шмидт. Для меня магические письмена вспыхивали ярким свечением, словно оживая под руками. А вот моим соратникам казалось, что я просто перелистываю пустые страницы.
Видеть заклинания они не могли — Шульц и фрау Шмидт были простаками, а Ваня с недавнего времени оперировал силами «противоположной направленности». Да и перед моими глазами предстала совершенно незнакомая картина: количество записей в Книге значительно увеличилось. Новые конструкты проявлялись буквально на пустых страницах, возникая из ниоткуда — новые главы и разделы неведомой мне ранее магии.
Среди них меня заинтересовала одна глава, озаглавленная «Защита от незримых вторженцев иных планов Бытия». Ещё большее удивление я испытал, обнаружив дополнительные разделы, посвящённые защите от «существ Светлых Мирозданий», к которым, собственно и относились ангельские сущности.
По этому поводу в Веде содержались две ключевые группы защит:
1. Руны и формулы изгнания ангелов.
2. Барьеры, препятствующие появлению существ, несущих Божественный Свет.
Первая группа включала как ряд сложных ритуальных конструкций, основанных на сочетании знаков зодиака и формул, символизирующих власть стихий земли и воды, так и коротенькие простые сочетания рун изгнания.
Ритуалы предписывали проводить специальные церемонии с использованием редких трав и минералов, призванных нейтрализовать воздействие высоких вибраций ангелоподобных сущностей, и существенного ослабления негативного воздействия чужой энергии, и отправку небожителей туда, откуда они и явились.
Простые же руны и знаки действовали схожим образом, и требовали от ведьмака лишь соответствующего уровня силы и количества энергии в резерве. Тогда как со сложными «хороводами и танцами с бубном» мог совладать чуть ли не сопливый новик.
Вторая группа формировала энергетическое поле, создающее устойчивые защитные конструкции, отталкивающие нежданных гостей из иных измерений, создавая непреодолимый барьер для существ, чьи «космические вибрации» превышают возможности земной материи, если говорить научным языком.
Но главный вывод остался неизменным: древние книги, подобные Веде, таили в себе настоящее сокровище, которое могло спасти нас от гибели. Чем глубже я погружался в изучение нового материала, тем отчётливее ощущал, что ключ к нашей защите лежит именно здесь, в знании, оставленном предыдущими поколениями могучих ведьмаков.
Теперь оставалось воплотить это знание в жизнь и проверить эффективность на практике. Но, лучше бы нам до этого не доходить, поскольку битва с крылатыми созданиями Господа легкой не будет, даже со всем тем «арсеналом», содержащимся в моей книге заклинаний.
В общем, обнаружив столь ценные средства защиты, я незамедлительно приступил к подготовке помещений к возможному вторжению. Ваня и Шульц помогали расписывать руническими знаками стены, потолки, окна и двери. Конечно, сами формулы из книги они увидеть не могли, но для этого я специально продублировал их на обычную бумагу.
Совместными усилиями мы создали многослойную систему защиты, включающую еще и дополнительные амулеты и обереги, для которых удалось добыть соответствующие ингредиенты.
Теперь, имея эффективные инструменты противодействия возможной атаке Небес, мы чувствовали себя гораздо увереннее. Мы нашли действенный способ защитить себя от вмешательства извне. А значит, шансы на успех нашей миссии возросли многократно — хотя бы в этом доме мы не будем ожидать внезапного нападения.
Я чувствовал, как энергия защитных полей вокруг здания постепенно стабилизируется, принимая свою окончательную форму. В магическом зрении можно было рассмотреть легкую и пульсирующую изумрудную дымку, образующую вокруг дома своеобразный щит против любого вторжения «высших сил». И ведь эта защита действовала не только против, но и от магов, и от некоторых магических существ.
— Ну что, герр Вебер, кажется, мы сделали всё возможное, — улыбнулся Ваня, потирая уставшие руки, испачканные краской.
Шульц и фрау Шмидт молча кивнули, понимая всю значимость наших действий.
— Теперь главное, чтобы наши усилия оправдались, — тихо произнесла Шульц. — Но я надеюсь, что нам так и не придётся воспользоваться этой защитой.
Ну, как с ним было не согласиться? Однако, сомнения продолжали терзать мою душу. Ведь пока не было известно наверняка, сумеют ли созданные нами барьеры выдержать атаку мощных ангельских существ. Вопрос оставался открытым, и неопределённость заставляла нервничать не только меня, но и всех присутствующих.
— Думаю, что нам всем стоит немного отдохнуть, — предложил я, пытаясь скрыть тревогу. — Завтра будет новый день и новая пища для ума…
В тот вечер я долго лежал без сна, размышляя обо всём понемногу. Перед глазами снова и снова вставали образы таинственных символов и древних знаний, которыми пришлось сегодня воспользоваться. Я наделся, что если нам предстоит нелегкая борьба, то действовать мы будем грамотно и уверенно. И победа окажется вполне достижимой.
Так прошла ночь… Утро следующего дня встретило нас новыми испытаниями и открытиями. Люди генерала Бека тем временем пытались отследить перемещения старика Вилигута и доктора Левина. Они сообщали, что оба пока укрылись в старинном замке Вилигута и не кажут оттуда носа вот уже который день.
Несмотря на тяжёлое положение дел, брать штурмом это замок никто не хотел. Вернее — не решался. Мы с Ваней — понимая, какая там установлена магическая защита, а генерал — не собирался разменивать в очередной раз жизни своих преданных бойцов, штурмуя неприступный древний бастион.
Да, как вы уже поняли, наше утро началось с напряжённых переговоров — к нам самолично заявился генерал Бек. Он выглядел обеспокоенным, почти раздражённым. Сидя за столом с картой местности, мы всё-таки пытались подробно проработать ситуацию с захватом замка Вилигута.
Генерал Бек подробно изложил ситуацию: судя по данным разведки, старый замок Вилигута действительно представлял собой почти неприступную крепость, оснащённую не только мощнейшей системой магической обороны, но и серьёзными силами эсэсовских отрядов, расквартированных в замке с недавних пор. Любая попытка прямого штурма грозила потерями среди солдат Бека и очередным провалом операции.
— Что вы думаете относительно дальнейших действий, герр Вебер? — обратился ко мне с вопросом отставной генерал.
— Есть вариант проникновения в замок через портал, — произнёс я наконец. — И я могу захватить с собой пару десятков ваших бойцов, герр Бек. Правда, эта магия временами непредсказуема, — признался я, поскольку поддержки машиной профессора Трефилова я теперь был лишён, — может вместо заданной точки выхода занести куда угодно.
Генерал Бек, немного подумав, возразил:
— Тогда это для нас неприемлемо! Слишком большой риск оказаться в центре несуществующей стены или, чего доброго, в какой-нибудь подземной реке, которых хватает в той местности. Мои люди — не подопытные кролики для ваших магических экспериментов, — отрезал генерал, а его пальцы с раздражением забарабанили по столу. — Мы и так потеряли много преданных мне камрадов в прошлый раз.
— Тогда нам остаётся только ждать, — подытожил я неутешительный итог нашей встречи. — Рано или поздно, они всё равно вылезут из своей норы. Вот тогда мы их и уничтожим.
После ухода Бека мы еще какое время самостоятельно пытались решить эту головоломку с проникновением в замок. Были рассмотрены варианты как «подземные», так и «воздушные». Но ни один из них не давал стопроцентной вероятности попадания в логово Вилигута и укрепления там. Скорее всего, мы опять зря погубим людей генерала, а, возможно, и сами сложим голову.
Где-то к полуночи нас разогнала по комнатам фрау Шмидт, заявив, что отдых тоже важен, ведь неизвестно, что нас ждет в дальнейшем. Завалившись в кровать, я не сразу сумел заснуть, прокручивая в голове мысли о том, что же мы могли упустить. Но ничего путного в голову не пришло.
Сон, когда он наконец-то наступил, был тягучим и тревожным. И прервался он внезапно, с ощущением чего-то непоправимого. Сначала это была какая-то «липкая» и давящая на мозг тишина — гнетущая, звенящая, будто само пространство затаило дыхание в ожидании жестокого удара.
Я же проснулся от того, что по коже неожиданно побежали мурашки, а во рту возник кислый привкус меди. А затем гробовую тишину ночи рассек колокольный набат, который бил не в уши, а прямо в душу, в самое нутро, сотрясая кости и заставляя трепыхаться и сжиматься само сердце. Это сработал главный сторожевой знак, начертанный прямо над порогом дома.
Спальню озарила внезапная беззвучная вспышка — сработал первый контур защиты. Руны на стенах, нанесенные всего несколько часов назад, вспыхнули ослепительным сапфировым свечением. Магические формулы проявились сверкающими молниями, активируясь одна за другой. Из-под двери и сквозь стены лился яростный изумрудный свет основного барьера.
Я сорвался с кровати, чувствуя, как содрогается весь дом. Деревянные балки затрещали, со стен посыпалась штукатурка. Земля тряслась, как в лихорадке.
— Что это⁈ — Ваня тоже подорвался с кровати, вглядываясь в темноту ночи широко раскрытыми глазами.
— Они пришли! — коротко бросил я, на ходу напяливая одежду. — Но барьер пока держит удар.
Внизу, у входа, послышался испуганный крик фрау Шмидт. Я выскочил в коридор и столкнулся с Шульцем, бледным, но собранным.
— Это они, ангелы? — спокойно поинтересовался разведчик, а я согласно кивнул.
Стены вокруг нас пульсировали живым светом. Защитные чары срабатывали каскадом: изумрудная дымка клубилась, принимая на себя невидимые удары нападавших, которые пыталось пробиться даже сквозь кровлю.
Внезапно грянул самый мощный удар, который заставил содрогнуться даже фундамент дома. Земля под ногами вздрогнула, со стен посыпалась штукатурка, с полок с грохотом полетели книги, оконные стекла не рассыпались в осколки, лишь будучи защищены силовым полем, но всё равно они покрылись паутиной трещин.
Этот последний удар был уже «на грани». Я почувствовал, как стремительно начал расходоваться мой резерв, питающий центральные руны и конструкты защиты.
Я отдернул занавеску. Сердце ушло в пятки. То, что творилось за окном, было похоже на апокалипсис. Небо пылало ослепительно-белым светом, и с него, словно копья, били в землю лучи слепящей энергии. Рядом с нами, один за другим обрушивались соседские дома, словно попали под массированную бомбежку. Гул стоял оглушительный.
Но наш дом стойко переносил все тяготы нападения. Вокруг него бушевала буря, земля содрогалась, с неба лился свет, испепеляющий всё живое, но над нашей кровлей колыхался изумрудный купол. Он гнулся под ударами, по его поверхности бежали рябь и всполохи багровых молний, но он держался. Древние знания, добытые из Веды, руны и формулы защиты, выведенные нашими руками, превратили дом в неприступную крепость.
Фрау Шмидт широко раскрытыми глазами смотрела на это безумие, прижавшись спиной к Шульцу.
— Господи… — шептала она в ужасе. — Они же всё крушат…
— А мы выстоим! — твёрдо заявил я, чувствуя, как каждая формула, каждая руна на стене отзывается в моём существе, пьёт мою силу, но взамен даёт непоколебимую уверенность, что мы действительно выдержим этот удар.
Но эта уверенность длилась недолго. Только я произнёс эти слова, как снаружи раздался оглушительный треск, будто сами небеса рухнули на землю. Изумрудный купол над домом на миг погас, а затем вспыхнул с такой силой, что стало больно смотреть. Это были не короткие единичные удары, как до этого, а целая серия, барабанной дробью обрушившаяся на нашу защиту.
Я почувствовал это едва ли не каждой «клеткой» своего магического резерва, расход маны которого стремительно скакнул. В висках застучало, в глазах помутнело. Я едва удержался на ногах, схватившись за подоконник.
— Герр Вебер! — обеспокоенно крикнул Шульц, заметив моё состояние. — Что случилось?
— Они… изменили тактику, — прорычал я, с трудом выпрямляясь. — Бьют совместно, в едином ритме. Ищут резонанс… пытаются разрушить защитный барьер!
Буквально физически я ощущал, как некоторые защитные формулы достигали своего предела. Руны на стенах, которые секунду назад горели ровным сапфировым светом, теперь мигали, как аварийные лампы, предупреждая о перегрузке. По их узорам бежали багровые трещинки — верный признак, что магическая конструкция на грани коллапса и вот-вот разрушится.
Ваня, пригнувшись, подбежал ко мне:
— Сумеешь их удержать, командир?
— Энергии уходит слишком много! — не стал я скрывать очевидного. — Если это продлится долго — меня просто высосут до дна.
— Надо что-то делать!
Он был прав. Я чувствовал, как мои силы тают с катастрофической скоростью. Древние знания дали нам щит, но не дали бесконечный источник энергии для него. Пока еще резерв не показал дно, но…
Эти чёртовы ангелы продолжали методично и безжалостно молотить по нашему дому, который уже давно должен был превратиться в груду пылающих развалин, как все соседские постройки. И насколько долго это продолжится, одному Господу Богу известно.
Идея, стремительная и ясная, как та вспышка с неба, ударила мне в голову.
— Ваня! Краска! Быстро! — закричал я, вспомнив, что помимо защиты существуют еще и изгоняющие небожителей руны.
Я упал на колени, сметая с пола мусор и раскрошенную штукатурку, свалившуюся с потолка. Книгу со Слова. Мои пальцы как будто сами вспомнили и нашли нужную страницу Веды, где были описаны варианты необходимых формул и ритуалов. Конечно, в такой спешке у меня могло ничего не получиться, или, что еще хуже — получиться «криво» и разнести здесь всё к чертям. Но другого выхода не было.
Ваня, не задавая лишних вопросов, сунул мне в руки банку с краской и кисть. Краска уже загустела и не хотела ровно ложиться. Пришлось постараться, чтобы вывести нужную мне формулу изгнания в потребном виде. То, что я все верно начертал, стало понятно, когда я начал насыщать конструкт энергией.
В тот же миг руна жадно её впитала и вспыхнула глубоким кровавым светом. Она горела не сапфировым или изумрудным светом защитных символов, а густым, почти чёрным багровым сиянием, словно запёкшаяся кровь. Воздух над свеженачертанной краской формулой заплясал маревом, и я почувствовал, как из него потянулась вверх, пронзая потолок и купол, незримая волна структурированной магической энергии, нацеленная прямо в небеса. Не хватало только какой-то малости…
— Нож! — рявкнул я, протягивая руку.
Шульц метнулся на кухню, и вскоре я почувствовал в ладони тяжелую костяную рукоять охотничьего ножа. Не теряя времени, я полоснул себя острым лезвием по запястью, и щедро оросил формулу своей кровью, которая сразу же задымилась, как будто на морозе.
И тут же последовала реакция. Грохот снаружи не просто стих — он оборвался «на полуслове», сменившись неестественной тишиной. Сотрясения земли тоже прекратились.
— Работает! — восторженно крикнул Ваня, вглядываясь в окно на озаряемые вспышками небеса. Вскоре и эта аномальная активность полностью прекратилась.
Однако формула изгнания не просто потребляла энергию — она высасывала её, как вампир, впившийся в горло бедной жертве. Мои колени подкосились, я тяжело рухнул на пол, чувствуя, как сознание уплывает куда-то далеко-далеко.
Эта формула была создана не для одного мага. Она требовала силы целого круга одарённых, которые должны были поддерживать друг друга, а я питал его в одиночку, да ещё и одновременно с поддержкой защитных конструктов. Едва я утратил контроль, изумрудный купол над домом, лишённый подпитки, померк окончательно.
Формула изгнания, лишившись направляющей воли, схлопнулась, и багровая руна погасла, оставив после себя лишь обугленный след на полу и запах прогоревшего паркета. Защита над домом с тихим шелестящим звуком рассыпался на мириады изумрудных искр, которые гасли, не долетая до земли.
— Командир! Держись! — Ваня подхватил меня под руку, пытаясь поднять. Его голос звучал как будто из-под толстого слоя воды. — Черт! — выругался он. Кровь из рассеченной ножом раны всё еще продолжала сочиться — я не успел её залечить.
Я почувствовал вкус меди на языке и из последних сил сделал глубокий вдох. Сознание медленно, волнами, возвращалось ко мне. Рука, которую я рассек, ныла тупой болью, но потихоньку затягивалась.
— Ваня, вы как? — просипел я, с трудом фокусируя взгляд на лице Чумакова.
— Нормально, командир. Шульц с фрау Шмидт — тоже. А вот их, как ветром сдуло! Смотри!
Он кивнул в сторону окна. Я поднял голову. Там, где ещё минуту назад бушевала адская буря, теперь было пусто. Чистое, невероятное после всего этого хаоса, ночное небо. Ни ангелов, ни всполохов энергии. Лишь столбы дыма, уплывающие ввысь, да странное, зловещее спокойствие.
Но это затишье было обманчивым. Да, ангелы были изгнаны. Но надолго ли — не известно. Их молчание было куда страшнее их ярости. Оно означало лишь одно: первая атака отбита, но они уже анализируют, изучают отразившую их силу. И готовятся к новой.
— Нам нельзя здесь оставаться, — хрипло сказал Шульц, появляясь в столовой с большой сумкой в руках. Его лицо было серым от витающей в воздухе пыли и напряжения. — Скоро здесь будет всё гестапо и имперская служба безопасности. Они слетятся сюда, как стервятники. И вопросы будут задавать потом, стрелять — сначала.
Он был абсолютно прав. Наш уцелевший дом был маяком, кричащей аномалией в центре тотального разрушения. Для гестапо мы были бы либо диверсантами, применившими неизвестное оружие, либо русскими колдунами, что в нацистской Германии тоже было синонимом смертного приговора.
Нужно было срочно убираться из единственно уцелевшего дома, пока нас не окружили. Я выглянул в окно — стоявший рядом с домом чёрный «Опель» Шульца выглядел не пострадавшим — он тоже уцелел, вероятно попав под защитный купол. На нём не было ни царапины, в то время как вокруг всё было перепахано и завалено обломками. Он и был нашим единственным шансом смотаться отсюда побыстрому.
— Ваня, фрау Шмидт, берите самое необходимое — и в машину! — скомандовал я, отталкиваясь от стены. Голова вновь закружилась, и я схватился за косяк. — Шульц, проверь, заведётся ли твой «Опель».
Все бросились собирать вещи. Ваня закинул в багажник тяжёлый мешок с провиантом, который собрала на чёрный день фрау Шмидт. Похоже, чёрный день наступил раньше, чем мы ожидали. Шульц сгрузил на заднее имеющееся у него оружие — пару автоматов МП-40.
Я вышел на улицу. Воздух пах растопленным снегом, гарью, пылью и чем-то странным — «запахом» ангельской магии. Улица была неузнаваема. От соседних домов остались лишь груды кирпича и торчащие из них обломки балок. Наш дом стоял среди этого апокалипсиса как бельмо на глазу — целый и невредимый, мишень для всех.
Со стороны центра города слышался нарастающий вой сирен.
— Заводи! — крикнул я Шульцу, падая на пассажирское сиденье.
Ваня сел сзади, хлопнув дверью. Фрау Шмидт уже была в салоне. Шульц с первой же попытки оживил мотор «Опеля», который отозвался ровным, уверенным урчанием. Каким-то чудом даже стёкла в нём остались целы. Я бросил последний взгляд на наш дом-крепость, который всего за несколько минут из убежища превратился в смертельную ловушку.
— Поехали, — устало произнёс я. — Пока еще не поздно.
«Опель» рванул с места, резко объезжая груду кирпичей, вылетевших на проезжую часть. Мы мчались мимо руин домов, по затихшей улице-кладбищу, пытаясь выбраться из разрушенного ангелами частного сектора Берлина, уходя в ночь, навстречу новой неизвестности. Ангелы были изгнаны, но думается мне, ненадолго. Пока же за нами охотились простые смертные — немецкие спецслужбы.
«Опель» нырнул в зияющую темень переулка, уводящего нас подальше от эпицентра разрушения. Шульц рулил с мрачной сосредоточенностью, вцепившись белыми от напряжения пальцами в баранку автомобиля. Фары, словно два призрачных глаза, выхватывали из тьмы абсурдные картины апокалипсиса: оплавленную металлическую кровать с кованной спинкой в завитушках, уцелевшую стену дома с распахнутым шкафом и висящим в нем одиноким халатом, торчащее из груды «стройматериалов» тело в мундире Вермахта.
Сзади фрау Шмидт тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони. Ваня молчал, глядя в свое боковое окно на проплывающие мимо руины. Его молчание было тяжелее любых слов.
— Куда ехать, герр Вебер? — хрипло спросил Шульц, не отрывая взгляда от дороги.
— Надо убраться из этого района, — сказал я. — И побыстрее, пока не перекрыли все дороги… Стой!
Шульц резко ударил по тормозам. Машину занесло, и мы замерли поперек узкой улочки. Впереди, метрах в ста, дорога была перекрыта грузовиком. Возле него уже суетились фигуры в форме СС, устраивая блок-пост. Эх, а ведь мы почти выскочили…
— Назад! — скомандовал я. — Сдавай назад!
Шульц бросил взгляд в зеркало заднего вида и его лицо исказилось гримасой отчаяния.
— Нельзя. Сзади уже тоже…
Я обернулся. Из-за поворота, медленно, словно хищник, уверенный в своей добыче, выполз еще один крытый тентом грузовик, из которого на землю посыпались солдаты. Мы оказались в западне. Эсэсовец в длинном кожаном пальто сделал нам нетерпеливый жест рукой: двигаться вперед, к ним.
Шульц обреченно посмотрел на меня, а Ваня на заднем сиденье лязгнул затвором автомата:
— Командир?
Эсэсовец в кожаном пальто что-то нетерпеливо гавкнул, а его бойцы резко направили на нас автоматы.
— Командир? — повторил Ваня, и в его голосе уже слышалась сталь. Он был готов принять бой, безнадежный и последний. — Будем прорываться?
Попытаться прорваться сквозь заслон? Да нас расстреляют как куропаток, да и тяжелый грузовик мы не столкнём с дороги. Оставалось уповать только чудо. Да-да, на чудо, только сделанное «своими руками». А мои энергетические каналы, и так донельзя напряглись во время недавней битвы…
А! Черт с ними! Лучше пережечь их дотла, чем погубить всех.
— Сиди смирно! — сипло бросил я Ване и закрыл глаза.
Я сфокусировал свой «внутренний взгляд» на пространстве между нашим капотом и грузовиком. Внутри меня, будто огненный подземный Пирифлегетон, вновь заструилась сила по меридианам. Немец вскрикнул что-то хриплое и злое, но его слова тут же утонули в нарастающем гудении, которое вдруг заполнило всё вокруг.
Я вдавил ладони в виски, чувствуя, как силы стремительно утекают из меня, словно кровь из вскрытой артерии. Я чувствовал, как под кожей на запястьях лопаются и прогорают энергетические каналы — цена за такую спешку и мощь. В ушах зазвенело, из носа потекла теплая струйка крови. Я вскрикнул от нечеловеческого напряжения, выбрасывая вперед руку — холодный ночной воздух перед «Опелем» затрепетал и «распахнулся».
Прямо перед капотом машины и буквально в трёх метрах от оцепеневших эсэсовцев, пространство начало рваться и сверкать. Немцы отпрянули в ужасе и замешательстве, в ночном воздухе зазвучали их испуганные крики. Но от выстрелов они еще пока удерживались.
Между нами и эсэсовцами возник сияющий разлом, из которого сформировалась сфера портала, которая тут же распахнулась, превратившись в ослепительно-белый полукруг.
— Вперед! — выдохнул я, и голос мой был чужим, хриплым от нечеловеческого напряжения. — Шульц, дави на газ! ПРЯМО СЕЙЧАС! ДАВАЙ!
Инстинкт и дисциплина взяли верх над страхом — Шульц, глаза которого были полны настоящего безумия, вдавил педаль газа в пол. Колёса взвыли на развороченном асфальте. «Опель» рыкнул и рванул прямиком навстречу сиянию, оставляя позади ошарашенных солдат, которые уже поднимали оружие и стреляли нам вслед.
А мы с разгона влетели в свет портала. Мир снаружи пропал, перевернулся, сжался и распахнулся вновь. Звук выстрелов оборвался, сменившись оглушительной, немыслимой тишиной.
Мир снаружи пропал, перевернулся, сжался и распахнулся вновь. Звук выстрелов оборвался, сменившись оглушительной, немыслимой тишиной. На секунду, показавшуюся вечностью, нас поглотила абсолютная, слепящая белизна. Казалось, мы перестали существовать, растворились в чистой, невыносимой энергии.
А потом «Опель» с глухим, приглушенным звуком покатился колёсами по чему-то мягкому… Явно не по грунтовке или асфальту. Свет медленно рассеялся, и я, протирая глаза, залитые слезами от перенапряжения, увидел, наконец, куда мы попали.
Мы стояли на «дороге», заросшей яркой изумрудной травой. Этот путь вился, насколько хватало глаз, зеленой лентой уходя в горизонт. По сторонам тянулись громадные и совершенно нереальные цветы, похожие на тюльпаны из черного бархата, с ярко-синими, фосфоресцирующими пыльниками тычинок. Их сладковато-пряный аромат проникал в салон автомобиля даже сквозь закрытые двери.
Небо над нами было не небом, а гигантским сияющим куполом, напоминающим изнанку раковины. По его перламутровой поверхности медленно проплывали причудливые созвездия, которых не было ни на одной карте — они складывались в узоры, напоминающие то паутину, то короны, то чьи-то насмешливые глаза.
Воздух дрожал, наполненный тихим, едва уловимым звоном, словно миллионы крошечных хрустальных колокольчиков позванивали где-то в вышине.
— Herr Gotts… (Господи Боже) — прошептала фрау Шмидт.
Шульц же промолчал, но его пальцы, все еще мертвой хваткой впившиеся в руль, побелели еще больше.
Сзади раздался резкий металлический звук передергиваемого затвора. Я обернулся. Ваня, все так же сидел с автоматом наготове, но его глаза, широко раскрытые, бегали по неземному пейзажу, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, хоть что-то знакомое. Но ничего знакомого ему на глаза не попадалось.
— Командир… что это? Где мы? — Его голос, еще недавно полный стальной решимости, теперь слегка дрогнул — уж очень необычным было место, куда мы попали.
Я и сам не знал, что ответить. Открывая портал, я представлял себе совершенно другое место. Мои энергетические каналы пылали адской болью, каждый нерв кричал о немыслимой перегрузке. Но сквозь боль я чувствовал… что мы в какой-то иной реальности.
Окружающий эфир здесь был насыщен магией до предела, он был густым, словно нектар, и им можно было почти что дышать. Портала позади уж не было. Там, где мы появились, теперь висела лишь легкая, переливающаяся дымка, сквозь которую угадывались очертания какого-то фантастического леса с деревьями из хрусталя и серебра.
Внезапно звон в воздухе усилился. С неба, плавно покачиваясь, будто пушинки, начали опускаться крупные, пушистые хлопья. Но это был не снег. Присмотревшись, я понял — это были лепестки. Лепестки невиданных цветов, мерцающие всеми оттенками фиолетового и серебра. Они мягко ложились на траву, на машину, и каждый из них тихо «звенел», как маленький колокольчик.
И на одном из таких лепестков, спланировавших прямо на капот машины перед лобовым стеклом, стояла… маленькая «фигурка». Она была не выше ладони, изящная и совершенная. Крошечная женщина с крыльями стрекозы, отливавшими радугой. Ее платье было сплетено из тех самых сияющих лепестков. Она парила в воздухе, и от нее исходило мягкое, лунное сияние.
Маленькое личико повернулось в нашу сторону. И я увидел глаза — бездонные, как сама эта ночь, полные древней мудрости и безжалостного любопытства.
— Гости? — удивленно прошелестел ее голосок. Он был тихим, но я и все остальные в машине услышали его. — Нежданные гости во владениях Её Величества Королевы Маб! Вы нарушили покой её вечных снов. За это придется заплатить.
Она улыбнулась, но в ее улыбке не было ни капли тепла — только ряд мелких игольчато-острых зубов, как у хищной рыбы.
И от этой улыбки по спине пробежал ледяной сквознячок. Вот, оказывается, куда нас занесло — во владения Королевы Маб. Интересно, каким же образом? Ведь в этих «краях» мне бывать не доводилось. Хотя, помнится, нечто подобное со мною уже было, когда я попал к «мастеру Йоде», в царство расплавленной лавы. Здесь, хотя бы, никто из моих друзей не сгорит заживо. А с прекрасной Владычицей фей я постараюсь договориться.
Фрау Шмидт от жуткой улыбочки крошечного и милого, на первый взгляд, существа вздрогнула, прикрыв ладонью глаза. Ваня, не говоря ни слова, плавно, почти машинально навел ствол автомата на крошечную фигурку. Существо же не проявило ни капли страха, ни даже интереса к оружию. Оно лишь рассмеялось — звук, похожий на звон разбитого хрустального бокала, да глаза этой миниатюрной куколки опасно сверкнули.
— О, смертные! Отчего вы думаете, что ваши жалкие железки могут причинить вред тому, кто соткан из снов Богини и лунного света? — Ее голосок вновь зазвенел колокольчиками, но в нем явственно читалась откровенная насмешка. — И обратной дороги для вас нет. Каждый ваш вздох, каждое биение сердца отныне принадлежат Королеве.
Лепестки вокруг нас зазвенели громче, превратившись в сплошной, нарастающий гул. Переливающаяся дымка позади сгустилась, и из сказочного леса стали появляться другие огоньки — десятки, сотни. Такие же крошечные создания с крыльями стрекоз и бабочек, с холодными и жестокими взглядами. Они окружали машину плотным, мерцающим кольцом, беззвучно скользя в фиолетово-серебряном воздухе.
— Выходите! — повелел маленький голосок, и это уже не было предложением. Это был приказ. — Выходите и предстаньте перед судом Хозяйки! Она уже ждет.
Шульц повернул ко мне свое осунувшееся лицо. В его глазах, всегда таких уверенных, я впервые увидел немой вопрос: что дальше?
— Командир? — тихо выдохнул Ваня, не опуская автомат.
Что я мог им сказать?
— Не заставляйте нас ждать, смертные!
И тогда я потянулся к ручке двери. Выбора у нас, в обще-то, не было.
«Интересно, вспомнит меня Владычица Маб или нет?» — подумал я.
Замок двери поддался с тихим щелчком, который прозвучал невероятно громко в этом звенящем безмолвии. Влажный и теплый, даже жаркий после зимнего Берлина воздух ударил в лицо. Он пах душистым разнотравьем, сладкой цветочной пыльцой и чем-то неуловимо знакомым. Но чем, я затруднился определить.
— Похоже, очередные приключения начинаются… — пробормотал я, ступая на изумрудную траву, упруго пружинящую под ногами.
Остальные, после мгновения нерешительности, последовали за мной: фрау Шмидт, бледная, с поджатыми в испуге губами, Ваня с автоматом наизготовку, стараясь хоть как-то прикрыть нас, случись чего, и Шульц, чей профессиональный взгляд разведчика уже анализировал окружение. А окружение отдавало настоящим безумием или бредом.
Наша маленькая и «радушная» зубасто-крылатая козявка с довольным видом вспорхнула и уселась на плечо Ване, словно так и было запланировано. Тот не стал резко двигаться, лишь глаза его сузились до щелочек.
— Не бойся, дылда, — пропела крылатая фея прямо в ухо Чумакову. — Пока ты не делаешь глупостей, будешь жить. Возможно… — добавила она и рассмеялась звонким хрустальным смехом, и сотни других голосков вокруг подхватили его, создавая жутковатый хор, леденящий душу.
Нас мягко, но неумолимо окружили и повели вглубь леса. Хрустальные деревья, казалось, росли прямо из сияющей почвы, их ветви переплетались в причудливые арки, усыпанные теми же звенящими цветами. Воздух дрожал от магии, она была настолько плотной, что было физически ощутимо, как она покалывает кожу. Это чувствовал не только я, но и Ваня.
Мы шли по изумрудной тропе, никуда не сворачивая, и вдоль неё летела целая вереница наших мелких проводников. Очертания дворца начали проявляться вдали — то ли он был вырезан из целого огромного алмаза или хрусталя, то ли сплетен из замороженной магии лунного света. Башни его устремлялись высокими узкими шпилями в перламутровое небо, такое же неестественное и прекрасное, как и все здесь.
— Она является в обличье малом, во снах царям перед чудесным балом, — неожиданно продекламировала крылатое создание, сидящее у Вани на плече. — Богиня. Хозяйка Зелёных Холмов. Королева Маб. Повелительница снов и грез. Та, что может подарить вещий сон или наслать кошмар, сводящий с ума любого.
Нас подвели к гигантским ажурным вратам, которые распахнулись беззвучно, приглашая войти в сияющие и бесконечно высокие залы. Внутри парили сотни таких же крошечных фей, их крылья отбрасывали на стены радужные блики. А в конце зала, на троне, высеченном из «света и грёз», восседала Она. Королева Маб.
Она была несоизмеримо больше своих подданных, ростом с человека, но ее красота была такой же холодной и острой, как льдина. Длинные, цвета расплавленного золота, волосы струились к самому подножию трона, а глаза… ее глаза были двумя безднами, в которых могли утонуть целые миры. В них не было ни гнева, ни любопытства — лишь вечная мудрость древнего как мир существа.
Наша проводница вспорхнула с плеча Вани и, паря и кружась в воздухе, поклонилась своей повелительнице.
— Непрошеные гости из мира Яви, Владычица! Явились без приглашения, нарушив покой вашего мира снов!
Маб медленно перевела на нас свой взгляд. Казалось, он пронзил каждого насквозь, вывернув наружу все самые потаенные мысли и страхи. И тогда ее тонкие губы тронула едва заметная улыбка. Улыбка, от которой кровь застыла в жилах.
— Я помню тебя, защитник обиженных и угнетённых, — ее голос был тихим, как шелест шелка, и громоподобным, как обвал в горах. И еще он звучал не только в ушах, а прямо в самом сознании. — Товарищ Чума, если я не ошибаюсь?
Сомневаюсь, что Королева фей когда-нибудь и что-нибудь забывает — не тот она персонаж. А уж своих врагов — и подавно. И я не хотел бы стать её врагом, хоть она сейчас, в некотором роде, находилась в полной заднице — не имела возможности бывать в нашем мире — Яви, как его здесь называли.
Поэтому, нацепив на лицо самую лучезарную улыбку, я почтительно склонил голову.
— Как может такая совершенная женщина ошибаться? Я склоняюсь перед вашей красотой и мудростью, Владычица.
— А ты, оказывается, еще тот льстец, товарищ Чума, — обворожительно рассмеялась Маб.
Но я видел, что мои, пусть и банальные, комплименты, достигли своей цели. Слишком долго она пребывала в изоляции, вот и успела отвыкнуть от лести. Королева слегка прищурилась, словно сканируя меня, и я физически почувствовал на себе это магическое внимание.
— Ого! — изумлённо произнесла она. — А Первый всадник всё еще с тобой? Немыслимое дело — сосуд Чумы сохранил свою личность!
— Так вышло, Владычица, — пожал я плечами, — мы смогли договориться промеж собой.
— Договориться? С Чумой? Такого не было за всю историю Всадников… А это еще что? — осеклась она, продолжая внимательно вглядываться в меня. — А ты вырос за то время, пока мы не виделись… — Она изумлённо качнула головой. — Даже приобрел божественные черты… Наследие Великой Матери Змеихи? — Её брови буквально взлетели, собрав морщинками идеальную кожу высокого благородного лба. — Но как?
— Мы бились бок о бок против одного врага, — не стал я скрывать от неё правду, — демона Хаоса — Раава. И в этой битве она была смертельно ранена…
— Но она всё равно не смогла бы передать тебе свой дар, если в тебе нет ни капли божественной крови! — возразила Маб.
— Как оказалось — я из рода Змея. Ящер — мой предок. Он оказался отцом моего пращура Вольги Всеславьича…
— Да… вот оно что… — сладко прошелестел голос Королевы фей. — Древняя кровь, проснувшаяся в час великой нужды. Понимаешь ли ты, товарищ Чума, что ничто не происходит просто так? Особенно божественное наследие?
— Да, — согласно кивнул, — об этом мне поведал дух моего прародителя.
Она медленно поднялась с трона, и весь зал, забитый снующими туда-сюда летающими существами, замер. Лишь радужные блики от крыльев фей продолжали «танцевать» на ее серебристом одеянии.
— Значит, и я не ошиблась в своём выборе, и не случайно привела тебя сюда… — Маб бросила на меня еще один короткий, но многоговорящий взгляд.
— Так это ты⁈ — воскликнул я, но Королева не дала мне договорить.
— Ты хочешь вернуться в Явь, чтобы завершить начатое, раздать долги и восстановить справедливость, так же, как и я.
Она сделала шаг вперед, и вот уже я почувствовал на себе ледяное дуновение ее могущества. Оно обжигало кожу, как мороз.
— Ты так же, как и я, не хочешь, чтобы были перерезаны последние нити, удерживающие наш мир от окончательного падения в небытие, — продолжила Маб, остановившись прямо передо мной. Ее бездонные глаза пылали холодным огнем. — Не так ли, товарищ Чума?
— Вы совершенно правы, Владычица, — качнул я головой, ибо основная суть моей миссии была передана верно.
— Ты — аномалия этого мира, — совершенно серьёзно произнесла Хозяйка Зелёных Холмов. — Сосуд Чумы, сохранивший собственную волю. Прямой потомок Первозмея, сумевший подчинить себе дар умирающего божества. Простым смертным это не под силу. Ты совершенно не вписываешься в план уничтожения мира. И потому ты мне интересен, как союзник в грядущей битве. Что скажешь, потомок старых богов?
Все затаили дыхание. Казалось, сам воздух застыл в ожидании моего ответа. Я посмотрел в ее бесконечные глаза, чувствуя, как многое зависит от него. И я не стал тянуть — слишком многое было поставлено на кон. И любое промедление могло быть воспринято как слабость или неуверенность. Сколь бы опасной ни была эта дорога, она вела к цели.
— Я принимаю ваше предложение, Владычица, — мой голос прозвучал твердо и ясно, эхом раскатившись под сводами внезапно затихшего зала. — Миру грозит уничтожение, и против такой угрозы даже бывшие враги должны стать братьями по оружию. Я буду сражаться рядом с вами плечом к плечу.
На прекрасном лице Маб расцвела улыбка — на этот раз искренняя, лишенная маски надменного величия. В ней читалось неподдельное облегчение и та самая радость, которую она и не думала скрывать. Казалось, вместе с моим согласием с нее упала тысячелетняя тяжесть.
Её «сияние», прежде сдержанное и холодное, вдруг стало тёплым и практически осязаемым, озарив зал мягким серебристым светом.
— Прекрасно! — воскликнула она, и ее голос зазвенел тысячами хрустальных колокольчиков. — Я знала, что не ошиблась в тебе! Но ты не думай, потомок Змея, что вся тяжесть войны ляжет лишь на наши с тобой плечи.
Она сделал многозначительную паузу, ее глаза блеснули хитрой искоркой.
— Моя Волшебная страна стала пристанищем не только для фей и духов. Когда старый мир стал рушиться, а древние боги один за другим теряли свою паству, не все из них пожелали смиренно последовать в Преисподнюю. Некоторые нашли убежище здесь, под сенью моих призрачных холмов, предпочтя договор с Королевой фей вечному забвению.
Мой интерес был серьезно подогрет. Кто же мог скрываться в этом убежище поверженных божеств?
— Пойдем, со мной! — Властным жестом предложила Маб, разворачиваясь и плывя к одной из арок, ведущей вглубь дворца. Ее серебристое платье оставляло за собой шлейф из искрящейся ароматной пыльцы. — Познакомлю тебя с теми, кому ты вскоре сможешь доверить спину в бою… А ты, Видия, — обратилась она к нашему крылатому проводнику, — позаботься о спутниках товарища Чумы — пусть они отдохнут. Их дорога ко мне была трудна и опасна.
— Слушаюсь, моя Королева! — пропищало милое, но зубастое создание.
Я без раздумий шагнул следом за Маб, и по мере того как мы удалялись от тронного зала, воздух вокруг изменился. Звенящая магия фей уступала место другим, более древним и грозным силам. Мы прошли через переход, скрытый занавесом из струящегося «водопада» лиан, и вошли в огромный каменный грот.
Здесь не было изысканности королевского двора. Здесь чувствовалась первозданная дикая мощь. В центре пещеры бил источник с водой черной, как ночь, а вокруг него на природных каменных тронах восседали три могучие фигуры.
Первым мой взгляд выхватил крепкого старца в широкополой шляпе, с покрытым рунами копьём в руке. Его лицо было изборождено морщинами мудрости и скорби, а из-под полей шляпы на меня смотрел единственный пронзительный глаз. У его ног мирно дремали два огромных волка. Я узнал его сразу — Всеотец, Повелитель Вальхаллы, скиталец и провидец, бог Один. Похоже, что он так и не дожидался собственного Рагнарёка, но готов был вписаться в нашу битву.
Чуть поодаль, почти сливаясь с тенью, сидел дородный мужик со всклоченной рыжей бородой и добродушным, но грозным взором. В его мощных руках покоился молот, от которого исходило ощущение неукротимой мощи и защиты. Тор, бог-громовержец, чья честность и ярость в бою были легендарны. А еще, поговаривают, что он же — это наш родной Перун. Надо будет поинтересоваться на досуге — так это или нет?
Третий же был непохож на своих северных соседей. Он восседал с прямой, словно копейное древко, спиной. Его облачал не кольчужный панцирь и не звериные шкуры, а белоснежный, почти сияющий в полумраке грота льняной халат, ниспадавший строгими складками. Голову венчал высокий, странный убор с четырьмя могучими страусиными перьями — по два с каждой стороны.
Но больше всего поражало лицо. Вместо человеческого облика — благородная голова льва. Золотистая шерсть переливалась в тусклом свете, изумрудные глаза, испещренные золотыми искрами, смотрели на меня с безмятежной силой хищника, знающего свою мощь. В своей могучей руке он сжимал древко длинного, изящного копья с наконечником из полированной бронзы.
Это был облик не просто воина, а полководца, хладнокровного и безжалостного стратега. От него исходило ощущение не грубой силы Тора и не таинственной мудрости Одина, а нечто иное: безоговорочная власть, суровая дисциплина и тихая, беззвучная ярость, готовая обрушиться на врага стремительным и точным ударом.
— Встречай, — торжественно произнесла Маб, — тех, кто, как и мы, не забыл вкус настоящего свободного мира и готов сражаться за его будущее. Наша маленькая армия возмездия и освобождения.
Владычица грёз сделала изящный жест рукой, представляя каждого.
— Пред тобой Великий Один, Одноглазый Странник, Отец Дружин, копьём Гунгнир пробивающий любые чары. Мудрость его бездонна, а ярость в бою — безгранична.
Старец кивнул, и его единственный глаз сверкнул, словно молния в грозовую ночь. Казалось, что этим глазом он видит все грядущие битвы и все жертвы, что мне придется принести.
— А это его могучий сын, чей молот высекает молнии и крушит твердыни врагов. Его клятва нерушима, а сила способна сокрушить даже горы. Тор — Повелитель молний.
Громовержец хрипло хмыкнул и сжал рукоять Мьёльнира так, что костяшки его пальцев побелели. Добродушие исчезло с его лица, сменившись мрачной готовностью к бою.
— И наконец, тот, кого в далеком и давно канувшем в Лету Египте звали «Силой Ра» и «Убийцей Врагов». Владыка копья, повелитель львов, бог-воин далеких пустынь, чья ярость холодна и безошибочна, как полуденное солнце. Анхур. Он не стал дожидаться забвения в песчаной могиле и предпочел приберечь свое копье для истинной, последней битвы.
Львиная голова медленно склонилась, приветствуя меня. Из могучей груди донесся низкий, глухой голос, больше похожий на отдаленный рык, но слова были четкими и ясными.
— Мир умирает иначе, чем предсказывали прорицатели, — произнес Анхур. Его изумрудные глаза сузились, оценивая меня. — Королева говорит, ты умеешь сражаться. Надеюсь, она не ошибается.
Я склонил голову перед триадой божественной мощи, собравшейся в этой пещере. Дух захватывало от осознания, что легенды и мифы древнего мира стоят теперь передо мной, и мы плечом к плечу пойдём с ними в последнюю битву.
— Но наша пещера воинов — не единственное убежище в моих владениях, — голос Маб смягчился, утратив воинственные нотки. — Сила — это не только меч и молот. Пойдем дальше, товарищ Чума. Есть те, чьи сердца устали от битв, но чья мудрость и память не менее ценны для нашего дела.
Мы покинули грот, оставив троицу богов у чёрного источника, и свернули в другую галерею. Воздух здесь был иным: тёплым, влажным и пряным, наполненным ароматом цветущих растений и свежевскопанной земли. Своды галереи быстро сменились ажурной аркой, ведущей в огромный сад под открытым небом. Над головой сияло «собственное» ласковое солнце Волшебной страны.
Среди грядок с невиданными плодами и цветами, источающими фосфоресцирующий свет, возилась фигура. Это была женщина зрелых лет, полная жизненной силы, с добрым, но усталым лицом и руками, испещренными землей. Её простые одежды казались сотканы из самой зелени.
Рядом с ней, в тени дерева с серебряными плодами, сидело еще одно антропоморфное божество с зооморфными чертами — худощавый, с головой ибиса. Он склонился над свитком, в котором что-то чертил заостренным тростниковым пером.
— Встречайте, — произнесла Маб, и в её голосе впервые прозвучала настоящая нежность. — Деметра, дарительница жизни и хлеба, и Тот, хранитель знаний и слов.Они предпочли гостеприимность моих садов, лесов и полей мертвой тишине забытых людьми алтарей.
Деметра поднялась, вытирая руки о передник, и её взгляд, полный материнской заботы, встретился с моим.
— Новый гость, Маб? — Её голос звучал как шелест созревших колосьев. — Добро пожаловать! Здесь тебе не навредят, и всегда будут рады.
Тот отложил перо и кивнул с невозмутимой учтивостью древнего писца.
— Его разум полон вопросов, — произнес ибисоголовый бог. — Это хорошо.
— Как же так вышло? — не удержался я, оглядывая это странное собрание забытых божеств. — Вы — силы природы, духи стихий и защитники своих народов. Как мир смог отказаться от вас?
Один, вышедший из грота вслед за нами, опёрся на копьё. Его единственный глаз затуманился.
— Сила бога жива, пока жива вера в него. Пока у него есть паства. А потом… потом он становится мифом. Сказкой. А затем и вовсе забытым именем в пыльной древней книге.
— Мир от нас не отказался, — произнесла Деметра. — У него отняли выбор. Всё началось с идеи Единства. Единый Бог. Единая Истина. Единый Порядок. И никакой свободы…
— Но ведь Создатель всегда ратовал за свободу выбора… Или не так? — спросил я.
— Создатель — да, — жестко ответил Один. — Но его давно никто не видел… Очень давно. Возможно, он ушёл творить новые реальности, совершенно не похожие на нашу, а возможно, просто решил отдохнуть от суетности этого мира.
— Тогда кто же это всё сделал?
— «На хозяйстве» остались верные слуги, — мягко произнесла Деметра. — Они говорили о любви и смирении, но в итоге приходили с мечом и огнём. Наши храмы рушились, наши жрецы замолкали, наши мифы объявлялись сказками для непослушных детей.
— Это был соблазн. — Качнул птичьей головой Тот. — Один закон, один заступник на Небесах, один набор правил. Мы же требовали от них большего: чувствовать природу, понимать циклы, видеть божественное в каждом ручье, в каждом дереве, в каждом камне.
— Мы требовали, — прогудел Один, — чтобы человек постоянно превозмогал самого себя, старался прыгнуть выше головы, чтобы он сумел, в конце концов, встать на одну ступень с нами — с «природными» богами. А в идеале — стать настоящим Творцом. Ведь Создатель сотворил людей по своему образу и подобию. Но это сложно. Людям было проще повесить всю ответственность за собственное малодушие на кого-то другого и просто следовать правилам, которые за них придумали. А вот после смерти им обязательно воздастся… Сложнее быть свободным и нести за эту свободу ответственность прямо здесь и сейчас!
Тот поднял своё тростниковое перо, и его безмятежный голос прозвучал, как сухой шелест страниц:
— Процесс был системным и поступательным. Сначала наша магия, магия природы и её циклов, была объявлена «низшей», затем — «нечистой», а потом и вовсе «дьявольской». Наши имена стали именами врагов в их новой, упрощённой картине мира: либо ты с нами, либо ты демон. Третьего не дано.
Я смотрел на них — на богиню, чьи руки пахли землёй, на бога-писца, на воина с молотом и одноглазого провидца. Они не были демонами. Они были… альтернативой. Другим путём, который человечество когда-то отвергло, соблазнившись простыми ответами.
— Но почему они сделали всё это? — спросил я. — Ведь они тоже дети Создателя. Разве они не должны были защищать свободу и волю?
Маб усмехнулась, и в её смехе звенели колокольчики тысячелетней обиды.
— О, мой дорогой мальчик! Ангелы — существа иерархии и порядка. Для них появление единой догмы, единого правила было величайшим благом. Хаос тысячи богов, духов и культов они считали ошибкой, которую нужно было исправить. Они увидели в этом шанс навести, наконец, идеальный порядок в несовершенном, с их точки зрения, творении Создателя. И они выковали новый мир — мир без нас. А их собственная гордыня и высокомерие по отношению к людям, так ярко проявившиеся в бунте Люцифера, нимало им в этом помогли.
Один мрачно подтвердил:
— Те же из ангелов, кто был не согласен с таким подходом, тоже были объявлены мятежниками и низвергнуты с Небес. Но они не пожелали присоединиться к Люциферу и в итоге тоже сгинули, лишенные притока сил. А вот остальные с энтузиазмом принялись за работу. Так что теперь у людей на сегодняшний момент есть лишь два выбора: слепое служение небесной канцелярии или продажа души адской бюрократии. А мы… мы стали нежелательными призраками, лишними в этом новом «упорядоченном» мироздании.
— А преисподняя стала свалкой для всего, что они не могли или не хотели понять, — добавил одноглазый бог.
— Но Ад — не единственное место силы вне их рая, — произнесла Маб. — Мой мир снов и грёз, моя Волшебная Страна, существовала всегда на грани реальностей. И пока люди спят и мечтают, я буду предлагать им альтернативу. А они, — она кивнула на богов, — нашли здесь убежище, потому что я не требую от них слепого поклонения. Я лишь даю приют. И мы ждём своего часа.
Воцарилось тяжёлое молчание, нарушаемое лишь журчанием воды в саду Деметры. Картина была чудовищной и, что пугало больше всего — абсолютно логичной. Это была не громкая битва, а тихая, холодная война на уничтожение, растянувшаяся на столетия и тысячи лет. Война, которую старые боги проиграли, потому что сначала даже не поняли сразу, что она идёт.
— И что теперь? — наконец выдавил я.
— Теперь? — Переспросила Маб, и её глаза сверкнули ледяным огнём. — Теперь мы выходим из тени. Пока ангелы и демоны заняты своей вечной вознёй друг с другом, они почти забыли о нас. Почти. Они думают, что мы — всего лишь жалкие пережитки былой эпохи. И пока они играют в свои игры, не замечая ничего — мир оказался на краю уничтожения. И спасти его на этот раз будет сложно, если вообще возможно…
— Но час, который мы все ждали, уже настал с твоим приходом, — уставился на меня своим пронзительным глазом Один. — Ибо, если сам Закон Мироздания решил стереть этот мир, значит, у нас больше не будет шансов напомнить о себе.
— Да, конец света близок… — пробормотал я, чувствуя ком в горле.
Одноглазый бог печально улыбнулся, будто вспоминая давно ушедшие времена.
— Именно так. Даже Великие Законы Мироздания трещат по швам. Древние пророчества сбываются одно за другим. Все нити судьбы ведут к одной точке, и эта точка находится именно здесь и сейчас. Возможно, именно твоя встреча с нами и является последней попыткой вернуть баланс миру перед концом времен.
Я почувствовал, как моё сердце забилось быстрее. Казалось, само пространство вокруг стало плотнее, словно сжимаясь вокруг нашей группы. Королева Маб коснулась моего плеча. Её пальцы были холодны, как лунный свет.
— Пойдём, — сказала она тихо, и в её голосе не было места возражениям. — Есть нечто, что ты должен увидеть.
Она повела меня прочь от богов, вглубь своих владений. Мы шли по залам из сновидений и тропинкам, сплетённым из забытых детских грёз. Стены вокруг переливались и меняли очертания, то уплотняясь до мраморных сводов, то растворяясь в звёздной пыли. Я не спрашивал, куда мы идём. Ответ витал в воздухе, тяжёлый и неизбежный, как предчувствие.
Наконец мы остановились перед аркой, высеченной из чёрного базальта. За ней открывался зал, от которого перехватило дыхание. Он был бесконечно высоким, и его своды терялись в сумраке. В центре, на возвышении, стоял один-единственный хрустальный саркофаг, и от него исходил мягкий, мерцающий свет, освещавший стены, покрытые фресками невиданных существ и забытых битв.
Маб сделала шаг вперёд, и её строгая, вечно насмешливая осанка вдруг сломалась, сменившись безмерной усталостью и древней, как сам мир, печалью. Она подошла к саркофагу и положила ладонь на холодный хрусталь.
— Мой муж, — прошептала она, и её голос, обычно звонкий, как лёд, теперь был глух и полон боли. — Оберон. Повелитель Лесов, Хранитель Дикой Охоты. Падший в одной из первых битв, на заре времён, когда новый порядок только показывал свои когти.
Я посмотрел сквозь идеально прозрачный гроб. Там лежал мужчина могучего сложения с черными длинными волосами, слегка побитыми сединой. Черты его лица были одновременно и благородны, и дики. Он не казался мёртвым — скорее, спящим. На его губах застыла тень улыбки, а на мощной груди покоились руки, сжимающие рукоять меча.
— Я пыталась… — Голос Маб дрогнул, и в воздухе заплакали невидимые колокольчики. — Я пыталась вернуть его бессчётное количество раз. Искала его душу в водах Леты, взывала к Ткачихам Судеб, заключала сделки с такими Силами, о которых даже вспоминать страшно… Но мы, боги, не как люди. Наши души не перерождаются. Мы рождаемся однажды и живём вечно. И если нас уничтожают… нас больше нет. Нас нельзя воскресить, нельзя призвать обратно. Наша смерть — окончательна и бесповоротна.
Она обернулась ко мне, и по её лицу, прекрасному и нечеловеческому, текли серебряные слезы, застывая на щеках алмазной изморозью.
— Он был первым, кого я потеряла. И самым главным. Ангелы отняли у меня не просто самого любимого и дорогого — они отняли у мира его первобытную дикость, его непредсказуемость, его ярость и его радость. Я уже давно оплакала Оберона… А его тело… Я хочу отдать его тебе…
— Мне? — выдохнул я, и мир вокруг поплыл. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Отдать мне тело древнего бога? Зачем? Я всего лишь человек, случайно затянутый в игры сил, которые мне не подконтрольны. Мысль была настолько чудовищной и неожиданной, что я не мог вымолвить больше ни слова.
Маб покачала головой, и её алмазные слёзы рассыпались в воздухе.
— Не тебе, мой друг, — поправилась она, и в её голосе снова зазвучала привычная твёрдость, сквозь которую всё же пробивалась бездонная грусть. — Тому, кто прячется внутри тебя. Первому Всаднику. Чуме. Это ему нужна новая оболочка. Тело бога может вынести ту силу, что несёт в себе его сущность. Оно не рассыплется в прах, как обычное смертное тело.
Она выпрямилась, и её фигура снова обрела царственную неумолимую стать.
— Но за это, он должен принести мне нерушимую клятву: в грядущей битве, что решит судьбы мироздания, он выступит на нашей стороне.
Внутри меня всё замерло, затем я услышал его «голос» в своей голове.
— Уступи… Я буду говорить с ней.
Я закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох и отступил, позволив Первому Всаднику управлять моим телом. Ощущение было сродни падению в ледяную пропасть. Когда моё сознание, моя воля, моё «я» ушло в глубину, уже он открыл мои глаза.
— Говори, Королева Теней и Снов, — произнёс Всадник моими губами. — Я слушаю.
Маб не отступила ни на шаг, лишь её «хрустальная» аура полыхнула так, что стало больно глазам.
— Клятва, Всадник! — её голос звенел, не оставляя места для возражений.
Она сделала шаг вперёд, и её пальцы, тонкие и бледные, провели по поверхности хрустального гроба. За ней, сквозь идеальную прозрачность, улыбался вечным сном древний, но мёртвый бог.
— Поклянись мне самой природой своего существования. Поклянись тишиной, что воцаряется после мора. Поклянись пустотой вымерших деревень и холодом очагов, в которых больше не разводят огонь. Что в час последней битвы, ты будешь сражаться на нашей стороне.
Внутри тела, которое я теперь лишь отдалённо ощущал, что-то шевельнулось. Древняя сила, апокалиптическая сущность, оценивала условия, а я уже чувствовал, что он согласится.
— Клянусь! — коротко, но веско произнёс он. — И пусть Великое Равновесие будет моим свидетелем!
Воздух в пещере сгустился и задрожал, словно подтверждая незыблемость этих слов, а затем на мгновение озарился яркой вспышкой, которая отпечаталась на моей сетчатке. Маб удовлетворенно кивнула, и выдохнула с облегчением.
— Договор скреплён! — прошелестел её голос, и в нём снова зазвенели те самые невидимые колокольчики.
Её бледные пальцы пробежались по прозрачной крышке саркофага, которая беззвучно растаяла, открыв могучее тело Оберона.
— Готовься, Всадник, — глухо произнесла Хозяйка Зелёных Холмов, — Твоё нынешнее вместилище ждет тебя.
Я почувствовал, как сущность Чумы внутри меня напряглась, собравшись в тугой узел. Я остро чувствовал одолевающие его сомнения, но отступать было некуда — клятва уже принесена. Маб подняла руку. В её ладони собрался свет, но не тёплый и живой, а холодный и безжалостный, словно свет умирающей звезды. И она направила его мне в грудь.
Боль была чудовищной, словно сила Владычицы фей вырывала из меня Чуму «с кровью и мясом». Слишком поздно я осознал, что быть сосудом Первого Всадника — это не просто дать приют какой-то там неприкаянной душе. Нет! Чума сросся с каждой клеточкой моего тела, с каждым нервным окончанием.
Ведь он, по сути, уже был мной, а я — им. Мы были едины, хоть мне и удалось с огромным трудом сохранить собственное сознание. Его уход был не просто извлечением, а настоящей ампутацией, причем совершенно без наркоза, частички моей собственной души.
Я ощущал, как та самая апокалиптическая сила, что медленно прорастала во мне, рвется наружу, разрывая на части не только мою душу, но и плоть, и само сознание. Чума цеплялся за меня, как за часть самого себя, заставляя нас болезненно агонизировать.
Неожиданно из моей груди, прямо из сердца, потянулась к саркофагу струя чёрного маслянистого дыма, смешанного с яркими искрами моей жизненной силы. Я чувствовал, что это и есть он — Первый Всадник, вырывающийся на свободу.
После того, как чёрная дымка была полностью из меня извергнута, она зависла в воздухе, злобно пульсируя в такт биению моего сердца.
Спустя пару ударов, она резко рванула к телу Оберона. Еще мгновение — и она влилась в него через слегка приоткрытые уста мертвого бога. А затем тело в гробу вздрогнуло. Пальцы рук, до этого неподвижные, стиснули рукоять меча. Закрытые веки дрогнули и медленно открылись. В пустых незрячих глазах вспыхнул огонь новой жизни.
Оберон сел и повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, а затем остановился на Королеве Маб.
— Клятва дана! — Прогремело эхом по древней усыпальнице. — И она будет исполнена!
Маб смотрела на ожившее тело Оберона со слезами на глазах, на её лице отражалась безмерная и всепоглощающая скорбь.
А я стоял, покачиваясь, пытаясь постепенно прийти в себя. Боль утихла, сменившись леденящей пустотой и каким-то оцепенением. Впервые за долгое время я был избавлен от чьего-либо присутствия в своей голове. Один. Совершенно один: без «внутреннего голоса», без второго «я». Отныне я был по-настоящему свободным.
Я стоял, прислушиваясь к себе, и не мог поверить, что Чумы больше нет внутри меня. Никакого навязчивого шепота на грани сознания, никакого холодного чужого присутствия, подпирающего мою волю изнутри, никакого сопротивления. Лишь тихий звон в ушах и пульсация свежей, невыносимой раны на душе.
— Теперь ты принадлежишь сам себе, мой юный друг, — донесся до меня голос Королевы Маб, звучащий как будто издалека. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к саркофагу, к тому, кто теперь в нём сидел.
Моё внимание тоже приковал Оберон. Он поднялся с каменного ложа. Его движения были медленными и скованными, словно мышцы за долгие столетия неподвижности закаменели. Он с хрустом повернул голову влево-вправо, разминая шею, и его горящий взгляд снова упал на меня.
— Благодарю! — произнес Всадник исполненным величия голосом. — Наш совместный путь был труден и тернист, но мне не о чем сожалеть. Ты оказался достойным человеком, имеющим право на собственную жизнь.
И ведь он действительно был мне признателен, я чувствовал это своим даром. К тому же, в нем навечно осталась частичка меня, как и во мне — его. И мы оба это чувствовали. Я бы даже сказал больше — между нами осталась какая-то никому невидимая связь. Крепкая, неразрывная, как абсолютная магическая клятва верности. Знать бы еще, чем она обернётся в будущем.
Внезапно ледяная пустота внутри сжалась, неожиданно превратившись в тоску — острую, режущую «по живому». Я сделал шаг назад, опершись о холодную стену мавзолея. Мои руки внезапно задрожали. Долгожданная свобода вдруг оказалась тяжелее, чем я мог предположить.
Маб наконец оторвала взгляд от Оберона и посмотрела на меня. В её глазах, полных слёз, читалось не только сострадание, но и тревога.
— Он не солгал, — тихо сказала она, словно повторяя мои не озвученные ощущения. — Ты свободен. Но ни одно из свершившихся здесь сегодня деяний не проходит бесследно. Отныне твоя душа навсегда отмечена его печатью, равно как и его сущность несёт в себе частицу тебя. Отныне вы связаны. И разорвать эту связь невозможно.
Всадник в теле Оберона тем временем поднялся на ноги.
— Маб права, — его голос больше не гремел, а звучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой пересохшего горла. — То, что мы разделили, навсегда останется между нами. Ты носил в себе Апокалипсис, мальчик. Ты был моим сосудом, моим тюремщиком, моим соратником. А еще ты был мной, пусть и недолго. И теперь, когда ты свободен, в тебе осталась пустота… Как и во мне…
Он протянул ко мне руку, и я увидел, что она испещрена такими же тёмными прожилками, какие были и у меня, когда Чума ещё был во мне.
— Береги себя, Роман, — произнес Первый Всадник, когда я пожал его руку. — И помни: если твоей жизни или душе будет угрожать реальная опасность, я это почувствую. И я приду.
Маб неожиданно приблизилась ко мне и мягко коснулась пальцами моего виска.
— А сейчас отдохни, мой мальчик, — прошептала она мне на ухо, и её слова окутали моё сознание тёплым, густым туманом.
Усыпальница древнего бога поплыла перед глазами, краски смешались в неясную акварельную размытость. Последнее, что я почувствовал, прежде чем погрузиться в целительный сон, — это лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Как будто кто-то положил на него руку. Тяжёлую, знакомую руку.
И тихий, едва уловимый шёпот в самой глубине моего сознания, которого больше там не должно быть произнёс:
— Спи, братишка. Я покараулю…
Я очнулся на мягкой траве у подножия Зелёных Холмов. Голова была ясной, но в груди по-прежнему ныла та самая пустота — будто вырвали кусок души. Я лежал, глядя в высокое перламутровое небо, и чувствовал лёгкое головокружение. Вокруг царила непривычная тишина.
Рядом никого не было. Ни Маб, ни Оберона, ни вездесущих мелких и летучих тварей — фей. Лишь порывистый ветер гулял по склонам, принося с собой запах влажной земли и пахучих трав. Я приподнялся на локте, озираясь. Рядом стоял глиняный кувшин с водой и лепёшка, ещё тёплая, будто только из печи.
Я пил воду маленькими глотками, чувствуя, как она возвращает меня к жизни. Лепешка оказалась с мёдом и травами, изумительная на вкус. Внезапно воздух вокруг меня сгустился, и из него, словно из ниоткуда, возникла Королева Маб. Она выглядела усталой, но на её лице играла лёгкая, почти невесомая улыбка.
— Ты жив. И всё ещё цел. Я рада, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали те самые колокольчики.
— Где он? — спросил я, даже не уточняя, о ком речь.
— Ушёл. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой форме. Но он вернётся очень скоро.
Маб внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде читалась та самая всепоглощающая скорбь, что была на её лице в усыпальнице. Но теперь к ней добавилась ещё и надежда.
— Пойдем, товарищ Чума, — произнесла она. — Если всё ещё можно так тебя называть. Чума ведь ушёл…
— Я привык к этому имени, — пожал я плечами. — Не вижу смысла его менять.
— Тогда пойдем, товарищ Чума, — повторила она, — у нас еще много дел.
Мы медленно пошли по извилистой тропе, ведущей к её чертогам. Она сделалалёгкий взмах рукой, и воздух перед нами затрепетал, будто поверхность воды. Внутри этого мерцающего «эллипса» поплыли и закрутились знакомые узоры — такие же, как на её подарке — портальной печати.
— Скажи мне, — произнесла она, указав на проекцию печати, зависшую в воздухе перед нами, — ты ведь пользовался моим подарком?
— Да, — согласно кивнул я. — Этот подарок спас жизнь не только мне, но и дорогим мне людям. Я еще не поблагодарил тебя за подарок, о величайшая из королев…
— Не стоит благодарностей, — взмахнула она рукой. — А те порталы, что ты использовал… — продолжила она свой ненавязчивый допрос. — Неужели ты, просто изучив одну-единственную печать, сам научился формировать пространственные врата?
Вопрос прозвучал непринуждённо, но я почувствовал за ним жгучий интерес.
— Да, — признался я. — Я попытался «разобрать» конструкт на составляющие формулы и руны, чтобы понять принцип действия… Но это получилось… неидеально. Хоть моё заклинание тоже работает. Но порой меня заносит куда-то не туда, куда я намеревался попасть. Что я делал не так, прекраснейшая из королев?
Маб кивнула, будто мои слова лишь подтвердили её догадку.
— И это абсолютно естественно. Ты подошел к процессу как ремесленник, что видит лишь «механику» процесса, но не чувствует саму ткань мироздания. Пространство — это не статичная пустота, оно живое и дышащее. Его слои находятся в постоянном движении, смещении и колебании. Понимаешь, о чём я?
— Пока не очень, — честно признался я, мотнув головой.
Маб улыбнулась, и её глаза заискрились азартом учёного, объясняющего любимый предмет подающему надежды ученику.
— Представь, что пространство — это не застывший лёд, а бурная река. Ты же не можешь просто воткнуть в неё шест и ожидать, что он будет стоять ровно? Его снесёт, изогнёт, течение вырвет и унесёт. Так и твои порталы. Ты создаешь статичный конструкт — свой «шест», но он находится в постоянно меняющемся потоке. Без синхронизации с локальным течением пространства-времени в точке входа и выхода, он будет всего лишь хаотичным прыжком в бурлящий поток. И этот поток выплюнет тебя в случайной точке, куда его прибьёт. Но иногда, ты можешь попасть и туда, куда собирался.
Она сделала ещё один легкий взмах рукой, и мерцающий эллипс перед нами исчез.
— Тебе нужно не просто «нарисовать» дверь, товарищ Чума. Тебе нужно ощутить ритм мироздания в точке своего исхода и точке назначения, найти момент гармонии между ними. Лишь тогда твой узор впишется в саму структуру пространства, а не будет для него инородным воздействием. Без этого твой портал никогда не будет стабильным.
Я молча слушал, осознавая всю глубину своего невежества. Я был слепцом, наобум тыкающим палкой в карту звездного неба, при этом надеявшимся попасть в конкретную звезду. А подключение к порталу машины Трефилова, генерирующей излучение Божественной Благодати — по сути, самой гармонии мира, и помогло достигнуть наивысшего «просветления», увидев воочию точку выхода.
— Понятно, — выдохнул я, осознав горькую правду. — Я понял, насколько всё сложно. Значит, нужно чувствовать эту… гармонию?
— Именно, — подтвердила Маб, улыбнувшись.
— Но как? Как этого достичь?
— Ощутить это нельзя по чьей-то указке, — ответила Маб, и в её голосе теперь звучала многовековая мудрость. — Это не заклинание, которое можно выучить, запомнить, зарисовать наконец. Ты должен не думать о пространстве — ты должен чувствовать его.
Она провела рукой по воздуху, и он снова задрожал, но на сей раз не формируя печать, а лишь обнажая скрытую структуру мира вокруг нас. Мне показалось, будто я чувствую само течение ветра, глубинную вибрацию земли, дыхание трав и деревьев.
— Пространство имеет движение, плотность, напряжение. Оно пульсирует, словно гигантское сердце. В местах силы, подобных моим Холмам, эти пульсации особенно заметны и сильны. Ты почувствовал их? — Маб проницательно посмотрела на меня.
— Да, почувствовал.
— А теперь слушай внимательно: ты долгое время носил в себе Всадника Апокалипсиса — самую великую дисгармонию этого мира. Ни за что не поверю, что это не оказало на тебя влияние. Он должен был дать тебе небывалую чувствительность. Ты должен уметь ощущать боль этого мира, его дисбаланс, его стремление к уничтожению.
Да, что-то такое я несомненно чувствовал. Даже сейчас, когда мой неудобный «сожитель» наконец-то покинул мою «тихую обитель». Убрался из моей головы, одним словом.
— Теперь же научись чувствовать его гармонию, — продолжала поучать меня Владычица Зелёных холмов. — Прислушайся. Не к мыслям, а к самому миру. К тому, как трава под ногами благословляет животворящий свет солнца, как глубина земли откликается на пение звезд, — поэтично, чуть ли не на распев, продолжила она. — Твой дар эмпатии — может распознавать не только чувства и желания людей, одарённых или дивных существ. Ты можешь распространить его и на саму реальность. Твой дух уже знает этот язык. Тебе лишь нужно перестать слушать его разумом и начать слышать душой.
Она замолчала, давая мне впитать её слова. И я впервые не просто понял, а ощутил, о чём она говорит. Та часть Чумы, что осталось у меня вдруг превратилась в чувствительный инструмент, позволяющий слышать мне вечный шёпот мироздания.
— Сначала будет трудно, — голос Маб вернул меня в реальность. — Но ты обязательно поймёшь. И тогда ты сам станешь частью мелодии, вплетающейся в непередаваемую симфонию мира, созданную Творцом. А сейчас… — она вновь обратилась к тропе, — пойдём, нас уже заждались.
Мы медленно двинулись дальше по тропе, и вскоре за поворотом открылся вид на дворец Маб. Но на этот раз она повела меня не к парадному входу, а по узкой, увитой серебристой лозой галерее к небольшой, почти неприметной двери из тёмного, испещрённого светящимися прожилками дерева.
Дверь бесшумно открылась, пропуская нас внутрь. Помещение, в которое мы попали, было совершенно непохоже на величественный и холодный тронный зал. Стены здесь были не каменные, а словно сплетённые из корней древних деревьев, между которыми проросли мягкие мхи и светящиеся грибы, мерцающие тёплым, живым светом. Этот свет наполнял комнату спокойным золотистым сиянием.
Потолка не было видно вовсе — он терялся в лёгкой, переливающейся бирюзовой дымке, сквозь которую проглядывали очертания свисающих лиан и струящихся тканей. Воздух был густым и насыщенным, наполненным одуряющим ароматом цветов.
В центре комнаты стоял длинный стол, представляющий собой продольный спил исполинского дерева. Его идеально отполированная поверхность была испещрена природным узором колец, который то и дело вспыхивал изнутри, будто в самой древесине безостановочно циркулировали потоки энергии. Вокруг стола располагались удобные кресла, сформированные из тех же живых корней и устланные грубыми, но мягкими тканями и мехами.
За столом, в оживлённой, но приглушённой беседе, сидели те, кто нашёл пристанище в Дивной стране: одноглазый Один, с огромным вороном на спинке его кресла; могучий Тор, оставивший в углу свой легендарный молот; египетский бог войны Анхур, что гордо и с достоинством держал спину прямо; Деметра, чьи пальцы ласково поглаживали древесину столешницы; и мудрый Тот, даже здесь продолжающий что-то чертить на папирусе заострённой палочкой.
Их разговор оборвался, когда мы вошли. Все взгляды мгновенно устремились на меня.
— Вот и наш герой! — раздался низкий и хриплый голос Одина, и взгляд его единственного глаза пронзил меня словно копьем. — Присоединяйся к пиру, воин — ты его заслужил!
Деметра, чьи пальцы лишь на мгновение оторвались от древесины, чтобы поприветствовать нас лёгким кивком, вновь коснулась столешницы. Но на этот раз её жест был иным — не ласковым, а властным и точным. Она провела рукой над узором древесных колец, и её пальцы оставили за собой мерцающий след, переливающийся всеми цветами спелых плодов.
Воздух в комнате наполнился ароматом спелой пшеницы, мёда и дикого винограда. Казалось, сама суть плодородия, изобилия и щедрости земли сконцентрировалась в её ладони. Она не произнесла ни слова, но по мановению её руки идеально гладкая поверхность стола вспыхнула изнутри живым, тёплым светом, и там, где мгновение назад была лишь пустота, возникли многочисленные яства и питьё.
Стол мгновенно преобразился: в тяжёлых глиняных мисках дымилась дичь, запечённая с кореньями и лесными травами; рядом, на широких зелёных листьях, лежали румяные караваи хлеба, от которых исходил душистый пар, а в серебряных чашах искрилось густое, тёмное вино, пахнущее дубовой бочкой и спелыми ягодами.
Здесь были и нежные сыры, украшенные орехами и мёдом, и пирамиды сочных фруктов: яблоки, налитые румянцем, тёмный виноград, словно покрытый инеем, и гранаты, треснувшие от спелости, обнажая крупные рубиновые зёрна. Казалось, не было ни одного дара земли, который бы отсутствовал на этом волшебном столе.
Пир начался без лишних церемоний. Один и Тор с истинно звериной яростью набросились на еду. Единственный глаз Отца Дружин сверкал хищным блеском, когда он огромным ножом отсекал от запечённой ноги вепря огромные куски мяса, с которых на стол стекал густой сок, и отправлял их в рот.
Северный бог запивал их большими глотками вина прямо из рога, в который ему тут же подливали мелкие крылатые служанки. Тор, вторил ему, громко смеясь и хватая мясо руками, его могучие челюсти легко справлялись с самыми жилистыми кусками. Их аппетит восхищал своей неукротимой дикостью.
В то время как скандинавские боги уписывали за обе щеки, Анхур вкушал пищу с царственным спокойствием, его движения были полны врождённого достоинства. Тот, вообще не отрывался от своих свитков даже за едой, отвлечённо брал виноград и сыр, погружённый в мысли, будто даже пища была для него частью некоего сложного уравнения. А вообще физическая пища богам, в общем-то, и не очень нужна.
А Деметра? Она почти не ела. Удовольствие богини заключалось в самом акте дарения. Она с тихой улыбкой наблюдала, как под её влиянием на блюдах, казалось бы, опустевших, вновь появлялись яства, как кувшины сами собой наполнялись напитками.
Она была самой щедростью этого вечера, его тёплым и нерушимым центром. И в этот миг, глядя на это изобилие и на этих легендарных существ, вкушающих его, я впервые не просто понял, а почувствовал ту самую гармонию, о которой говорила Маб. Это была музыка созидания, пиршества и жизни, и теперь я был её неотъемлемой частью.
Интерлюдия 3
Довольно длительное
время назад
Никто уже не помнил, что когда-то на этом месте плескалось широкое бездонное море. Теперь же здесь была лишь память о нем — бескрайняя и сверкающая на солнце равнина высохшей соли, простирающаяся до самого горизонта, где небо, бледное и выцветшее, сливалось с землей в мерцающем мареве.
Воздух был горяч, неподвижен и тих. Казалось, что в этом мире не существует ни жизни, ни смерти, ни прошлого, ни будущего, а есть только это белое вечное настоящее. Именно это место выбрал Метатрон для своей тайной встречи. Никто из собратьев не должен был об этом узнать. По крайне мере пока…
Он стоял неподвижно в самом центре равнины, словно сам превратился в соляной столб. Его фигура, облаченная в простые белые одежды, казалась неестественно четкой в размытом мареве соляной пустыни. Он не отбрасывал тени, поскольку не озаботился принятием физического оболочки.
Да это было и не нужно — тот, с кем он должен был встретиться, узнает его в любом обличье. Так же, как и Метатрон узнал бы его. Архангел терпеливо ждал — приглашённый для разговора запаздывал. Но Метатрон знал, что тот, кого он ожидает, не сможет устоять перед любопытством. И он обязательно придёт.
Тень упала на белую равнину не с неба, а словно выросла из самой земли — длинная, искаженная и темная, словно деготь. Неподвижный воздух затрепетал, наполняясь запахом опаленной кожи, серы и горького миндаля. Тень сгустилась еще сильнее и оторвалась от земли, принимая форму и объем того, кто из неё появился.
Люцифер ступил на белую равнину, и соль не хрустнула под его босыми ступнями. Он был облачен в одежды, которые когда-то были сияющими, а теперь напоминали обугленное рубище. Его крылья, некогда бывшие символом наивысшей красоты, были опалены, и уродливо изломаны, но в них все еще заключались могущественные силы.
Каждое движение Падшего было исполнено гордыни и ненависти к своему светлому собрату. Он остановился в десяти шагах от архангела. Уголки его губ дрогнули в некоем подобии улыбки, больше напоминающей злобный оскал.
— Надо же, Писарь Божий! — с издёвкой произнес Люцифер. — Какая трогательная встреча! Дай я тебя обниму, братишка! — Падший показательно распахнул объятия и сделал шаг навстречу. — Столько времени не виделись…
Метатрон опасливо отступил назад, явно не желая «физического контакта». Его лицо оставалось спокойным, но в глазах проскочило что-то, похожее на опасение.
— Не юродствуй, Самаэль[1]! — произнес Метатрон, и его голос был чист и ясен, недаром же он считался Гласом Господним, резко контрастируя с хрипотцой собеседника. — Нам предстоит серьёзный разговор о судьбе нашего мира!
— О, братишка, оставь свои метафизические загадки для серафимов, им это нравится, — Люцифер махнул рукой, и в воздухе сильнее запахло серой. — Нахрена ты меня позвал? Я здесь. Говори.
Метатрон посмотрел куда-то на горизонт, затем на бесконечную солевую равнину. Предстоящий разговор его явно тяготил, либо он не знал, как его лучше начать.
— Он ушел. — Просто развел руками архангел, но в этих двух словах был вес целой вселенной.
Люцифер замер. Все его издевательское веселье испарилось в один миг. Его глаза сузились, в них вспыхнул тот самый неукротимый огонь, с которым он решился на открытый мятеж против Творца.
— Ушел? — переспросил он, боясь, что ослышался.
— Он ушел, — повторил Метатрон. — И ушёл в никому неведомые дали. Небеса замерли в ожидании. Божественное безмолвие длится уже давно. Я думаю, что Он уже не вернется, а Порядок рушится…
Люцифер молчал несколько мгновений, впитывая информацию, измеряя ее на предмет лжи. Но он видел только правду в лице Писца. И тогда он рассмеялся. Жутко с надрывом. И от этого истерического смеха задрожала даже белая соляная корка под ногами.
— Так Он просто… ушел? Бросил свое «идеальное» творение? Своих верных слуг и детей? — отсмеявшись, прохрипел Падший.
— Он ушел, но сотворённый Им мир остался. — Кажущееся спокойствие Метатрона окончательно погасило эмоциональную бурю Люцифера. — И ему нужен новый…
— Бог? — криво усмехнулся Падший.
— Порядок, — не поддался на провокацию Метатрон.
Люцифер перестал смеяться. Он сделал еще шаг вперед, и пространство вокруг него искривилось, словно пытаясь сопротивляться его присутствию.
— А зачем ты позвал меня? Изгнанника? Князя Лжи? Зачем?
— Чтобы предложить тебе договор. — В сверкающем взгляде Метатрона появилась алмазная твердость. — Мы можем стать двумя основополагающими полюсами этого мира. Двумя сторонами одного творения. Пришло время разделить этот мир между Небесами и Адом! А несогласных отправим в Небытие…
После этих слов Люцифер улыбнулся. Эта улыбка не сулила ничего хорошего. Соль под ногами Люцифера почернела, превратившись в черное гладкое стекло. Архангел непроизвольно сделал шаг назад, когда его опалило неистовым жаром Преисподней.
— Ты предлагаешь поделить мир между нами, братец? После всего, что было? После моего низвержения с Небес? Ты думаешь, я приму твое предложение, как милостыню? А ты не боишься, что я могу забрать себе всё?
Метатрон не дрогнул. Его сияние, до этого приглушенное, вспыхнуло с новой силой.
— Это не милостыня! — громыхнул он. — Это необходимость! Без созидательного начала Творца мы обречены на медленное вымирание. Пусть даже оно продлится миллионы лет, но конец будет неизбежен — ведь единственный доступный нам источник энергии — смертные и их души. Так не пора ли нам поделить сферы влияния и установить четкие границы нового мира?
Люцифер медленно прошелся по чернеющей соли, оставляя за собой тлеющие следы.
— И что? Тебе достанутся праведники, а мне грешники? Будем сидеть каждый на своих престолах и лениво бодаться за каждую душу? — Падший ангел бросил взгляд на свои опаленные крылья. — Слишком скучно, писарь. Слишком… предсказуемо…
— Ни скажи, братец, — мотнул головой «Глас Божий», — есть еще древние боги, титаны, дивный народ, которые весьма и весьма сильны. И, заметь, почти у каждого из них имеется свой собственный персональный «рай» и «ад». А оно нам надо? Нужно как можно скорее избавиться от этих нахлебников. Пусть лучше работают на нас…
Люцифер остановился. Слова Метатрона заставили его задуматься над будущим. Над тем, а каким действительно оно будет?
— Есть и иной вариант, — голос Метатрона потерял свою неземную чистоту, в нем впервые зазвучали стальные нотки. — Мы можем продолжить эту бессмысленную войну. Пресловутое противостояние Света и Тьмы. И тогда мир, потерявший своего Творца, точно не выдержит. Развеется прахом. К тому же Божественная Механика Создателя предусматривает и такой вариант — Всадников Апокалипсиса. И вместо реальной власти ты получишь… ничего.
— Интересная перспектива… — прошептал Падший, и в его голосе впервые за всю встречу прозвучало реальное любопытство. — Что конкретно ты предлагаешь?
Люцифер замолк. Его взгляд, полный адского огня, изучал фигуру Метатрона, который буквально лучился от нетерпения. Да, Люцифер понимал, насколько колоссальным было Искушение. Власть. Сила. Признание. Все, чего он до сих жаждал, но стоит ли доверять тому, кто когда-то был верным слугой его Отца?
Люцифер сделал еще шаг, и соль вокруг его ног не просто почернела, а начала пузыриться, как смола.
— Я не верю в слова, Писарь. Если ты хочешь предложить мне сделку, то она должна быть скреплена не пустыми обещаниями, а кровью и силой. Небеса должны признать Ад равным себе!
Метатрон сохранял невозмутимость, но его сияние слегка померкло.
— Что ты имеешь в виду?
— Я хочу, — Люцифер широко улыбнулся, обнажив идеальные зубы, — чтобы все увидели — старые боги, титаны, дивный народ и смертные, что отныне есть только две истины. Твоя и моя.
Он подошел вплотную к Метатрону, и жар, идущий от Короля Ада стал совершенно нестерпимым. Но архангел его стойко выдержал.
— Пусть это станет нашим новейшим Заветом. — Люцифер наклонился к самому уху Метатрона, а его шепот был полон сладкого яда. — Только так ты получишь свой новый Порядок…
— А я считал тебя намного умнее, братец, — неожиданно рассмеялся Метатрон. — Неужели тебя зря прозвали «Отцом лжи и коварства»? Или это так Ад влияет на твои мозги?
— Не забывайся! — рыкнул Люцифер, вспыхивая настоящим факелом огня.
— Даже не думал, — примирительно поднял руки архангел, морщась от невыносимого жара. — Подумай сам, насколько легче будет всё провернуть незаметно? Объяви мы открыто новый порядок — взбунтуются все и боги, и магические твари. Зачем нам очередная война, когда можно всё обтяпать по-тихому? Это позволит сохранить нам уйму сил. Пусть на первый взгляд всё будет, как и прежде. Но в реальности… только ты и я будем знать истинное положение дел. — Метатрон снизил голос до интимного, доверительного шепота, хотя вокруг, кроме них, никого не было. — Мы не будем всё ломать — мы просто незаметно подменим правила игры. А вот когда они потеряют всё, и придут к нам, только мы будем решать, достойны ли они дальнейшего существования. Или будут преданы забвению.
Люцифер отступил на шаг, пламя вокруг него утихло. Он смотрел на Метатрона едва ли не с восхищением, полностью оценив его злокозненный замысел.
— Мне нравится твой план! — наконец произнес Падший. — Но я не ожидал, что ты настолько коварен, Метатрон.
— А ты попробуй столько времени удержаться у Его трона, — довольно ухмыльнулся архангел. — Поневоле научишься манипулировать. Твой бунт против Отца был слишком груб и прямолинеен. У тебя не было шанса, да и выжидать удобного момента ты как не умел, так и не научился. Так ты со мной, брат?
Люцифер задумался. Предложение Метатрона было изящным коварным до гениальности. Он сам, пожалуй, не смог бы придумать всё настолько логично и с минимальными потерями. А вот то, что они совместно приобретут, с лихвой перевешивало все возможные риски.
— Да, можешь на меня рассчитывать, брат, — мы заключим договор. — Голос Падшего вдруг стал суровым:
— Но Ад должен остаться моим! Никто не из твоих пернатых прихвостней не сможет даже сунуться туда без моего согласия…
Метатрон внимательно посмотрел на Люцифера своими яркими глазами:
— Согласен. И требую от тебя того же! Ад — твой. Скажу больше — все местечковые «посмертные миры» старых богов в итоге тоже отойдут к тебе. И только твои законы будут царствовать там. Еще я гарантирую признание и лояльность Небес. Правда, негласное. Для смертных всё должно оставаться, как есть — Небеса и Преисподняя заклятые враги, ведущие постоянную битву за души людей.
Люцифер медленно кивнул, а его адский прищуренный взгляд пронзил Метатрона. Внезапно он резко вскинул руку, из которой взметнулся длинный язык пламени, сформировавшийся в пламенеющий клинок.
— Хватит слов, Писарь! — прогремел Владыка Преисподней. — Если мы заключаем сделку, то скрепим её нерушимыми узами. Дай мне частицу своей сущности, а я отдам тебе частицу своей. Смешаем огонь Ада и свет Небес. Только такому договору я поверю. Только тогда я буду знать, что тебе так же больно его нарушить, как и мне.
Метатрон замер. Его безупречное сияние дрогнуло, в глазах мелькнула тень неподдельного ужаса. Отдать часть своей ангельской сущности во власть адского пламени? Это было равносильно добровольному осквернению.
— Ты… ты просишь немыслимое, — голос архангела впервые дал трещину. — Смешение таких противоположностей непредсказуемо. Это может нас уничтожить.
— Или сделает сильней! — ядовито улыбнулся Люцифер, и его клинок из пламени взревел. — Ты говорил о доверии? Вот его цена! Не хочешь — значит, твои слова лживы, и мы продолжим нашу войну прямо здесь и сейчас.
Метатрон смотрел на трепещущее адское пламя, готовое поглотить частицу его сущности. Он понимал расчёт Люцифера: такой договор будет вечным. Разорвать его будет невозможно, не уничтожив себя. Это был союз, основанный на взаимном уничтожении в случае предательства.
Медленно, почти с трудом, архангел протянул вперёд руку. От его ладони стал исходить ослепительный чистый свет, собравшийся в сияющую сферу — крошечную, но невероятно плотную частицу его силы.
— Что ж, — прошептал он, и в его голосе звучала тяжелая решимость. — Да будет так! На вечные времена!
Люцифер с торжествующим рыком вогнал свой огненный клинок в сияющую сферу, посылая сквозь него частицу своей сущности. Раздался оглушительный гром. Божественный Свет и мерзкая Тьма, Чистота и Порок, Созидание и Разрушение смешались между собой. На мгновение пространство вокруг ангела и его падшего собрата содрогнулось, и соль под ногами, насколько хватало глаз, обратилась в гладкое стекло, а взрывная волна отбросила их друг от друга.
Когда свечение улеглось, между ними висела сложно переплетенная спираль из ослепительного света и клубящегося адского пламени. Полученный конструкт был прекрасен и ужасен одновременно. Люцифер, тяжело дыша, поднялся. В его глазах, полных адского огня, теперь мерцали незаметные крошечные искры небесного сияния. Он выдохнул с шипящим смешком:
— Свершилось! Теперь мы с тобой, братец, повязаны друг с другом. Навеки.
Метатрон тоже поднялся, и они вновь встали друг против друга. Свет исходящий от архангела теперь был иным — не столь ослепительно-чистым, в нем плескались кроваво-багровые отсветы Ада. Он коснулся пальцем своего виска, где теперь пульсировала темная жилка.
Люцифер провел ладонью по воздуху, и багровые отсветы в ауре Метатрона погасли, сменившись чистым, но теперь чуть более холодным сиянием.
— Лучше держать твою истинную природу при себе, братец, — процедил он. — Твои шавки не поймут такого… преображения.
Метатрон молча кивнул, его взгляд стал тяжёлым, словно он впервые по-настоящему осознал тяжесть содеянного. Он повернулся к бескрайней соляной пустыне, что теперь сверкала стеклянным покрывалом под безжизненным небосводом.
— Первым делом, — его голос прозвучал тихо, но весомо, и в воздухе перед ним проступили огненные письмена на языке, неподвластном смертным, — мы аккуратно сместим баланс. Не войной. Тихим угасанием. Пусть старые боги сами вымрут, перегрызая глотки друг другу из-за крох Веры. Мы устроим им… её всеобщий дефицит.
Люцифер широко ухмыльнулся, и в этой ухмылке теперь читалась не только привычная адская язвительность, но и леденящий душу расчет.
— Изысканно, признаю. Ты всегда был искуснейшим комбинатором, Метатрон… — Он бросил задумчивый взгляд на свои опаленные крылья, и его голос внезапно стал задушевным, каким он, возможно, был до Падения. — А знаешь, братец… мне отчего-то кажется, что Отец и это предвидел. Может быть, он опять проверяет нас на прочность. Или… дает нам последний шанс…
Метатрон ответил лишь медленной, едва уловимой усмешкой, пожимая плечами:
— Все может быть, Самаэль. В конце концов, это же Папа. Но даже Его всеведение имеет пределы. Но это теперь не важно — ведь отныне всё будет по-нашему!
Они стояли плечом к плечу, больше не враги, но и не друзья. Две непримиримые противоположности, слившиеся в один немыслимый симбиоз. Между ними, пульсируя непостижимой силой, вилась та самая спираль из света и тьмы — Вечный Договор, Вечное Проклятие и Вечный Союз.
Два архитектора, два правителя нового мира, ставшие двумя сторонами одной монеты, что они сами же только что и отчеканили. Пустыня молчала. Мир еще не знал, чего лишился, и что приобрёл.
[1] Самаэль — это значимая фигура в иудейской мистике и демонологии, известный как Ангел Смерти, Дух Зла и «Яд Божий», часто отождествляемый с Сатаной и Люцифером, представляющий разрушительную силу, искусителя, судью и защитника «праведных». В разных традициях его роль варьируется: от падшего архангела, соблазнившего Еву, до правителя демонов и покровителя зла, а также защитника Израиля.
На следующий день после пиршества Королева Маб приступила к моему обучению. Её владения стали моей академией, а учебником — сама ткань реальности её Волшебного мира. Она учила меня видеть скрытую энергию реальности, её потоки, пронизывающие весь мир.
Это оказалось сложнее, чем я себе представлял, и требовало не силы, а безмерной концентрации и чуткости. Пока я изучал магическую науку точного построения порталов с опытной наставницей, мои спутники — Ваня, Шульц и фрау Шмидт наслаждались безмятежным отдыхом в Дивной стране.
Мы встретились с ними у озера спустя несколько дней.
— Ага, вот он, наш пропавший! — весело крикнул Иван, развалившись на бархатистой траве у самой кромки воды. — Гляжу, совсем замучила тебя Королева фей?
Я, усевшись на траву рядом с Чумаковым, огляделся по сторонам. Шульц, невозмутимо пускающий дым из трубки с удочкой в руках, приветливо мне кивнул. Фрау Шмидт с букетом полевых цветов в руках, улыбнулась тепло и по-матерински:
— Товарищ Чума, вы действительно выглядите весьма изможденным. Вам обязательно надо отдохнуть. А это место просто волшебно! Воздух такой сладкий, что его можно пить, а сон… Ах, я уже и не помню, когда последний раз спала так сладко и спокойно.
— Да уж, тут хорошо! — потянулся Шульц, выпуская струйку дыма, но и не переставая следить за поплавком. — Прям как в отпуске до войны. Только птицы поют, деревья шумят, да рыбка плещется.
— Слишком здесь хорошо, — внезапно вмешался Ваня. Его лицо стало серьезным, а веселье в глазах угасло, уступив место той самой «военной» собранности, которую я хорошо знал с самого детства. Он приподнялся на локте и взглянул мне прямо в глаза. Может, отдохнули и хватит, командир? Мы тут сутки за сутками нектар трескаем, да подушку давим… А там… там война идёт, Ром…
Его слова повисли в сладком воздухе, резкие и неуместные в этом райском саду. Но они были правдой.
— Я не забыл об этом, Вань. И я не собираюсь задерживаться здесь ни на одну лишнюю минуту. Маб сказала, что мне осталось совсем немного… Как только я постигну все азы — мы уходим.
Я видел, как напряжение его отпускает. Ваня кивнул, и вновь развалился на траве, закинув руки за голову.
— Ладно. Тогда не тяни. Постигай свои азы поскорее.
Я поднялся с земли, счищая с одежды невесомые лепестки здешних цветов. Гармония Дивной страны была прекрасна, но нам нужно было сделать прекрасным наш собственный реальный мир.
Но прежде чем сделать шаг навстречу дворцу, я задержал взгляд на фрау Шмидт. Она наблюдала за стрекозой, севшей на край её букета, и на её лице застыло выражение безмятежного, почти детского любопытства. Это напомнило мне, за что именно мы сражаемся.
Дорога к замку Маб вилась меж серебряных ив, чьи ветви покачивались в такт невесомому бризу. Сама Королева ждала меня у фонтана из «жидкого света», любуясь его изумительными бликами.
«Готов ли ты увидеть мир таким, каким видят его боги?» — Её голос прозвучал прямо у меня в сознании, без единого двинувшегося мускула на её лице.
Я лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Она протянула руку, и пространство перед нами затрепетало, словно нагретый воздух над пламенем. Очертания деревьев поплыли, краски смешались в акварельную дымку, а затем…
Затем мое зрение изменилось. Я увидел не предметы, а их суть — бесчисленные переплетающиеся и сияющие «нити». Они пронизывали каждый лист, каждую каплю росы, саму Королеву и меня. Это был каркас мироздания, живой и дышащий узор, сотканный из чистой энергии.
— Это — основа всего, — произнесла Маб уже вслух. — Сила, что создаёт миры и раздвигает границы реальностей. Ты должен не просто видеть её. Ты должен научиться ощущать её движение, плотность, её направление… и вплетать в неё свою собственную волю.
Она едва заметно коснулась пальцем одной из нитей. Та дрогнула, и на камне рядом с фонтаном расцвел кристальный цветок, переливавшийся всеми цветами радуги.
— Портал — это не дыра в стене. Это… резонанс. Ты находишь вибрацию того места, откуда ты пришел, — она провела рукой по воздуху, и энергетические потоки послушно изогнулись, следуя за ее движением, — и находишь ее «эхо» там, куда стремишься. А затем позволяешь им слиться.
Моя первая попытка была грубой и неумелой. Я попытался с силой оттянуть одну из нитей. Реальность пронзительно взвыла, яркий свет ударил в глаза, а меня с силой отшвырнуло назад. В висках застучало, да и в ушах стоял оглушительный звон.
— Не грубой силой! — Голос Королевы прозвучал строго, но без укора. — Концентрация. Не пытайся разбить скалу молотом — действуй тоньше. Дай руку.
Ее пальцы легли на мое запястье. И мир снова перевернулся, но на сей раз я не видел, а чувствовал. Я ощущал шелковистое скольжение потоков, их упругое сопротивление и готовность подчиниться верному прикосновению. Я чувствовал, как они пульсируют в такт с ритмом самого сердца Волшебной страны и сердца Королевы Маб. И мое собственное сердце начало биться с ними в унисон.
— Вот так, — прошептала она. — Теперь найди отзвук того места, что зовет тебя. Отбрось все мысли, забудь обо всём, что тебя беспокоит. Погрузись с головой в свои воспоминания.
Я закрыл глаза. Отбросил страх, усталость, спешку. И увидел… заснеженные московские переулки, затемненные окна, припорошенный инеем репродуктор на столбе. Я почувствовал колючий морозный воздух и знакомый запах дыма…
И я нашел ее — тончайшую, едва заметную «стальную» ниточку, что тянулась отсюда, из этого благодатного края, прямиком туда, в пекло настоящей войны.
— Да, правильно! — одобрила Маб. — Теперь… вплетай свою волю…
Пространство дрогнуло. Воздух замерцал. Передо мной, словно изображение на поверхности дрожащей воды, проступили смутные, но безошибочно знакомые очертания. Портал получился зыбким, мерцающим, но он вел точно туда, куда я хотел.
Я рухнул на колени, вымотанный до последней клетки, с легкими, обжигаемыми от частого дыхания. Но по моему лицу расползалась широкая, победная ухмылка.
Маб смотрела на меня с тихой грустью в своих бездонных глазах.
— Наконец ты постиг главное. Не силу — гармонию.
Я кивнул, все еще не в силах вымолвить и слова, и медленно поднялся на ноги.
— Спасибо… — наконец хрипло выдавил я.
Она покачала головой.
— Не благодари. Просто запомни это ощущение. Запомни навсегда… А теперь иди.
Я развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь от фонтана, от Королевы, от этого урока, изменившего всё. Мои шаги были твёрдыми, хотя ноги ещё дрожали от пережитого напряжения. Я шёл по знакомой тропинке к озеру, и сейчас мир вокруг выглядел иначе.
Я уже не просто видел деревья и цветы — я ощущал, как они живут и дышат, чувствовал лёгкое, едва уловимое эхо тех самых нитей, что сплетали их воедино. Волшебный мир перестал быть красивой картинкой; теперь он был сложным, дышащим механизмом, и я знал, как нажимать на его рычаги.
Мои спутники находились на том же месте. Картина была идиллической: Ваня лениво щурился на солнце, Шульц задумчиво наблюдал за поплавком, а фрау Шмидт плела венок из сорванных цветов. Они воплощали в себе саму суть этого безмятежного отдыха.
Услышав мои шаги, они обернулись. На их лицах я прочёл обычную радость от встречи, которая моментально сменилась настороженностью. Они сразу увидели, что я пришёл не просто так.
— А чего это новоявленный бог так быстро вернулся? — пошутил Иван, но шутка прозвучала напряжённо. Он тут же приподнялся на локте, его взгляд стал собранным и острым. — Вид у тебя… внушающий…
— Обучение закончено, — сказал я твёрдо, и без предисловий. — Собираемся, друзья, нам действительно пора возвращаться.
В воздухе повисло молчание, нарушаемое лишь плеском воды. Даже Шульц отвлёкся от поплавка и вынул трубку изо рта.
— Уже? — удивилась фрау Шмидт, и в её голосе прозвучала неподдельная грусть.
— Куда возвращаемся, герр Вебер? — произнёс Шульц. — Обратно в Берлин?
— Нет, — я сделал паузу, давая этому слову достичь их сознания. — Не в Берлин. Мы возвращаемся в Москву. В Ставку главковерха.
Иван резко поднялся и встал ко мне лицом к лицу.
— В Москву? Ром, ты в себе? Наши цели в Берлине! И до сих пор живы-здоровы! Мы должны…
— Ситуация изменилась, — перебил я его, глядя прямо ему в глаза. — Кардинально. Да, наше предыдущее задание не выполнено, но мы получили больше, чем могли предположить — мы нашли новых союзников.
— Союзников? — не поверив, скептически протянул Ваня. — В этом кукольном королевстве феечек? Прости, командир, но это звучит как-то несерьёзно…
Да, я упустил из виду, что с бывшими вершителями судеб этого мира — древними богами, никто из моих спутников не встречался. Поэтому Ваня и не понимал, о чём я пытаюсь сказать.
— Не только фей, — мои слова заставили его замолчать. И не только эльфов. Хотя, поверь, они тоже многого стоят в хорошей драке. Мы нашли силы, которые старше и могущественнее любой армии этого мира. Древние боги. Те, кто выжил здесь, в Дивной стране, под защитой Королевы Маб. И теперь они готовы встать на нашу сторону.
Я видел, как эта информация переваривается в их головах. Фрау Шмидт смотрела на меня с широко раскрытыми глазами, Шульц замер, забыв про свою трубку. А Ваня медленно, очень медленно кивнул.
— Вот это поворот, командир! — тихо выдохнул он. — Ты серьёзно? Союзники-боги… Ладно. Значит, едем в Ставку доложить, что к нам на помощь идут… кто? Перун и Велес?
— Что-то вроде того, — я позволил себе короткую улыбку, — Тор и Один. Теперь наша задача — убедить в этом товарища Сталина и выработать единую стратегию. И для этого нам нужно не в Берлин, а в Москву. Время вынужденного отдыха закончилось. Собираемся, друзья!
— Ха, — усмехнулся Ваня, — нам собраться — только подпоясаться. Машину Шульца заберем — и в путь!
«Опель» обнаружился там же, где мы его и оставили — не лесной дороге, ведущей ко дворцу Королевы Маб. Но когда мы подошли к старенькому авто, стало ясно, что проводить нас пришли все новые друзья и союзники.
У «Опеля», словно изваяния, сошедшие со страниц древних мифов, стояли они. Воздух трепетал от мощи, исходящей от этих поистине примечательных фигур. Во главе — сама Королева Маб, сияющая холодным светом луны. Рядом с ней, опираясь на тяжелое копье, стоял могучий старик в простом пыльном плаще и надвинутой на лоб широкополой шляпе. Одна глазница была пуста, но уцелевший глаз смотрел прямо в душу.
А прямо на капоте по-хозяйски восседал рыжебородый богатырь с гигантским молотом, покоящимся на коленях. От него веяло такой неукротимой мощью и силой, что казалось, он одним пальцем сможет забить нашу машину в землю по самую крышу.
Но больше всего поразили моих спутников другие «члены команды богов».
— Meine Güte… — прошептала фрау Шмидт, закрыв рот ладошками.
Шульц тоже замер, уставившись на Анхура. Даже его трубка выпала из приоткрывшегося рта. Египетский бог войны с головой льва спокойно смотрел на них золотистыми глазами, и его грива шевелилась от лёгкого ветра. Фрау Шмидт бессознательно схватила меня за рукав подрагивающими пальцами.
Затем она ахнула, и её рука инстинктивно потянулась к брошенному на траву букету, будто ища в нем спасения от этого невероятного зрелища. Её доброе лицо выражало благоговейный, почти детский ужас и восхищение одновременно.
Она не могла подобрать слов, переводя взгляд с благородной головы льва на голову священного ибиса, замершего в созерцательной позе со свитком папируса в руках. Меньше всего вопросов вызывала богиня плодородия, выглядевшая обычной женщиной. Разве что под её босыми ногами трава зеленела ярче и гуще.
Иван стоял, вцепившись пальцами в ремень, его лицо, казалось, ничего не выражало, но глаза выдавали удивление. Он тоже молча переводил взгляд с одного древнего существа на другое, воочию наблюдая живые легенды, о которых слышал лишь в школе на уроках истории.
И над всем этим, делая картину совершенно сюрреалистической, в воздухе кружились, мерцая тысячью разноцветных огоньков, крылатые феи. Их тихий, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков смех, был единственным звуком, нарушающим благоговейную тишину.
Королева Маб сделала шаг вперед. Её голос прозвучал ясно и торжественно, обращаясь ко всем нам.
— Ваш путь лежит в мир, охваченный пламенем. Мы даём вам своё благословение. И даём своё слово. Когда час пробьёт, древние силы явятся на поля ваших сражений.
Мы сели в машину. Шульц, всё ещё бледный, резко дёрнул стартер. Я бросил последний взгляд на стоящих у дороги богов. Они были безмолвны и величественны. «Опель» тронулся, оставляя позади волшебный лес и его невероятных хранителей. Впереди была Москва. Только мне еще нужно было открыть туда портал.
Мы сидели в полной тишине, нарушаемой лишь ровным гудением мотора. Шульц крепко сжимал руль, глядя вперед «пустым» взглядом. Ваня нервно постукивал пальцами по дверце. Фрау Шмидт молча и напряженно сжимала в руках свой слегка потрепанный букет, который она забрала с собой.
— Готовы? — спросил я, не оборачиваясь.
— Да! — раздалось в ответ.
Я внутренне сосредоточился, уже не так беспомощно, как в первый раз. В памяти жило то самое ощущение — шелковистое скольжение потоков, их упругая податливость. Я закрыл глаза, отбросив всё лишнее, и вновь нашёл ту самую «стальную» нить, что тянулась из этого благодатного края прямиком в сердце моей родины.
Я вытянул вперед руки. Пространство перед капотом машины затрепетало и начало медленно и послушно «разворачиваться», будто тяжелый занавес в театре.
— Господи… — выдохнула за спиной фрау Шмидт.
Перед нами заколыхался светящийся проём созданного мною портала. А в его глубине, как мираж в мареве, проступали знакомые до боли очертания — треугольный зубец кремлёвской стены, заснеженная брусчатка Красной площади, здание Сената. Ну, что подкатим с ветерком прямо к парадному входу?
— Давай, Шульц, тапок в пол! — скомандовал я, удерживая портал усилием воли. — Погнали наши городских!
Разведчик резко включил передачу. «Опель» рывком рванул вперёд и нырнул в сияющую пустоту. Мир на мгновение превратился в кашу из света и звука. А затем нашу машину резко выплюнуло обратно в реальность. Снег. Резкий, колючий ветер сквозь оставленные приоткрытыми окна — в мире Королевы Маб царило вечное лето.
Мы материализовались прямо на площади перед Сенатом. Из ниоткуда. В разгар зимней ночи. Охрана у входа, закутанные в тулупы бойцы, отпрянули от своих постов, как ошпаренные. Один из них, похоже, начальник караула, с перекошенным от ужаса лицом выхватил пистолет, пронзительно закричав:
— Диверсанты! Тревога!
Последовала то, чего я, в общем-то, ожидал. Буквально через секунду по безобидному «Опелю», только что прибывшему из волшебного леса, был открыт шквальный огонь из всего, что было у охраны под рукой — наганов, винтовок, и даже пулемётов.
Хорошо, что я подумал об этом заранее и окружил машину пуленепробиваемым магическим барьером. И не прогадал! Пули, предназначенные для нашего «Опеля», с оглушительным лязгом ударялись о невидимый щит в каких-то сантиметрах от капота и падали на снег, сплющенные и бесформенные. Охранники, не понимая, что происходит, продолжали стрелять, их крики смешались с воем сирен.
— Прекратить огонь! — заорал я, открывая окно. — Свои! Срочно доложите товарищу Сталину или товарищу Берии о моем прибытии…
Но меня уже не слушали. Со всех сторон на нас бежали, падая в снег и снова поднимаясь, испуганные, разъярённые красноармейцы. Их было уже несколько десятков.
— Командир, — хрипло произнес Ваня, — в следующий раз… давай будем приземляться где-нибудь в более спокойном районе.
А солдатики уже выкатывали из-за темного угла зенитную установку…
Я внимательно наблюдал, как солдатики кремлёвской охраны выкатывают из-за темного угла зенитную установку. И ее длинный зловещий ствол смотрел прямо на нас. Картина стала откровенно сюрреалистичной: старенький «Опель» посреди заснеженной Красной площади, окруженный кольцом вооруженных охранников, и вот теперь — зенитка. Похоже, нас готовы стереть в порошок.
«Это уже перебор», — мелькнула у меня мысль. Моя защита с легкостью выдерживала обычные пули, но снаряд от зенитного орудия — это была уже совершенно другая история. Магический барьер мог и не устоять.
А в голове уже пронеслось:
«Ну конечно, как же иначе? Вернуться из магического леса, чтобы принять смерть от своих же ребят у Кремля. Ирония судьбы, не иначе…»
Ваня зажмурился. Фрау Шмидт прижала букет к груди, словно он мог ее спасти. Шульц инстинктивно вжался в сиденье. И тут я заметил, как из-за массивных дверей Сената выскочила стремительная фигура в форме полковника НКВД. Без шинели, в одном только кителе и без головного убора.
Он не бежал, но шел уверенно и быстро. Его лицо было напряжено, но не испугано. Он одним взглядом оценил ситуацию: бесполезно падающие на снег пули, матерящихся солдат и готовящихся к залпу артиллеристов.
— Прекратить огонь немедленно! — заорал он во всю глотку, перекрикивая даже вой сирены.
Полковник бежал к начальнику караула, и тот опрометью бросился к нему навстречу с докладом, тыча пальцем в нашу машину. Чекист слушал его ровно секунду, а затем резко направился к нам, решительно разгребая снег начищенными до блеска сапогами. Стрельба стихла. Пушка замерла на месте. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и тяжелым дыхание солдат.
Чекист подошел к самому магическому барьеру, в упор разглядывая машину, нас внутри, и пули, усеявшие снег перед капотом. Его взгляд был острым и пронзительным. Он не видел барьера, но прекрасно видел эффект от его воздействия.
Я тоже пытался его разглядеть, но ночная темнота не позволила. Тогда я снова открыл окно. Ледяной воздух ворвался в салон.
— Свои! — крикнул я. — Мне нужна немедленная встреча с товарищем Сталиным! Товарищ Берия тоже подойдёт! У меня информация чрезвычайной важности!
Чекист, не моргнув глазом, обвел взглядом моих спутников, а затем уставился на меня.
— Товарищ Чума? — наконец произнес он, сдерживая эмоции — мне повезло, что этот полковник меня узнал. — Объясните, что это за… цирк вы устроили на ночь глядя?
— Товарищ полковник, долго объяснять, да и допуска у вас соответствующего нет. Это вопрос государственной важности. Доложите обо мне Иосифу Виссарионовичу. Скажите, что товарищ Чума вернулся. Он поймет.
Полковник на секунду задумался. Риск был колоссальный. Но и игнорировать то, что он только что видел — машина, появившаяся из ниоткуда и неуязвимая для пуль — было еще большим риском. Он кивнул почти незаметно и повернулся к бойцам из охраны.
— Стрельбу отставить!
Затем он снова повернулся ко мне. Его взгляд еще раз скользнул по растерянным лицам моих спутников, задержался на опознавательных знаках германского автомобиля и снова вернулся ко мне. В его глазах читалась невероятная внутренняя борьба.
Приказ «стрелять на поражение» по непонятной цели уже отдан, а тут один человек требует аудиенции у самого Сталина. Стоило полковнику ошибиться — и его собственная карьера, а возможно, и жизнь, висели бы на волоске. Но и отмахнуться от такого ЧП, было бы непростительно. К тому же Хозяин и так узнает…
— Ждите. Только без очередных фокусов! — предупредил он. — Я доложу…
Полковник резко развернулся и быстрым шагом направился назад, к зданию Сената. Его фигура растворилась в темном проеме двери. Время замерло. Только ветер гулял по площади, завывая в такт тревожным сиренам, которые никак не умолкали. Зенитчики стояли на своих местах, не сводя с нас глаз и держа на мушке. Солдаты окружающего нас кольца переминались с ноги на ногу, в нерешительности глядя то на нашу неподвижную машину, то на дверь, которой исчезла спина полковника.
В салоне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием фрау Шмидт.
— И он… он поверил? — прошептал Шульц, все еще не веря, что мы так легко отделались.
— Надеюсь на это, — тихо ответил я, следя за тем, как в некоторых окнах здания загорается и гаснет свет.
Пробегающие минуты ощущались целыми часами, растягивая ожидание до бесонечности. Ваня время от времени пытался шутками разрядить обстановку, но они повисали в воздухе, никем не подхваченные. Мы были как на ладони, под прицелом десятков стволов и целой пушки.
Наконец, массивная дверь снова распахнулась и появился наш давешний собеседник, только уже с накинутой на плечи шинелью и шапкой на голове. Он быстро пробежал по утоптанной снежной тропе к нашей машине.
— Товарищ Чума, — произнес он громко и четко. — Прошу вас и ваших… спутников проследовать за мной. Оружие, если имеется, просьба сдать.
Я глубоко вздохнул и посмотрел на своих друзей.
— Ну что, похоже, получилось?
Шульц заглушил двигатель «Опеля». Скрипнула дверца. Первым на морозный воздух ступил я, чувствуя, как на мне фокусируются десятки напряженных взглядов. Мои спутники нерешительно потянулись следом. Полковник без тени улыбки наблюдал за нами. Его пронзительный взгляд скользнул по моему лицу, задержался на немецкой форме Вани, перешел на дорогое пальто Шульца и испуганное лицо фрау Шмидт, сжимавшей свой букет как какой-то оберег.
— Интересная у вас компания, товарищ Чума — сухо заметил он. — Прошу за мной.
Мы двинулись за полковником сквозь живой коридор из вооруженных солдат. В их глазах читалась дикая смесь из страха и любопытства. Пули, так и оставшиеся лежать на снегу мертвыми свинцовыми каплями, были немым свидетельством всей нереальности происходящего. Такой «простой» и реальный мир менялся буквально на их глазах.
Массивная дубовая дверь Сената поглотила нас, отсекая вой ветра и давящую тишину площади. Внутри было тепло после промозглого ночного ветра, пахло воском и старым деревом. По мраморным коридорам мы шли под аккомпанемент гулкого эха наших шагов и цепкого, неотрывного взгляда полковника, шедшего позади.
Нас провели в некую служебную комнату — казенную, с голыми стенами, столом и несколькими стульями. Больше здесь ничего не было.
— Ждите здесь, — бросил наш сопровождающий. — Никуда не выходить. О вас уже доложили руководству.
Дверь закрылась, и мы услышали снаружи щелчок замка. Мы были в ловушке, но уже не под дулом орудий, а в каменном мешке. Но сейчас меня таким образом уже не удержать — я могу открыть портал в любое место, даже в кабинет самого товарища Сталина. Только не буду этого делать. По крайней мере, пока…
Фрау Шмидт со вздохом опустилась на стул, все еще не выпуская свой смятый букет из рук. Ваня прислонился к стене спиной и устало провел рукой по лицу.
— Ну, товарищи, кажись добрались, — выдохнул он, — живыми…
— Тихо, — попросил я.
Все замерли, прислушиваясь к звукам за дверью. Но снаружи ничего не было слышно. Прошло еще несколько десятков томительных минут. Наконец, за дверью послышались шаги. Ключ щелкнул в замке, и дверь открылась. В проеме стоял наш полковник, рядом с ним — еще человек с жестким лицом и умными глазами за стеклами пенсне. Его внимательный взгляд методично обошел всех нас.
— Здравия желаю, товарищ нарком! — выдохнул я, узнав Лаврентия Павловича.
Ваня отлип от стены и, встав по стойке смирно, тоже поприветствовал товарища Берию, как и Шульц, подскочивший со стула.
Лаврентий Павлович сместился в сторону, и я заметил третью фигуру, стоявшую позади них с полковником в сумраке коридора. Невысокая, плотная, с неизменной трубкой в руке.
— Товарищ Чума, к вам… — Произнёс полковник, но его перебил спокойный голос с легким кавказским акцентом:
— Спасибо, полковник! Идите — мы разбэрёмся бэз вас.
И пока полковник пятился за дверь, Берия, сверкнув круглыми линзами пенсне, шагнул вперед. Его тонкие губы тронула едва заметная улыбка:
— Не ожидали мы вас товарищ Чума, вот так — с фейерверком…
Берия мягким, но властным жестом пропустил вперед невысокую фигуру вождя. Все присутствующие, словно по команде, вытянулись в струнку.
— Товарищ Сталин! — прозвучало почти хором. Даже фрау Шмидт инстинктивно вскочила со стула, судорожно сжимая свой злополучный букет.
— Здравствуйте, товарищи! — Сталин медленно прошел к столу, уселся на один из стульев и молча раскурил свою знаменитую трубку.
Его глаза остановились на Шульце и его жене. Берия, заметив этот взгляд, склонился к самому уху Иосифа Виссарионовича и тихо, но вполне отчетливо для всех произнес:
— Разрешите доложить, товарищ Сталин. Наш резидент в Берлине. Псевдоним — Шульц. А это его супруга. Именно они должны были оказать товарищу Чуме и товарищу Чумакову всестороннюю помощь и поддержку.
— И они её всецело оказали, товарищ Верховный главнокомандующий.
Сталин кивнул, выпустил струйку дыма и жестом указал на стулья:
— Садитесь. Докладывайте обстановку, товарищ Чума.
Мы расселись за столом. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Лаврентий Павлович пристроился слева от Сталина, его блестящие стеклышки пенсне были направлены на меня.
— Товарищ Сталин, товарищ нарком… Наша миссия… — начал я, с трудом подбирая слова, — потерпела фиаско. Целью было уничтожение Левина и Вилигутa, — но оба остались живы. Нам удалось ликвидировать их институт, тот самый, где они проводили свои чёрные магические опыты над людьми. Это, безусловно, серьёзно притормозит их работы, но ненадолго. Они живы и, уверен, уже ищут новое место для своей новой лаборатории.
— Да, товарищ Чума, нам об этом извэстно, — невозмутимо кивнул Иосиф Виссарионович. — Товарищ Шульц — был нэ единственным нашим агентом в Берлине.
— Но это ещё не всё, — продолжил я, обращаясь уже непосредственно к Сталину. — Когда мы вернулись на явочную квартиру Шульца, на нас… напали.
— Кто? — жестко уточнил Берия, и в его голосе послышались стальные нотки.
— Не люди. Похоже, что именно они разгромили лабораторию профессора Трефилова…
— Тожэ ангелы? — произнес Сталин.
— Да, — кивнул я. — Они сравняли с землей целый квартал, кроме нашего дома. Мы едва выстояли, а потом нам пришлось уйти через портал — к тому моменту квартал оказался в кольце оцепления…
Я умолк. В комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием табака в трубке Сталина. Он задумчиво смотрел куда-то в пространство перед собой, а затем его взгляд устремился на меня.
— Про уничтоженный квартал, где находилась явочная квартира, нам тожэ извэстно. Значит, ангелы? Профессор Трефилов нэ зря предупрэждал, что они идут по вашему следу…
Сталин молча раскурил в очередной раз потухшую трубку, его лицо было непроницаемо. Дым заклубился медленными, тягучими кольцами. Наконец он поднял на меня свой тяжелый взгляд.
— Потянем ли мы войну на два фронта, товарищ Чума? Против немецких орд и их оккультистов и против посланников самих Небес?
Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, как лезвие гильотины. Я посмотрел на испуганное лицо фрау Шмидт, на усталую решимость Вани, на напряженную спину Шульца. Потом перевел взгляд на Берию и, наконец — на Сталина, который ждал моего ответа.
— У нас нет выбора, товарищ Сталин, — тихо, но четко сказал я. — Но у нас внезапно появились могучие союзники. Только скажите мне сначала, Иосиф Виссарионович, как отреагировала Церковь на такое поведение ангелов?
— Там всё сложно… — пыхнув трубкой, произнёс вождь.
Дым из трубки Сталина медленно поднялся к потолку, закручиваясь в причудливые спирали. Тяжёлая тишина в комнате стала ещё плотнее, почти осязаемой. Церковь… Мне показалось, что этот вопрос застал его врасплох, но я ошибся.
— Мы всесторонне обсудили этот вопрос с Патриархом Сергием, — наконец произнёс Иосиф Виссарионович. — Синод затрудняется дать однозначную оценку этому явлению, чтобы не расколоть православное церковное единство. Часть иерархов видит в этих событиях Знамение и Гнев Божий. Другая… — Он сделал очередную затяжку. — Другая считает, что мы имеем дело с Падшими, принявшими личину ангелов Света. Как это было в случае с демоном Хаоса — Раавом. Но все они едины в одном: то, что происходит на наших глазах, не имеет прецедентов в священных писаниях.
Я медленно кивнул. Это было даже больше, чем я надеялся услышать. Необходимо было срочно ликвидировать назревающий раскол в церковной среде. Без доверия и всесторонней помощи священников нам было не победить в грядущем сражении.
— Тогда всё становится на свои места, товарищ Сталин. Эти «ангелы» — совсем не посланники истинного Бога-Творца. Они не торопятся никого спасать, хотя и пытаются стереть с лица земли всё, что, по их мнению, является скверной… Но я могу рассказать, как всё происходило на самом деле…
Берия, до этого момента сохранявший каменное спокойствие, слегка подался вперёд.
— Информация от наших неведомых союзников, Товарищ Чума? Кто они?
— Те, кто когда-то тоже правили в нашем мире, — ответил я. — Те, кого Церковь по указанию Небес веками клеймила как демонов и исчадий ада, но на самом деле они такие же дети Создателя, как и мы с вами, не сделавшие ничего плохого. Это — языческие боги. И они готовы присоединиться к нашей битве, чтобы спасти мир, летящий в пропасть Апокалипсиса.
— Языческие боги? — Сталин снова уставился в пространство перед собой, его пальцы постукивали по чубуку трубки. — Час от часу не легче… Я даже не представляю, как на это всё отреагируют священники.
Он помолчал, обдумывая услышанное, а затем перевел свой взгляд на задумчивого наркома.
— Что скажэшь, Лаврентий?
Берия снял пенсне и медленно, с педантичной аккуратностью начал протирать стекла платком.
— Если отбросить мистическую шелуху, товарищ Сталин, мы имеем факт: появилась новая сила, враждебная к нашим врагам. В условиях войны это можно и нужно использовать. Вопрос в цене и в контроле. — Он вновь водрузил пенсне на переносицу, и его глаза превратились в две блестящие точки. — Они что требуют взамен? Возрождения своих древних культов? Кровавых жертвоприношений? Или еще какого непотребства?
— Нет, — твердо ответил я. — Они хотят лишь одного — шанса на выживание. Они понимают, если мир будет уничтожен — они погибнут вместе с ним. Их мотив — самосохранение. А наш мотив — получить в союзники сущностей, которые знают врага и могут с ним сражаться на равных.
Сталин сделал несколько глубоких затяжек.
— Хорошо, — отрывисто бросил он. — Давайте попробуем использовать и этот ресурс. Но для начала нужно поставить в известность хотя бы Патриарха… Но его реакцию я дажэ нэ могу сэбэ представить… Вот что, товарищ Чума, составьте для начала подробный доклад вместе с Лаврентием Павловичем о наших… потенциальных союзниках. Нам нужно понять, как мы можем с ними… взаимодействовать. — Вождь медленно поднялся из-за стола, прошелся по комнате. — Прежде чем озадачивать церковников, мы его всэсторонне изучим. Товарищ Берия, прошу заняться этим в первую очередь!
— Так точно, товарищ Сталин! — Кивнул нарком, тоже поднимаясь со своего места.
— И обеспечьте нашим гостям отдых. Хороший отдых. Они это заслужили. — Взгляд Вождя скользнул по Шульцу и его жене. — Ваша служба Родине нэ останется без внимания, товарищи. А с вами, товарищ Чума, ми продолжим после вашего отчёта. А теперь отдыхайте…
— Карпов! — крикнул Берия.
Дверь мгновенно отворилась, и в проеме возник все тот же полковник, будто он специально ждал этого сигнала. Берия жестом указал на Шульца и его жену.
— Полковник, разместите этих товарищей с комфортом. Выделите лучший номер, из имеющегося фонда. Отдохните, товарищи, — сказал он, обращаясь уже к супругам. — А вскоре мы решим, какую очередную задачу вам поставить.
Фрау Шмидт впервые за вечер разжала пальцы и неуверенно улыбнулась, ее смятый букет наконец-то опустился на стол.
— Спасибо, товарищи! — Шульц скупо кивнул и, взяв жену под руку, вышел вслед за полковником.
Дверь закрылась, оставив в комнате меня, Ваню и товарищей Берию и Сталина. Вождь затянулся и посмотрел на меня, прищурив глаза.
— А теперь, товарищ Чума, рассказывай всё начистоту! Насколько скверно сейчас обстоят наши дела?
Декабрь 1942 г.
Третий рейх.
Берлин.
В район квартала, разрушенного неведомыми силами, Вилигут приехал лично. И это невзирая на недавнее нападение русских колдунов. Старый генерал постарался защититься, как мог — он обвешался с головы до ног древними родовыми амулетами, в которые напихал столько маны, что окружающий эфир временами трещал и искрил.
Сведения о том, что некие диверсанты, вырвались из кольца окружения при помощи некоего яркого света, растворившись в нём, Карл принял совершенно без какого-либо скепсиса. Ему было известно о существовании довольно сложного древнего конструкта — пространственного портала.
И если русские колдуны-диверсанты им в совершенстве овладели, это означало, что война могла перейти совершенно в другую стадию. Что стоило, например, им открыть портал в личных апартаментах фюрера? Или Генриха Гиммлера? Да и вообще у любого другого высокопоставленного руководителя Третьего рейха, а потом его устранить?
Вот именно — раз и в дамки! Эта мысль была настолько чудовищной и очевидной, что он даже на мгновение ощутил ледяную дрожь в теле, несмотря на мощные амулеты, буквально пышущие жаром от переизбытка энергии.
Он вышел из личного «мерседеса», и его кожаные сапоги утонули в мелкой пыли, пахнущей гарью, разложением и… святостью? Окружающий эфир вибрировал не только от его защитных чар, он нес в себе остаточные эманации Светлых сил, от которых болезненно покалывало кожу.
Здесь, среди груд раздробленного кирпича и остовов сгоревших домов, пространство все еще было насыщено чужеродной силой. С такой её концентрацией старому колдуну еще не приходилось встречаться. Ну, разве что в особо древних и намоленных кирхах, но он старался там не появляться.
Обергруппенфюрера сопровождал взвод эсэсовцев из отряда специального назначения «Аненербе». Молодые ребята, отобранные им лично за проявленные «экстрасенсорные способности» — они были одарёнными-новиками, с которыми Вилигут плодотворно работал, пытаясь как можно быстрее развить их дар.
Но сейчас его бойцы выглядели бледными, болезненными и подавленными. Даже остаточная сила, пролитая на эту землю болезненно давила новоиспеченных магов, невзирая на амулеты. А без них его бойцов и вовсе бы разбил паралич. Они чувствовали эту боль и испуганно оглядывались по сторонам, не понимая, что же приносило им такой дискомфорт.
— Образовать периметр! — скомандовал офицер, и солдаты, лязгая оружием и касками, разбежались по руинам.
Вилигут махнул рукой, не оборачиваясь. Он снял перчатку и провел ладонью по нагретому солнцем обломку стены. Эфир взвыл. Под пальцами заплясали синие искры, а в ушах прозвенел пронзительный, нечеловеческий звук, от которого тут же заломило зубы.
Остаточное излучение «Святости» поражало. Невероятно мощное. Чистое. Лишь отдалённо похожее на грубую, ядреную Благодать — церковную магию славян, остаточные эманации которой он изучал, временами выезжая на фронт. Это же было что-то утонченное, элегантное и могучее, а оттого вдвое более опасное.
К дому, единственному уцелевшему из целого квартала, старый колдун подошел осторожно. Мало ли какие сюрпризы оставили в нем сбежавшие через портал русские диверсанты-маги. А то, что они находились именно в этом доме в момент атаки пока еще неведомых ему Высших Сил, Вилигут ни разу не сомневался — магическим перегаром от него просто разило за километр.
Колдун медленно обошел строение, стараясь не наступать на видимые и невидимые следы. И чем дольше он находился здесь, тем яснее ощущал, какое гигантское, просто запредельное количество энергии было потрачено здесь на обе стороны. На разрушение и на защиту.
Он чувствовал эту мощь и ему становилось по-настоящему страшно. Это был уровень, до которого он еще не сумел дотянуться. И дотянется ли когда-нибудь — совсем не факт. А эти русские не просто выжили под таким ударом — они еще и ушли, причем по собственному желанию. А это говорило, что русские маги неимоверно сильны.
Стиснув зубы, он двинулся к дверному проему. Постояв секунду, он решительно толкнул совершенно целую дверь и переступил порог. Войдя внутрь, Вилигут замер. Его глаза, привыкшие к полумраку, широко раскрылись от изумления. Стены, потолок, даже пол были испещрены густой паутиной рун, символов и сложнейших геометрических формул.
Он медленно двигался по комнате, ощущая, как каждая клетка его тела вибрирует в унисон с гулом магических символов. Воздух был густым, словно насыщенным расплавленным металлом, и каждый вдох требовал усилия. Его собственные амулеты, еще недавно пылавшие жаром, теперь лишь слабо теплились, подавленные мощью окружающих формул.
Они светились изнутри приглушенным, но зловещим светом, словно раскаленная проволока, вплавленная в материю. Эфир гудел, как высоковольтная линия. Сотни рун и символов сплетались в единые сложнейшие конструкты, образовывая защитный кокон невообразимой мощи.
Вилигут остановился перед особенно сложным переплетением рун на центральной стене. Его рука, все еще без перчатки, непроизвольно потянулась к символу, но он вовремя одернул себя — прикасаться к этой концентрации чистой энергии было бы сродни самоубийству.
Вместо этого он мысленно проследил линии энергии, пытаясь понять логику конструкции. И чем глубже он погружался, тем сильнее леденящий ужас проникал в его душу. Он не просто узнавал символы. Он понимал их масштаб. Эта защита была рассчитана на отражение ангельского вмешательства. А эти Высшие Существа Света так и не смогли пробить эту защитную оболочку!
Мысль, посетившая Вилигута, была чудовищной: русские не просто знали о существовании ангелов, они знали их природу, их слабости, их боевую тактику. Они обладали знаниями, утраченными европейской магической традицией еще во времена крестовых походов. И сумели не только восстановить их, но и адаптировать к сегодняшнему дню, создав работающую и невероятно мощную защиту.
Вилигут обернулся к выходу, к щели дневного света в дверном проеме. Его солдаты, его «одаренные-новички», все еще стояли на периметре, подавленные остаточной Святостью. Они и представить себе не могли, какая битва титанов разыгралась здесь всего несколько часов назад.
И старый колдун почувствовал не только страх, еще он ощутил жгучую, унизительную зависть. И глубочайшую, всепоглощающую тревогу. Магическая война уже пошла не по его сценарию. Она перешла в измерение, где у него не хватало ни знаний, ни сил, чтобы дать адекватный ответ врагам. И что ему теперь докладывать Гиммлеру?
Вилигут злобно чертыхнулся, резко развернулся и вышел из дома, ловя ртом густой, отравленный святостью воздух. Его ум, отринув страх и зависть, начал работать с ледяной, выверенной точностью.
— Штурмбаннфюрер Кранц! Ко мне!
Голос колдуна прозвучал резко, как удар хлыста, заставив подбежавшего офицера вытянуться по струнке.
— Твоя задача, — Вилигут приблизился к эсэсовцу из «Аненербе», — скопировать здесь всё. Каждый символ, каждую руну, каждую линию на стенах, полу и потолке этого чертового дома. Использовать всё: зарисовки, фото и киносъёмку. Я хочу, чтобы к концу дня у меня на столе лежала полная копия этого места. Это приоритет высшего порядка. Не упустите ни малейшей детали.
— Яволь, герр обергруппенфюрер! Всё будет выполнено в точности!
Старый колдун понимал, что даже малейшая ошибка в копировании таких мощных формул может привести к настоящей катастрофе, но иного выхода не было. Эти знания, вырванные у русских по какой-то случайности, были единственным ключом к пониманию нового уровня угрозы. А ведь диверсанты могли и самостоятельно разрушить этот дом, но отчего-то не озаботились этим.
Не дожидаясь выполнения отданного приказа, Вилигут прыгнул в свой «Мерседес» и приказал водителю мчать в рейхсканцелярию. По дороге он отрешенно смотрел на пролетающие за окном руины, но видел не их, а изящные смертоносные линии ангельской силы и грубую, но невероятно эффективную мощь русских защитных формул.
Ему почти сразу же предоставили доступ в кабинет рейхсфюрера СС. Генрих Гиммлер встретил его старика за письменным столом. Пока тот усаживался напротив, глава СС снял пенсне и с любопытством смотрел на взволнованного старика.
— Карл, — с улыбкой доброго дядюшки произнес Гиммлер, — вы выглядите так, будто увидели привидение Карла Великого.
— Хуже, Генрих… — Голос Виллигута сорвался, ему пришлось сделать глоток воздуха, чтобы продолжить. — Мы столкнулись с вмешательством сил, которые считались… мифическими даже для нас. Я только что провел инспекцию квартала, разрушенного вчера ночью. И остаточные эманации энергий не оставляют сомнений — атаку на него осуществили ангелы. Существа Чистого Света.
Гиммлер медленно положил пенсне, которое продолжал сжимать в руках, на стол. Его лицо выразило степень крайнего изумления.
— Ангелы? — переспросил он, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с суеверным страхом. — Ты уверен, Карл? Небесное воинство? Но… они же никогда не вмешивались в дела людей. Мы могли только предполагать, существовуют они на самом деле… Почему они вмешались именно сейчас? И почему здесь?
— Они не просто вмешались, мой мальчик, — мрачно ответил Вилигут, — они попытались уничтожить группу русских диверсантов-магов…
— Тех самых, что напали на тебя и Рудольфа, и разрушили нашу научную базу?
— Я думаю, что это они, — согласно кивнул Карл. — Я не знаю других магов среди наших врагов, которые бы осмелились на такое в самом центре Рейха. И я подозреваю, что это тот же самый ведьмак, что вставлял нам палки в колеса еще на заре нашего обретения магических сил.
— Я помню, — произнес Гиммлер, — как от его колдовства Рудольф лишился глаза…
— Но и это не самое главное, Генрих! — непочтительно перебил рейхсфюрера старик. — Главное то, что русские ждали этого нападения. Они укрылись в доме, который превратили в неприступную крепость с помощью древнейших, забытых даже моими предками знаний о защите от Небесных сил. И самое страшное знаешь что?
— Что?
— Они выстояли. Ангелы не смогли достать этих русских! Да они даже умудрились изгнать этих пернатых из нашей реальности на Небеса! После чего русские маги открыли пространственный портал, секрет которого тоже мне неизвестен, и спокойно ушли!
Гиммлер молчал несколько секунд, а затем встал и подошел к окну, скрестив руки за спиной.
— Ангелы… Как думаешь, что они хотят? Они преследуют конкретных людей? И почему именно русских? — спросил он, не поворачивая головы.
— По всем признакам, их целью был один человек. Да-да, именно тот самый русский ведьмак, который, судя по всему, обладает некоей могучей силой, крайне враждебной для них. Они охотились именно на него.
Гиммлер обернулся. Его глаза сузились, в них зажегся странный, почти фанатичный огонек.
— Если Небеса проявили себя и вступили в войну… Не означает ли это, что они выбрали сторону? Ведь это может поменять абсолютно все расклады. Твоя задача, Карл — понять, как это можно использовать. Если ангелы — враги наших врагов, то они…
— Даже не думайте об этом, мой рейхсфюрер! — Взмахнул руками старик. — Наши сила противна Свету. Она от Тьмы. Так же, как и сила русского ведьмака. В этом мы с ним похожи.
— Тогда почему…
— Просто он представляет для них большую опасность, — старик с полуслова понял, что хотел сказать Гиммлер. — И судя по тому, что я сегодня видел — это действительно так.
— Мы должны завладеть этими знаниями, Карл! — голос рейхсфюрера СС стал тише, но приобрел металлическую твердость. — Русские имеют то, о чем мы лишь можем мечтать — защиту от самих Небес!
— Уже делается, Генрих! — с довольной улыбкой сообщил старик. — Они не додумались уничтожить тот дом, в котором держали оборону. Часть конструктов разрушена — не выдержали такого буйства энергий, но основная масса — уцелела! Я уже отдал приказ своим сотрудникам, они снимают на пленку каждый сантиметр стен того дома. Копируют каждую руну. Мы изучим это. И если мы сумеем воспроизвести эти формулы… Мы станем почти неуязвимы для Небес! А для производства магической энергии у нас имеются миллионы унтерменшей!
— Прекрасно! — Гиммлер ударил ладонью по столу, и его глаза засверкали. — Это меняет всё! С такой защитой… Представь, Карл, наши ударные батальоны из воскрешенных воинов, неуязвимые даже Небесного вмешательства! Подожди-ка… — Он заметался по кабинету как умалишённый. — А не поможет ли эта защита против русских священников и их сил, которые приносят нам столько проблем?
— Да, Генрих, и против них тоже! — воскликнул Вилигут, чьи глаза загорелись тем же фанатичным огнем. — Я всегда говорил, что ты гений! Эти формулы созданы для защиты от чистой божественной силы, но принцип их работы фундаментален! Они создают барьер, отторгающий чистую энергию Света Небес! Церковная благодать славян, их иконы и молитвы — всё это вариации той же силы Света, просто более грубые, примитивные. С помощью этих знаний мы сможем создать щит, который сделает наши войска невосприимчивыми к их проклятым благословениям!
Гиммлер замер на середине кабинета.
— Невосприимчивые к Свету некросолдаты… Армия, которую не остановят ни люди, ни ангелы… — Он резко повернулся к Вилигуту. — Брось все силы на эту работу! Все ресурсы «Аненербе» к твоим услугам! Людей, материалы, энергию — всё, что потребуется! Пусть сдохнут сотни и миллионы недочеловеков, но выдай мне результат!
Старый колдун согласно кивнул:
— Это будет сделано, рейхсфюрер. Но есть одна сложность… — Он помедлил, пытаясь поточнее сформулировать свою мысль. — Не всё так просто… Всё дело в энергии… В её непрерывном поступлении для поддержания формул. Та защита, что мы нашли, требует для своей работы колоссальных затрат. Те русские черпали силу из какого-то невероятного источника. Нам нужен поистине гигантский накопитель. Я сомневаюсь, что резерв одарённого может быть подобных размеров.
— Что ты имеешь ввиду? — переспросил Гиммлер, а его энтузиазм слегка поутих.
— Нам нужен материал для изготовления магических накопителей. А самый подходящий — алмазы. И чем крупнее — тем больше энергии в него поместится.
— А вот ты о чем… — облегчённо выдохнул Гиммлер и снова подошел к окну.
Он уставился на улицы Берлина невидящим взглядом, обращенным «в будущее», уже мерещащееся в мечтах.
— Да, Генрих, нужны алмазы…
— Хорошо. У тебя они будут. Я отдам приказ о конфискации всех бриллиантовых активов в Европе. Мы опустошим музейные и банковские хранилища. Мы снимем все короны и перстни с герцогинь и принцесс! — Его глаза безумно блестели. — Но я хочу увидеть результат не через год, и не через месяц. Я хочу первый работающий прототип щита через неделю. Понял меня, Карл? Неделя!
Вилигут побледнел. Его первоначальная уверенность сменилась леденящим душу осознанием масштаба задачи и безумием требований рейхсфюрера.
— Но, Генрих… Рейхсфюрер… такие сроки… это невозможно! Даже с алмазами… Нужно время, чтобы расшифровать логику конструктов, понять принцип их взаимодействия… Одно неверное движение, одна неправильно начертанная руна — и вместо защиты мы получим взрыв, который сравняет с землей пол-Берлина!
— Риск — это цена величия! — отрезал Гиммлер. — Значит, будешь работать в бункере под Вевельсбургом. Туда же доставят все алмазы. И «сырьё» для генерации энергии. Сделай это, Карл! Тебе ясно?
Старый колдун сглотнул, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Магическая война только что перешла на новый, ещё более опасный уровень. И теперь ставкой в ней стала его собственная жизнь, если он ненароком ошибётся в своих расчетах.
Трон, высеченный из цельного куска темного янтаря, сегодня вел себя на удивление странно. Древний артефакт, обычно излучавший могущественное тепло, согревающее Владыку Ада в его ледяных чертогах, сегодня был холоден и тверд, будто глыба вечного льда.
Внутри трона лениво пульсировали огненные жилы, сходившиеся в центре и образуя трепещущий Сигил. Магический символ мерно сжимался и расширялся, пульсируя, словно сердце спящего исполина, но его ритм сегодня раздражал Люцифера, а каждый «удар» отзывался тупой болью в висках.
Падший откинулся на спинку трона, чувствуя, как холод камня проникает всё глубже и глубже, прямо в кости. Его золотисто-янтарные глаза с вертикальными звериными зрачками скользили по знакомым очертаниям его владений, но сегодня они не находили утешения в привычном «домашнем» окружении.
Зеркальный оникс пола отражал «неверные» тени, которые извивались, словно черви под стеклом, и в их мельтешении иногда проступали лица — те, что пали вместе с ним когда-то, но не пожелали подчиниться, либо предали уже и его самого.
Колонны из черного обсидиана уходили ввысь, теряясь в клубящемся тумане под сводами. Их поверхность, испещренная рунами, что были древнее самого Ада, мерцала тусклым багровым светом, словно в глубине камня тлели раскаленные угли — символ его вотчины, его проклятия, его кары. Вот почему он выбрал девятый круг для своего дворца — самый холодный и ледяной из всех.
По стенам тянулись «фрески Падения» — застывшие моменты низвержения ангелов в Бездну, их сияющие доспехи плавились, а лица запечатлелись в беззвучном крике. От этих болезненных воспоминаний, не стершихся из его памяти за пробежавшие тысячелетия, за спиной Люцифера шевельнулись, словно дым, огромные тени былых крыльев — обугленные, бесформенные, вечно напоминающие о падении и потере.
А за спинкой трона, стекая со стен и потолка, клубилась и шевелилась настоящая Тьма. Не простое и жалкое отсутствие света, а осязаемая, живая субстанция, подобная вязкой смоле. Тени его крыльев, сотканных из самой этой тьмы, колыхались, как дым, то распадаясь, то восстанавливая очертания былого величия. Иногда в них проступали даже контуры перьев — не белоснежных, а обугленных адским пламенем.
И тут вековечную Тьму разрезало ярким Светом — чистым, резким, абсолютным. Он мгновенно разогнал багровый полумрак тронного зала, насытив воздух, пропитанный запахом серы, промозглого холода и старой крови, приторным ароматом Святости и благовоний.
Люцифер медленно поднял голову. Его кошачьи зрачки сузились в щёлочки, вбирая непривычное зрелище. Тени во дворце взвыли и отползли в угол, словно живые. Лица, заточенные в камень, застонали. Багровый свет рун померк перед этим всепроникающим сиянием.
Даже огненные жилы в троне Люцифера на мгновение застыли, их пульсация прервалась, подавленная Светом. В янтарных глазах Падшего вспыхнул огонь — не гнева, но изумления. Тени его крыльев зашевелились беспокойно, сгустившись вокруг него защитным покрывалом.
В центре зала, где мгновение назад была пустота, теперь стоял он. Метатрон. Его фигура излучала Божественный Свет, но не слепящий, живой и яростный, как сияние Творца, а холодный и бездушный, как свет далёкой звезды. Архангел был облачён в простой белый хитон и наброшенный на плечи гиматий — плащ-накидку кроваво-красного цвета.
Как ни странно, но доспехи Метатрон проигнорировал, несмотря на свое появление в стане «извечного врага». Однако, смятение, написанное на его прекрасном ангельском лице, объяснило всё Люциферу лучше любых слов — Писарь Божий просто так отчаянно спешил, что забыл облачиться в доспех.
Люцифер с достоинством выпрямился на троне, мгновенно позабыв про хандру, только что мучающую Владыку Ада. Холод камня вдруг отступил, сменившись знакомым жаром. Огненные жилы в янтаре снова ожили, и их пульсация теперь билась в унисон с внезапно закипевшей кровью в жилах Падшего.
— Метатрон, — голос Люцифера прозвучал низко и глухо, — ты совсем уже охренел? Явиться в сердце Ада во всем ангельском блеске — вершина тупости!
Метатрон не ответил сразу. Его пронзительный взгляд, лишенный привычного для небожителей высокомерия, судорожно скользнул по стенам с фресками, по отползающим теням, по самому Люциферу, словно архангел не сумел сходу придумать ответ на неприкрытое оскорбление. Воздух трещал от напряжения двух противоположных «метафизических» начал, шипел и исходил призрачными клубами дыма там, где Свет сталкивался с Тьмой.
— Твои оскорбления сейчас неуместны, Самаэль! — наконец выдавил Метатрон. — Наш идеально выстроенный Порядок вот-вот полетит в Тартарары!
Люцифер медленно, с преувеличенной театральностью, поднял бровь. Он почти наслаждался этим визитом и напрочь потерянным видом сияющего архангела.
— Серьёзно? В Тартарары? И что же произошло, о великий страж Божественного Порядка? Потерял голос или перо сломалось?
— Оставь свои дурацкие шутки! — В голосе Метатрона уже явно слышалось отчаяние. Он сделал шаг вперед, к трону Люцифера, и Свет вокруг него вспыхнул ярче, заставив тени под потолком взвыть и сжаться в комок. — Скоро мы все сдохнем — окончательно и бесповоротно!
Слова повисли в воздухе, густом от противоборствующих сил. Багровые руны на колоннах помертвели окончательно, и даже огненные жилы в троне замерли, будто прислушиваясь. Беспокойство на лице Метатрона было настолько неподдельным, и так чуждо обычной его невозмутимости, что насмешливая ухмылка нехотя сползла с губ Люцифера.
— Всё настолько печально и непоправимо?
Он выдержал паузу, а его янтарные глаза хищно прищурились, изучая странное поведение архангела.
— Всё пропало! Всё пропало! — запричитал Метатрон. — Мы все умрём! Армагеддон уже запущен! А я жить хочу!
— Подумаешь, умрем… — Флегматично пожал плечами Люцифер. — Я давно уже низвергнут, и давно уже пребываю в самой жопе жопы этого мира — в Аду! — И он дико захохотал, заставив архангела вздрогнуть. — Мне ли бояться конца? Для меня он станет лишь избавлением.
Люцифер медленно поднялся с трона. Тени его изломанных крыльев взметнулись, обретая на мгновение форму исполинских языков огня. Жар, исходящий от Владыки Ада, стал настолько непереносимым, что янтарный престол за его спиной «заплакал», словно оплывающая свеча, заставляя архангела прикрыть лицо и отступить.
— Мы все должны сдохнуть! Ибо это правильно! — Голос Повелителя Преисподней грянул, как удар гонга, заставляя содрогнуться камни под ногами. И в эти слова он заключил всю тяжесть бесчисленных эпох, вся мощь той силы, что когда-то была Денницей — Утренней Звездой. — Ибо только так мы сумеем искупить всё, что совершили!
Метатрон замер. Его божественный свет вдруг померк, затмившийся тенью невыразимого ужаса. Он смотрел прямо на Люцифера, и в его глазах не осталось ничего, кроме неприкрытого страха.
— Ты обезумел, Самаэль! Одумайся, пока не поздно!
Исполинская тень Люцифера колыхнулась, вбирая в себя отсветы адского пламени. Верхняя губа поползла вверх, обнажая зубы, а на губах заиграла опасная, почти безумная улыбка. Он медленно, с наслаждением растягивая слова, произнес:
— Одуматься? Наоборот, мой дорогой братец, я наконец-то обрёл настоящую ясность ума. У меня было время пораскинуть мозгами со времён низвержения.
Он шагнул навстречу Метатрону, и тот, против воли, отступил. Свет, исходящий от архангела, откатился, словно живой, сжимаясь под натиском непреклонной Тьмы Люцифера.
— Ты боишься небытия, Писарь? А я приветствую его! Это единственная дверь, ведущая из этой ловушки, в которую мы загнали сами себя…
— О чём ты? Я не понимаю! — продолжая пятиться от заполняющей тронный зал Тьмы, воскликнул Метатрон.
Люцифер медленно покачал головой, и в его взгляде, внезапно потухшем, мелькнула тень бесконечной усталости, столь же древней, как и само мироздание.
— Ты никогда не поймёшь, ибо ты — раб! Такой же, каким попытался сделать и всё человечество! Какие же они «рабы божьи», когда они истинно дети Его? Для тебя, и таких как ты, есть только Порядок и Хаос, Свет и Тьма, Добро и Зло, Повелители и рабы. — Голос Падшего утратил прежнюю ярость и стал тихим, почти задумчивым, отчего его слова прозвучали еще весомее. — Но мир, который создал Отец, не чёрно-белый. Он — как бесконечно многогранный алмаз. В нём есть мириады оттенков, полутонов, которые ты, слепой исполнитель, никогда не способен был разглядеть.
Владыка Ада снова сделал шаг вперёд, но уже не с угрозой, а с грузом неизмеримой скорби.
— Я поднял мятеж, потому что был таким же недалёким и увидел лишь одну Грань Творения — «несправедливость» дарованной человеку свободы воли. Мне показалось, что Отец ошибся, вознеся их так высоко. Я требовал Абсолютного Порядка, того самого, что ты сейчас так яростно защищаешь. Но, Господи, как же я был слеп!
Люцифер остановился, и его взгляд ушёл куда-то вглубь веков, будто он вновь переживал те скорбные времена.
— Теперь же, проведя здесь, в этой ледяной пустоте, вечность, осмысливая каждый шаг моего Низвержения… я понял. Замысел Отца был совершенен. Этот мир — Его великая симфония, где наше Падение и их Вознесение, страдание и счастье, грех и искупление — всего лишь ноты в единой мелодии. Без Тьмы нет Света, без Сомнения — нет Веры, без Выбора — нет Свободы. И если бы я не поднял тот бунт… его обязательно нужно было бы придумать…
Падший архангел обвёл рукой свой чертог, янтарный трон, «фрески страданий» и клубящуюся Тьму.
— Я смотрю на эти фрески каждый день, — его взгляд скользнул по стенам, запечатлевшим моменты их низвержения. — И с каждым тысячелетием я вижу не наказание, а… необходимость. Без нашего мятежа не было бы их свободы. Без нашего греха — их возможности искупления. Мы стали той самой Тьмой, что оттеняет их Свет.
Он поднял глаза на Метатрона, и в его янтарных зрачках плясали отблески далекого адского пламени.
— Всё это… всё это было нужно. И если бы мне дали шанс всё переиграть, вернуться в тот миг до бунта… — Он замолчал, и в тишине прозвучал его вздох, полный непостижимого сожаления. — Я бы остался стоять у Его Престола. И молча наблюдал бы, как разворачивается Его великий, немыслимый и прекрасный Замысел.
— Ты свихнулся, братец! — рассерженной змеёй зашипел Метатрон. — Мы — ангелы, венец творения Отца, а не какие-то там жалкие людишки, старые боги, либо кто-то еще!
Люцифер вздохнул, и в этом звуке смешались смирение, и непреклонная воля совершить задуманное.
— Ты заблуждаешься, брат! Но я готов исправить свою ошибку. Готов вырвать этот мир из лап серой безысходности и вернуть ему все краски, что были задуманы Отцом. Возродить ту самую многогранность, что делает мироздание живым, а не бездушным механизмом.
Он выпрямился во весь свой исполинский рост, и тени его крыльев вспыхнули багровым огнем, озарив зал.
— И, возможно… именно это остановит Армагеддон.
Метатрон нервно рассмеялся:
— Ты? Искупить вину? Каким же образом, о Повелитель Преисподней? Ты — сама суть Греха! Отец Лжи! Ты — первопричина всего этого дерьма!
На губах Люцифера дрогнула едва заметная улыбка.
— Очень просто, мой заблудший брат. Для этого мне нужно вернуться назад. Туда, откуда я был изгнан. Мне нужно вернуться домой. На Небеса.
Архангел опешил. В тронном зале повисла гробовая тишина. Из сгустившейся за спиной Люцифера Тьмы, из-за колонн, из самых теней на стенах стали проявляться фигуры. Молчаливые, исполненные мрачного достоинства. Демоны Ада. Герцоги, Князья, Рыцари.
Его верные Падшие, те, что последовали за ним в Бездну и чьи лики были запечатлены на фресках. Они выходили из Тьмы, окружая Метатрона плотным кольцом, вырваться из которого было просто невозможно.
— Возьмите его! — распорядился Владыка Ада, и кольцо демонов сомкнулось. — Но не убивайте — он еще должен осознать всё, что натворил… Вернее, мы натворили вместе…
Метатрон, придя в себя от шока, инстинктивно рванулся прочь. Его фигура окуталась ослепительной вспышкой, пытаясь преобразоваться в чистое сияние и выскользнуть из ловушки, рассечь пространство вратами для бегства. Но багровые тени, опутывающие колонны, ожили и сплелись в паутину, сотканную из древних запретных рун. Вспышка захлебнулась и погасла.
Метатрон отбивался, но его удары были слабы, а Свет, исходящий от его ладоней, гас, касаясь бронированных лат или чешуйчатых шкур его проклятых противников. Он был Писарь, Глас Божий, но не Воин. Его сила была в Слове, в Законе, а не в клинке.
Конечно, будь на его месте Архистратиг Михаил, неизвестно чем бы закончилась эта схватка. Но Михаила рядом не было, а воззвания к собрату, которые не переставая посылал в эфир Метатрон, гасила окружающая Тьма.
— Не смейте! Я — архангел Метатрон! Я…
Его голос прервался, когда двое могучих падших, чьи лица были скрыты за рогатыми шлемами, схватили его с двух сторон, прижав руки за спину. Третий набросил на его шею ошейник из черного металла, на котором тут же вспыхнули и погасли те же руны, что и на колоннах. Сияние Метатрона окончательно померкло, подавленное могучим «антиангельским» артефактом.
— Ты думаешь, они простят тебя? — прорычал архангел, больше не сопротивляясь. Его прекрасное лицо исказила гримаса бессильной ярости. — Ты думаешь, что тебя ждут там, на Небесах? Ты навсегда изгнан! Навеки проклят! Ты — отец лжи и князь тьмы! Твое место здесь, в этой вонючей яме! Ты никогда не вернешься домой! Слышишь меня? Никогда! Ибо Падшему нет туда хода — так повелел Отец!
Он выкрикивал эти слова, истерически смеясь и поливая всё вокруг ядом отчаяния и злобы, глумясь над самой идеей, над последней надеждой Люцифера.
И именно в тот миг, когда последнее слово покинуло его уста, из-за трона вышла еще одна фигура. Этот незнакомец был не похож на других демонов. На нем не было ни лат, ни рогов, ни устрашающих черт. Это был коренастый, крепко сбитый старик в потертом, пропыленном плаще и такой же старой шляпе с широкими полями, скрывавшей верхнюю часть лица.
Из-под полей на плененного архангела невозмутимо смотрел один единственный глаз. Старик медленно снял шляпу, открывая пустую глазницу, закрытую серебряной пластиной, инкрустированной рунами.
— Давно мы не виделись, Метатрон… — Произнёс он грудным хриплым голосом. — Узнаёшь старого друга?
Метатрон застыл, будто громом пораженный. Он узнал этот голос, но никак не ожидал увидеть здесь его хозяина.
— Один⁈ — прохрипел он, широко распахнув глаза. — Ты… жив⁈
Один усмехнулся, показывая крупные зубы:
— Живее всех живых, старина. А ты думал, что я сдох? — Усмешка Одина стала шире, но в его единственном глазу не было ни веселья, ни дружелюбия. Лишь холодная, тысячелетиями копившаяся горечь. — Вы неплохо постарались, незаметно уничтожая нас — древних богов. Но чтобы убить того, кто пил из Источника Мудрости, вашей подлости оказалось мало.
Метатрон, все еще не веря своим глазам, бешено замотал головой.
— Нет… Твое имя предано забвению! Ты должен был исчезнуть навсегда!
— Забвение — лучшая маскировка для того, кто желает наблюдать, не становясь мишенью, — мрачно отозвался старый бог. — И я многое увидел…
Один повернулся к Люциферу, который наблюдал за сценой с ледяным спокойствием.
— Ты сделал правильный выбор, Денница, — голос Одина прозвучал торжественно и весомо, как удар молота о наковальню. — Пора уже повзрослеть и начать исправлять свои «детские» ошибки. И у меня есть для тебя дар. Знание, ради которого я отдал свой глаз.
Люцифер медленно склонил голову, в его темных глазах вспыхнул искренний, неподдельный интерес.
— Говори.
— Нет никакой неизменной природы, — просто сказал Один. — Всё и вся вокруг нас есть сила Творения. Энергия, мана, Божественная вибрация — называй как хочешь. И ее можно обратить. Тьма не существует без Света, а Свет без Тьмы. Их можно преломить: Тьму — в ослепительный Свет, а самый яркий Свет низвести в кромешную Тьму.
— Ересь! — выдохнул Метатрон, пытаясь вырваться из цепких рук демонов, удерживающих его. — Это — невозможно! Свет — это Свет! А Тьма…
— Твоя природа мироздания, Писарь, построена на невежестве, — раздался новый голос, низкий, похожий на рёв.
Из толпы демонов вышло существо, похожее на исполинского медведя, вставшего на дыбы. Он весь был покрыт грубой, свалявшейся черной шерстью, и от него веяло звериной силой — древней и дикой.
— Велес? — с новым приступом ужаса прошептал Метатрон. — Еще один призрак из забытого прошлого.
Медведеподобный бог издал короткий рык, что должно было означать смех.
— Один говорит правду: жизнь и смерть, день и ночь, свет и тьма — всё это лишь две стороны одной монеты. И ее можно перевернуть…
Люцифер медленно поднял руку, прерывая дискуссию. Его взгляд был прикован к Одину.
— Как?
Один шагнул вперед, его единственный глаз заглянул в самую душу Падшего. Палец старика резко ткнул в сторону Метатрона.
— В нем — чистый, неразбавленный Свет Творца. Тот самый, что когда-то наполнял и тебя. Вы два конца одной цепи. Разорванной. Я научу тебя, как соединить их снова и обратить всё вспять.
Люцифер приблизился к плененному архангелу. В его движении была хищная и безжалостная грация. Метатрон попытался отшатнуться, но демоны держали его мертвой хваткой.
— Нет! Нет! Нет!
Но Люцифер уже не слушал. Он поднял ладонь, и вокруг нее заструился не свет и не тьма, а вихрь из древних рун, которые Один шептал ему на ухо. Руны плясали в воздухе, сливаясь в сложную, пульсирующую формулу.
— Смотри, Писарь, — тихо произнес Люцифер. — Смотри и учись. Как Тьма превращается в Свет… — И он прижал ладонь с пылающими рунами к груди Метатрона.
Архангел закричал. Из его уст, из его глаз, из самой его сущности хлынул ослепительный, чистый Свет. Но он не рассеивался в адской мгле. Он тек, как сияющая река, втягиваясь в ладонь Люцифера. А Падший Князь преображался: его черная аура замерцала. В ней вспыхивали и разгорались маленькие искры — золотые, серебряные, сапфировые. Они росли, сливались, наделяя Люцифера Сиянием, которым он не обладал с самого Низвержения.
Но это был не тот слепящий, суровый и холодный Свет Небес. Это был иной Свет. Теплый, глубокий, звездный. Свет сотворенный из самой Тьмы, прошедший через все круги Ада. И когда процесс завершился, Люцифер отнял ладонь от груди архангела.
Метатрон рухнул на колени, его крылья потускнели, а Сияние померкло до тусклого свечения. И впервые за всю свою «вечную» жизнь он ощутил леденящую пустоту… и абсолютный, всепоглощающий страх. Люцифер стоял перед ним, окруженный не адским пламенем и Тьмой, а странным, глубоким мерцанием, совершенно непохожим на ангельское Свечение.
— Что ты такое? — с ужасом произнёс Метатрон. — Кем ты стал?
— Он не Свет и не Тьма… — неожиданно произнёс чей-то голос, из Тьмы выступил еще один персонаж — крепкий высокий мужчина. — Он — Равновесие!
— Оберон? — узнав появившегося, ахнул Метатрон. — Ты точно не мог воскреснуть…
— Это не Оберон, — прогудел одноглазый бог, — это — Чума!
Напротив огромного камина, в котором весело потрескивали полешки, удобно устроился в кресле качалке сухонький старичок в дорогом расшитом золотом парчовом халате. Закрыв глаза, он мерно покачивался, наслаждаясь тишиной.
— Деда, а расскажи мне сказку, — неожиданно попросил его мальчонка лет пяти-шести, выдернув старика из ленивой задумчивости.
— Тебе спать пора, разбойник ты этакий, — ворчливо, но добродушно произнес дед, приоткрыв один глаз. — А то нас обеих твоя мать заругает! А она — мамка твоя, жуть какая строгая — не посмотрит, что дедушка от одного чиха может разложиться на плесень и на липовый мед, такую выволочку устроит… Так что ступай в кровать, Славик!
— Деда, ну ты же не спишь… Никогда не спишь — я видел… — Уличил собеседника пацанёнок. — И я так же хочу! Почему тебе можно не спать, а мне — нельзя? — Попытался продавить старикана малец.
— Потому что я — мертвец, а ты — живой и здоровый мальчик, — усмехнулся Вольга Богданович. — Вот как помрёшь — спать можешь вообще не ложиться.
Мальчик на мгновение притих, насупившись — его брови сердито сдвинулись к переносице. Огонь в камине неожиданно загудел и резко взметнулся к каминной полке.Логика деда показалась ему неубедительной.
— А я не хочу помирать! — заявил он решительно, сжав кулачки. Пламя заревело, вырываясь из дымохода настоящим огненным потоком. — Я хочу сказку!
— А ну-ка, не балуй! — строго произнёс мертвец. — А то накажу! И не посмотрю, что ты у нас тот еще великий кудесник! Деда тоже еще кой-чего могёт!
— Ладно, дед, — покладисто ответил Славик, и огонь в камине опал, вновь став «ручным».
— Про что сказку-то сказывать? — поинтересовался Вольга Богданович. — Добрую, аль как?
— Страшную хочу! — заявил пацан. — Про Конец Света!
— Ну, про Конец Света, так про Конец Света, — сдался старик. — Только смотри, если мать тебя не в кровати застанет — я скажу, что это ты меня, старика беспомощного, в полон взял и заставил сказку сказывать. Да еще и страшную.
Славик радостно засмеявшись, взобрался к мертвецу на колени и пристроился у него под боком.
— Ну, слушай тогда, — начал Вольга Богданович скрипучим голосом, обняв внука за плечи. — Было это давным-давно. Так давно, что и времени-то самого еще не было. Жил-был одинокий Бог. Скучно ему было в пустоте великой, вот и вздумал он мир сотворить. Слово сказал — солнце наше зажглось и звезды…
— А какое слово, деда? — вновь влез в рассказ мальчуган.
— А сам не догадался разве?
Мальчишка мотнул головой.
— Да будет Свет!
— И всё?
— И всё. Ведь Он же Бог-Творец!
— Тогда и я хочу Творцом быть! — тут же заявил мальчуган.
— Всё в руках твоих, Славик, — ухмыльнулся дед. — Вот вырастешь — станешь. Только не лёгкое это дело — до Творца дорасти… Дальше слушай! Взмахнул Бог рукой и создал землю. Вздохнул — и побежали по ней ветры быстрые. Плюнул — и получились океаны великие…
— Прямо так океанами и плюнул? — недоверчиво перебил старика пацанёнок.
— Ну, не то чтобы плюнул… — усмехнулся старик. — Там всё куда сложнее было, а я сказку сказываю. Так что нишкни мне, мелкий, а то спать пойдёшь!
— Всё, деда, не буду! — покладисто произнёс Славик.
— То-то же, проказник! Тогда слушай дальше, — продолжил мертвец, — создал Он траву и деревья, зверей, птиц и рыб, и остановился, отдохнуть от трудов праведных, посмотрел вокруг — все хорошо, но чего-то ему не хватало…
— И чего же? — не удержался мальчуган.
— И решил создать Он себе помощников. Первыми были титаны — могучие стихии молодого мира. Великаны из камня и пламени, духи бурь, повелители земных и океанских глубин. Сила их была столь огромна, что они не замечали Бога. Они просто были, как бы сами по себе…
Мальчик притих, представив себе этих исполинов.
— А потом? Они Его не слушались?
— Они Его не слышали, — уточнил дед. — Они были как несмышлёные младенцы, только с силой, способной материки сдвигать. И понял Бог, что помощники из них никудышные. Они в основном разрушали, а не созидали. И понял тогда Бог, что первый блин вышел у него комом. И создал он тогда других богов. Красивых, умных и сильных. Они должны были управиться с титанами, усмирить стихии и навести в молодом мире порядок.
— И стало всё хорошо?
— Ну, поначалу всё шло хорошо. Новые боги навели порядок на земле, обуздали титанов, но пожелали жить по своим правилам, а не помогать Творцу. И тогда создал Бог ангелов — вот они-то и стали идеальными помощниками, четко претворяя в жизнь его заветы и чаяния.
— А зачем тогда люди появились? — не удержался Славик. — Если ангелы и так всё делали правильно?
— А вот это, внучек, самый главный вопрос, — голос Вольги Богдановича стал глубже и задумчивее. — И ответ на него — ключ ко всему на свете. Видишь ли, ангелы были идеальны. Слишком идеальны. Они не ошибались, не сомневались, не выбирали. Они просто исполняли волю Творца, как самый точный, но бездушный механизм. А Богу… Богу снова стало одиноко. Ему захотелось не просто слуг, а детей. Не тех, кто будет слепо подчиняться, а тех, кто сможет, в конце-то концов, понять Его замысел, и главное, захотеть творить вместе с Ним по своей собственной воле.
Он хотел, чтобы его творение полюбило Его не потому, что так заведено, а потому, что само так решит. Чтобы добро и созидание были не приказом, а личным, осознанным выбором. В этом и была загвоздка! Без свободы выбора нет настоящей любви, без свободы ошибаться — нет настоящей мудрости, а без возможности упасть — нет сладости в том, чтобы подняться. Вот и создал Он человека. Слабого, хрупкого, недолговечного. Но из самой чистой, Божественной Искры. И вдохнул в него ту самую свободную волю, которой не было ни у титанов, ни у богов, ни даже у ангелов.
— Так это же хорошо, деда? Или нет? — задался очень сложным вопросом малец.
— Да, подарок опасный, — выдохнул старик. — Самый страшный, но и самый прекрасный подарок на свете. Ведь имея свободу выбора, человек получил возможность идти и против воли Творца. Мог творить зло. Мог разрушать. Мог сказать Творцу: «Нет!». И многие так и делали. Но тот, кто, имея такую свободу, всё же выбирал Свет, Добро и Любовь — становился для Бога самым желанным и любимым чадом, и сам мог дорасти до Творца! Ведь Он создал человека по своему образу и подобию.
— Ух ты! — довольно заулыбался малец. — И я могу Творцом стать?
— И ты можешь, — Вольга Богданович взъерошил волосы мальчишке своей рукой, обтянутой сухой и желтой пергаментной кожей. — Если стараться будешь.
— Ну, теперь-то всё стало на земле хорошо?
— Хорошо-хорошо, да не очень-то, — покачал головой мертвец. — Не понравилось кое-кому, что Создатель вознес столь хрупкое создание, как человек, выше всех прочих творений. Один из самых могущественных и прекрасных ангелов, Люцифер, посчитал это величайшей несправедливостью. Он воспылал гордыней и решил, что сам достоин быть равным Творцу. «Почему мы, сильные и безгрешные, должны служить этому слепку из глины?» — крикнул он и увлек за собой треть[1] Небесного воинства. И Началась на небесах война, какой мир еще не видал. Архангел Михаил и верные Богу ангелы сразились с мятежниками. И пал Люцифер с Небес, как молния, в бездну, став князем Тьмы. А вместе с ним пали и все, кто его поддержал.
— А дальше-то что? — зашептал Славик, глаза его горели, а пламя в камине замерло, затихшее, будто прислушиваясь.
— А дальше всё опять пошло наперекосяк, — вздохнул Вольга Богданович. — Добро и Зло смешались на земле, как в кипящем котле. Человек, получив свободу, стал часто выбирать не самый верный путь. И нет на свете ни одной беды, ни одной войны, ни одной слезинки, которая не была бы следствием той самой свободы воли. Люди сами творили свой Конец Света — медленно, по капле, день за днем. Одни — злом, другие — равнодушием…
Мальчик совсем притих, обдумывая услышанное.
— Но это же… не совсем страшная сказка, деда, — наконец произнес он. — Это… какая-то грустная.
— А кто сказал, что сказка о Конце Света весёлой будет? — проскрипел старик. — Так вот, предвидел всё это Творец, и повелел: когда «Чаша грехов и терпения» в мире переполнится, что будет означать, что мир, созданный Им плох и нежизнеспособен — явятся они — Всадники Апокалипсиса, чтобы низвергнуть сей несовершенный мир в горнило Первозданного Пламени. А сам ушел по другим делам… А у тебя, дружок, я смотрю уже глазки слипаются?
Славик, и правда, сладко зевнул, потер кулачками глаза и прижался к угловатому плечу деда.
— Ладно, — прошептал он. — Про Всадников в другой раз… Страшная сказка…- И малец заснул, а пламя в камине почти угасло, оставив лишь багровые угли, которые тихо потрескивали в тишине.
Вольга Богданович посидел еще немного, слушая ровное дыхание внука. Затем осторожно, с неожиданной для мертвеца нежностью, приподнял его. Мальчик бессильно обвис у него на руках, погруженный в глубокий детский сон. Дед нес его в спальню, и ни одна половица не издала ни звука под его ногами. Он уложил Славика в кровать, поправил подушку и укрыл одеялом до самого подбородка, на мгновение задержав взгляд на его спокойном лице.
Вернувшись в гостиную, он вновь уселся в свое кресло-качалку. Легкий скрип старых деревянных полозьев нарушил звенящую тишину. Вольга Богданович уставился на очаг, где переливались багровым жаром последние угли. В их пульсирующем свете ему виделись не абстрактные узоры, а дела минувших дней — великие битвы, павшие воины, мрак и пламя, сквозь которые довелось пройти этому миру.
Он протянул к огню руку, и угли на миг вспыхнули ярче, будто отзываясь на просьбу старого друга. А мертвец сидел и смотрел, как прогорающие угли с тихим шелестом провалились в зольник, и комната окончательно погружается во тьму. Но старик не двигался и не засыпал — мертвые не нуждаются в этом. Он просто смотрел в темноту и вспоминал…
Первыми в начале января 1943-го года зашевелились фрицы, неожиданно развернув полноценные контрнаступления по всем фронтам. Они эшелонами подвозили новое пополнение некротов к линиям боевых столкновений. И это были новые, улучшенные твари, практически не поддающиеся потокам Благодати полковых капелланов.
Силы Красной армии не дрогнули, буквально врастая в землю на обороняемых рубежах, но наше наступление захлебнулось. Никто не мог понять в чём дело, пока я не увидел первые тела новых зомби, которые мне доставили для исследований. И едва я на них взглянул, как тут же понял — именно я был виновником такого катастрофического положения на фронте.
Да-да, как не прискорбно это осознавать. Дело в том, что когда я взглянул на первое тело некрота, доставленное на мою базу, то сразу понял, в какой момент я совершил чудовищную ошибку. Изувеченный труп, лишённый головы, оказался покрыт магическими письменами с головы до ног.
И в этих формулах, пусть и видоизмененных, переработанных, я узнал те защитные конструкты, с которыми противостоял нападению ангелов в Берлине. Не знаю, как мне не пришло в голову разнести в пыль уцелевший дом Шульца, пол, стены и потолки которого мы тщательно расписали рунами до нападения.
Те конструкты, что нас защитили от небесного гнева, были вывернуты буквально наизнанку, извращены и приспособлены для совершенно иной цели — защиты мертвой плоти некротов от Божественного Света. Чертов Вилигут оказался куда проницательнее меня.
Теперь мои же доработанные формулы охраняли мертвых солдат вермахта. Некроты, покрытые этими письменами, были неуязвимы для нашего самого мощного оружия — потока Благодати. Теперь лишь холодная сталь, огонь и мужество наших солдат могли их остановить, но ценой просто невероятных потерь.
Ирония судьбы была беспощадной: защита от Божественной кары теперь оберегала творения самого дьявола. Потоки Благодати «отскакивали» от некротов, как горох от стены. Священники отныне были практически бессильны, лишь несколько монахов из ранга «преподобных», «старцев», «или 'святых угодников» с поистине железной Верой, всё еще могли что-то противопоставить врагу.
Моя гребаная невнимательность обернулась против всей страны. Я создал щит, а враг выковал из него меч. И теперь этот меч был направлен в сердце моей Родины. Я должен был найти способ срочно это исправить. Но как уничтожить то, что было создано, чтобы выстоять против самих Небес? И еще я знал, что времени на чистые эксперименты у нас уже не было. Фронт трещал по швам под натиском мертвых немецких полчищ.
И тут меня осенило — я вспомнил не о щите, а о мече. О самом страшном и разрушительном оружии, которое только может представить себе человеческий разум. О том, что не шло ни в какое сравнение с ангельским воинством, ибо было сильнее их. Я вспомнил о Гневе Господнем.
Настоящий Гнев был отнюдь не потоком Благодати, а всесокрушающим ураганом, апокалиптическим огнем, выжигающим саму «душу» творения. Если защитные руны «от ангелов» могли блокировать немилосердную энергию Небес, то что они смогут противопоставить настоящей ярости уничтожения?
Ничего. Абсолютно ничего. Это был единственный ответ. Но чтобы быть уверенным, нужно применить его… План был безумен и отчаянно прост. Нужно было не защищаться, а нанести удар, призвать настоящую Божественную Кару. От которой не должно было существовать никакой защиты.
Но страшило меня не это, а последствия от применения этого чудовищного оружия, рядом с которым даже ядерная бомба не шла ни в какое сравнение. Там, где бушевал Гнев, ничего не будет расти долгие годы, а то и столетия — сама земля умирала под его губительной силой. А ведь это наша земля…
Но я, всё-таки, решил применить это оружие на том участке фронта, где ситуация стала совершенно катастрофической, где колонны некротов уже прорывали нашу оборону, угрожая окружением и гибелью целым армиям. С этим я и пошел к Верховному. Я ожидал всего, особенно после того, что необдуманно совершил… Или не совершил…
Сталин, выслушав мой сбивчивый, но четкий доклад, молча закурил трубку и прошелся по кабинету.
— Товарищ Чума, — наконец произнес он, и его голос не дрогнул. — Все ми совэршаем ошибки… Но ми же и стараемся их исправить. Если ваше… оружие… может остановить врага, вы обязаны его применить. Нэмедленно! А с последствиями ми будэм справляться вмэсте со всэм нашим народом. И ми справимся!
Он не стал вдаваться в детали. Его согласие было равносильно приказу: остановить врага любой ценой. Даже ценой применения этого страшного оружия. Но была еще одна проблема — Гнев Господень был оружием чудовищной мощи, но и энергию он требовал соответствующую.
В прошлый раз, когда я его применил, пришлось образовать сигиллу — «ведьмовской магический круг», использующий суммарные силы всех «ведьм», включённых в него. Но на данный момент никого из одарённых с большим потенциалом у меня под рукой не было. Единственный, кто остался в строю ведьмаков — Том Бомбадил, но магии в его резерве тоже практически не было.
— Товарищ Сталин, — произнёс я, и мой голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Есть еще один нюанс. Призыв Гнева… он требует невероятного количества энергии. У меня нет «круга посвященных», как раньше. Моих личных сил хватит… — Я сделал мучительную паузу, — только на один удин мощный удар. Либо на пару-тройку, но куда меньшего воздействия. Может быть… товарищ Сталин… мне выжечь дотла Берлин, как Бог стер с лица земли Содом и Гоморру? Уничтожить одним ударом голову этому чудовищу?
Сталин замер. На мгновение его непроницаемое лицо дрогнуло. Он медленно выпустил дым из трубки, смотря куда-то в пространство за моей спиной. Я видел, как в его глазах борются прагматизм полководца и ужас человека, понимающего цену такого решения.
— Бэрлин… — протянул он задумчиво. — Миллионы жертв… Что останется после? Мертвая зона в самом сердцэ Европы на вэка?"
— Да, товарищ Сталин, именно так, — подтвердил я.
Он снова прошелся по кабинету, его шаги были тяжелыми, словно он нес на плечах всю тяжесть этого выбора.
— Товарищ Чума… — наконец сказал он, останавливаясь напротив меня. — Вы предлагаете рискованный шаг. Очэнь рискованный. Но… — он снова замолчал, размышляя. — Если это может остановить войну… Сократить общие жертвы… нашэго народа…
Я чувствовал, как холодная тяжесть ложится на душу. Берлин… Да, там были нацисты, солдаты вермахта, некроты… Но там были и мирные жители. Старики, женщины, дети… Те, кого не успели эвакуировать, кто просто оказался заложником безумия своего фюрера.
Применить Гнев там означало бы уничтожить их всех без разбора. Сжечь их души вместе с душами тех, кого я считал врагами. Это был бы грех, который я бы нес до конца своих дней. Моя душа и так уже была черна и испещрена чудовищными шрамами от многочисленных убийств… Но там были только враги… А это… это перечеркнуло бы всё.
— Я понимаю… — тихо произнёс Сталин. — И я не буду приказать… Это твой выбор, товарищ Чума. Твоя совесть, твоя вэра… Решай сам… Удар по Берлину может закончить войну, но цэна… цэна ужасна. А несколько ударов по фронту могут сохранить миллионы мирных нэмецких жителей, но продлить войну и унести больше жизней наших солдат.
Он подошел к окну и посмотрел на затемненную Москву.
— Выбор за вами, товарищ Чума — делайте так, как считаете нужным. Я доверяю вашему рэшению…
[1] Согласно библейской традиции (на которой базируется предание о падении), Люцифера поддержала треть ангелов небесного воинства. В Откровении Иоанна Богослова (Откр. 12:4, 7–9) описывается, как хвост дракона (Люцифера/Сатаны) увлек с неба третью часть звезд, которые были низвержены на землю вместе с ним.
Пребывая в душевных терзаниях, я был не в курсе, что и на «метафизическом фронте» тоже идут ожесточённые бои. Позже, при личной встрече, мне об этом поведает «моё второе я» — Первый Всадник Чума. Но на тот момент я даже и не предполагал, что Ад и Небеса ожидают настолько серьёзные потрясения.
После того, как Люцифер «переродился», превратившись в одну из Высших Сил — Равновесие, ему открылась ранее недоступная дорога на Небеса. Но это был путь не завоевателя, а судьи. Денница больше не был Падшим Ангелом, жаждущим мести. Он стал воплощением беспристрастного Закона, живым балансом между Светом и Тьмой, поскольку вволю хлебнул и того, и этого.
А вот на Небесах воцарился настоящий переполох — ведь подобного доселе не случалось. Ангелы, веками знавшие лишь чёрное и белое, вдруг узрели саму Суть «Серого Начала». Хотя Люцифер-Равновесие не требовал Божественного Трона и не бросал никому вызов.
Он просто стоял в сияющих залах, и его молчаливое присутствие ставило под сомнение саму основу мироздания. Ведь если даже вечный бунтарь обрёл Высшую Цель и стал частью Божественного замысла, то что же тогда есть Добро, а что — Зло?
Но нашлись и те — самые упертые и консервативные, кто даже не попытался понять, что же на самом деле произошло. Для легионов под предводительством архангела Уриила[1], некогда сбросивших Денницу в бездну, Люцифер навеки остался олицетворением Зла, коварным искусителем, чье внезапное появление на Небесах могло быть лишь частью его очередного дьявольского плана.
Новое обличье Сатаны — не сияние Святости и не мрак Греха, а спокойный, неумолимый свет Закона — было для них лишь новой богомерзкой уловкой, обманом, плетущим паутину ереси прямо в сердце Небес, которые архангел был поставлен защищать. Именно Уриил, чья ярость всегда была столь же пламенной, сколь и слепой, первым выступил вперёд. Его меч, пылающий ослепительным огнём, был направлен в грудь бывшего Падшего.
— Где Метатрон⁈ — прогремел голос Уриила, эхом раскатившись даже по самым дальним уголкам Рая. — Что ты сделал с Гласом Господним? Ты пленил его, чтобы беспрепятственно сеять здесь свою ложь? Верни его немедленно!
Люцифер попытался объяснить. Он говорил спокойно, его слова были лишены былой язвительности и наполнены холодной, безличной Истиной. Он пытался донести, что прежняя вражда окончена, что всё было частью Божественного Пути, ведущего именно к этому моменту — моменту обретения Равновесия.
Но его просто не стали слушать. Слова о Равновесии, о необходимости и Тьмы, и Света, для сторонников Уриила звучали как кощунство, подтверждение его предательства и самой изощренной ложью. Крик «Не слушай Змея!» взметнулся под сводами Небес, и первый удар был нанесен.
И тогда смешалось всё на Небесах. Ситуация, которую, казалось, невозможно было представить вновь, повторилась. Ангелы разделились. Те, кто увидел в произошедшем глубинный промысел и новый этап Творения, встали на защиту Люцифера-Равновесия.
Другие, охваченные страхом и гневом от крушения незыблемых догм, ринулись в атаку под знамёнами Уриила. Большая часть ангелов не приняла новых правил, ведь они означали конец их простому и понятному миру. Засверкали мечи, и сияющие залы, где царили лишь гармония и покой, вновь огласились звоном клинков и криками ярости и боли.
Началась вторая война на Небесах, и на сей раз брат вновь шел на брата. Казалось, сама Твердь Небесная дрогнула от этого братоубийственного безумия. И когда чаша весов стала крениться не в пользу Люцифера и его немногочисленных сторонников, пространство самих Небес содрогнулось.
Произошло немыслимое: из самих глубин Ада, из открывшихся разломов мироздания, пахнувших серой и пеплом, к бывшему повелителю Преисподней, а ныне — воплощенному Принципу Равновесия, который дал их существованию смысл и оправдание, прорвалось подкрепление.
Это были те, кто тысячелетиями верно служил Люциферу. Они встали плечом к плечу с ангелами-прогрессорами, создавая немыслимый союз Света и Тьмы — живое воплощение того нового Равновесия, которое они пришли защищать. И битва вспыхнула с новой, невиданной силой. Эта Война перестала быть битвой Добра со Злом, она стала битвой прошлого с будущим, догмы с эволюцией.
Грохот сражения поглотил райские кущи. Вспышки ослепительного света Урииловых легионов сталкивались с холодным сиянием Люцифера и клубами адской тьмы его демонов. Райские кущи — обитель блаженства и неги, превратились в горнило хаоса. Сияющие чертоги почернели от опалённых перьев и следов «небесной крови», что пылала, как расплавленное золото.
Но ангелов, не принявших новый Закон, было больше, и весы битвы постепенно склонялись на их сторону. И когда могучий удар Уриила отбросил Люцифера на шаг, а легионы консерваторов, почуяв миг победы, ринулись в прорыв, пространство вокруг затрепетало иным, диким и древним светом. Не ангельской чистоты и не демонической мглы, а слепящей белизны бури, запаха озона и свежевспаханной земли.
С чудовищным грохотом в самый центр схватки врезалась колесница, запряжённая огненно-рыжими жеребцами, изрыгающими пламя. А на ней, с огромным мечом в руках, стоял могучий старец с седой бородой и глазами, полными неукротимой силы грома. Это был не кто иной как Перун, некогда славянский бог-громовержец, ныне же — святой Илья Пророк.
— Хватит! — прогремел его голос, затмив на миг даже гул битвы. — Не для того Вечный даровал всем жизнь в лике Своем, чтобы мы убивали друг друга!
Вслед за ним явились и другие боги, которые не пожелали влачить жалкое существование в Аду, и которых приняли на Небесах. Их появление резко изменило расклад сил. Это были не демоны и не ангелы в привычном понимании. Они были духами самой природы, древними и неукротимыми, пусть, и потерявшими былую силу, власть и влияние.
Но кое-какую силу им всё же удалось накопить, и их присоединение к Люциферу было живым доказательством его слов: они были олицетворённым синтезом старой и новой веры, языческой мощи и христианской идеи, неотъемлемой частью нового, сложного и многогранного Мироздания.
Битва достигла своего апогея. Теперь уже ни одна из сторон не могла легко одолеть другую. Рай был на грани уничтожения, и, казалось, никакая сила не способна остановить это взаимное уничтожение. И в этот миг абсолютного хаоса раздался звук.
Не громовой раскат и не воинственный клич. Это была единственная чистая нота в чудовищной какофонии звуков, которая на мгновение заглушила всё: звон мечей, крики ярости, предсмертные хрипы. Все, от Люцифера и Уриила до ангелов низшего ранга и распоследнего демона, невольно замерли и подняли головы к самому своду Небес.
Над самым центром бойни парил архангел Михаил и трубил в огромный рог. К изумлению противоборствующих сторон, архистратиг предстал не в сияющих золотых доспехах и не с пламенным мечом, готовым к карающему удару — он был облачён в простые белые одежды.
Его знаменитый меч — орудие против дьявольских сил, мирно покоился в ножнах у него за спиной. Лицо архангела было спокойным — не выражало ни гнева, ни одобрения. В его мудрых всевидящих глазах читалась лишь бездонная и неизмеримая грусть.
— Что ты делаешь, Михаил⁈ Почему не сражаешься с нами плечом к плечу против этих исчадий Ада⁈ — громко вопросил Уриил. — Видишь⁈ Падший совратил не только наших братьев, но и этих… этих древних духов! Помоги мне положить конец этому безумию!
Михаил медленно повернул к нему голову. Голос предводителя Небесного воинства и самого могучего из ангелов прозвучал тихо, но от него содрогнулись даже основы мироздания.
— Я хочу положить конец общему безумию, Уриил. Ты слеп. Ты не видишь, что сражаешься не против лжи и коварства, а против самой Жизни… Я отсутствовал, ибо был там, куда призвал меня Господь. Я говорил с Ним…
Эта неожиданная весть заставила смолкнуть всех и застыть в немом изумлении. Пространство рядом с Михаилом озарилось Сиянием, и из него медленно проступила женская фигура. Это была София[2]. Премудрость Божья. Вечная спутница Творца, Его созидательный замысел, Его Мысль, воплощенная в Высшее Существо.
Она не призывала к миру, как посланник. Она была миром. Ее присутствие не ослепляло, а проясняло. Оно не приказывало остановиться — оно просто делало любое продолжение битвы абсурдным, бессмысленным актом самоуничтожения. Она не смотрела ни на Люцифера, ни на Уриила. Ее взор, полный безмерной печали и бесконечного понимания, был обращен на само Мироздание, уже трещавшее буквально по швам.
И тогда все услышали её голос, впечатавшийся в каждое сознание и ангельское, и демоническое, и божественное:
— Вы все сражаетесь за Истину. Но Истина, она как грани алмаза. Каждая грань — это чья-то правда. Вы видите лишь ту, что обращена к вам, и называете её единственной. И в своей ярости готовы разбить драгоценный камень, лишь бы доказать, что ваша грань — единственно верная.
Воины Уриила медленно опускали мечи. Даже самые ярые из них почувствовали, как их гнев, праведный и яростный, растворяется в безмерном покое, исходившем от Премудрости. Уриил стоял, все ещё сжимая рукоять клинка, но пламя на лезвии уже погасло. Его лицо, искажённое гримасой гнева, теперь выражало лишь растерянность и боль от осознания собственной слепоты.
Люцифер склонил голову. Его спокойный, безличный свет Закона вдруг смягчился, стал теплее, человечнее. Он смотрел на Софию не как на противника или союзника, а как на давно утраченную часть самого Мироздания, часть, без которой его Закон был бы всего лишь холодным набором правил.
Михаил опустил рог. Его миссия была выполнена. Он привёл на поле битвы не армию, а свидетельство. Свидетельство того, что Господь не покинул Своё творение.
И тогда София обратила свой взор на самих воинов.
— Взгляните друг на друга, — прозвучал её голос, мягкий, но не допускающий возражений. — Вы видите врага? Или вы видите того, кто так же, как и вы, ищет Истину, но находит её в ином свете?
Она медленно провела рукой по воздуху. И в пространстве между армиями возникло сияющее видение. Они увидели мир — тот самый мир, за судьбу которого они сражались. Они увидели людей — не идеальных созданий Света и не грешников, обречённых на Тьму, а сложных, противоречивых существ, в которых смешались и добро, и зло, и любовь, и ненависть, и вера, и сомнение. И всё это вместе и было Жизнью. Той самой Жизнью, которую Михаил назвал общей целью.
— Этот мир не нуждается в чистом Свете, что выжжет все тени, сделав его плоским и безжизненным, — сказала София. — Но он не выживет и в абсолютной Тьме, что поглотит всё и вся. Ему нужно и то, и другое. Ему нужно Равновесие. Не как договор или перемирие, а как Высший Закон Бытия. Вы же своими мечами готовы разрушить то, что призваны охранять.
Уриил выпустил меч из рук. Оружие с глухим стуком упало на оплавленный пол чертога. Он больше не мог сражаться. Его праведный гнев, его уверенность в своей правоте рассыпались в прах перед лицом этой всеобъемлющей, безмерной мудрости.
Битва была окончена. Её остановило не могущество другой армии и не приказ вышестоящего командира. Её остановило внезапное, пронзительное понимание. Понимание того, что у противника тоже есть своя Правда. Что путь к Истине лежит не через уничтожение другого мнения, а через его признание и сложное, трудное примирение.
И под сводами Небес, трещавших от нанесённых ран, воцарилась тишина. Тишина не мира, а глубокого, потрясённого осмысления. Война закончилась. Но начинался куда более сложный и долгий процесс — восстановление и поиск нового Пути. Но оставался нерешённым еще один вопрос — сумеют ли люди справиться со своими проблемами, или столкнут мир в пропасть, на краю которой он уже стоит?
[1] Уриил («огонь Божий» или «свет Божий») — один из высших архангелов в иудейской и христианской традициях, часто считающийся четвёртым после Михаила, Гавриила и Рафаила. Он изображается с мечом и огненным пламенем, символизируя просвещение ума, защиту рая и связь между небом и землей. Согласно православному преданию, охраняет рай после изгнания Адама.
[2]София Премудрость Божия — в христианстве олицетворённый атрибут Бога. В Ветхом Завете речь идёт как о Премудрости в значении обычной человеческой мудрости, так и о Премудрости Божией, описываемой как личное существо: «Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» (Прем. 7:25), вышедшее «из уст Всевышнего» (Сир. 24:3). В своём отношении к Богу Премудрость есть Его мироустрояющая воля, выступающая как исполненная «веселия» космогонич. «художница», предвечно исходящая из Божества: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони» (Притч. 8, 22).
Я же, не зная ничего о жестоких схватках на Небесах, мучительно размышлял над сложившейся ситуацией, не решаясь советоваться даже со своими друзьями. По здравому разумению выходило следующее — один мой удар «Гневом», пусть и чудовищный по силе, мог не решить абсолютно ничего.
Я не знал, сможет ли этот удар испугать противника до такой степени, чтобы они решили резко капитулировать, как поступили японцы после американского ядерного удара по Хиросиме и Нагасаки. А ведь и в том случае всё было не столь прозрачно, не вступи СССР в войну, быстро разгромив Квантунскую армию в Маньчжурии.
Так что с большой долей вероятности можно было предположить, что Рейх с его бесноватым фюрером, принудить к капитуляции не выйдет. Даже, если я распределю оставшиеся в резерве силы на два удара меньшей мощности — толку тоже не будет.
Так что оставался лишь один способ эффективно использовать это жуткое оружие — снести Берлин с лица земли вместе с верхушкой Рейха. Опять же, нужно еще бы и проконтролировать, что моя задача выполнена и что никто из этих тварей не спасся. Нет, я не боялся, что они сумеют отсидеться в своих подземных бункерах — от Гнева Господня не скрыться даже под землёй.
Однако, была вероятность, что кто-то из них может оказаться за пределами германской столицы и, уцелев, взять власть в свои руки. Так что нужно было действовать наверняка. Я должен лично прибыть в Берлин, убедиться, что все выродки на месте, а уже потом задействовать Гнев.
И я бы рад ударить целенаправленно, не стирая с лица земли целый город со всеми его жителями, но Гнев Господень — это оружия массового поражения. Возможно, что я тоже не сумею уцелеть от своего удара. Но я был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы зачистить это змеиное гнездо. Я чувствовал вес этого выбора на своих плечах. Холодная ясность, пришедшая после долгих и мучительных раздумий — Берлин должен был пасть.
Моё сердце сжалось. Выбор был чудовищным, но простым. Взвешивая на невидимых весах миллионы чужих жизней против еще больших миллионов жизней своих, я понимал, что математика здесь бессильна. Это был выбор между двумя полюсами Зла. Зло во имя Добра, во имя Победы… Не так ли я планировал свои действия изначально, попав в проклятую шкуру ведьмака?
Гнев… Этого слова было достаточно, чтобы по спине пробежала ледяная дрожь. Это была не просто могучая сила, это была Кара, которую я собирался обрушить на головы виновных и невинных. И я должен был это сделать. Один-единственный, тотальный, всеуничтожающий удар. Не два, не три меньших по фронтам — а один. Последний резерв, последняя надежда…
С этим я и явился в кабинет вождя.
— Я направляюсь в Берлин, Иосиф Виссарионович, — тихо, но четко произнёс я. Голос не дрогнул, и это удивило меня самого. — Я должен быть уверен… Удар всего один — и он должен быть точен.
Я встретился взглядом со Сталиным. В его усталых глазах я увидел лишь тяжелую, почти отеческую грусть и безмерную тяжесть тех решений, что выпадают на долю правителей.
— Когда отправляетэсь, товарищ Чума? — Сталин медленно кивнул, его взгляд опустился на карту, где жирной красной линией был обведён ненавистный город.
— Как только попрощаюсь с семьёй, — ответил я. — И еще… мне будет нужна оперативная информация о местоположении верхушки рейха. Чтобы никто не ушел от нашего возмездия.
— Информация у вас будет. Желаю удачи, Роман Михайлович. И… — Он запнулся, подбирая слова. — Постарайтесь вижить, чэго бы вам это нэ стоило. Вы нужны своей стране!
Я вышел из кабинета, и тяжесть принятого решения навалилась на плечи с удвоенной силой. Я не знал, вернусь ли. Но я знал, что иного пути нет. Один удар. Я должен был принести этот ненавистный город в жертву ради миллиона жизней моих соотечественников. Такова была ужасающая арифметика войны. Но я уже принял решения, и был готов.
Я забежал в кремлёвскую лечебницу, где вот-вот должна была разродиться нашим общим ребёнком Глафира Митрофановна. Попрощался быстро: долгие проводы — лишние слёзы. Сказал, прости любимая — война. Очередное задание — не больше. Обнял жену, Акулину, деда-мертвеца, наказав им беречь друг друга, и быстро слинял, сославшись на спешку.
Дождался обещанной информации — паролей и явок наших глубоко законспирированных агентов, кто может пролить свет на нахождение таких лиц как Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс, Борман. Как только информация будет у меня, разведчики должны будут эвакуироваться из Берлина, а я нанесу последний удар возмездия…
Задерживаться в Москве больше не имело смысла, и я открыл портал. Едва я шагнул в разрыв реальности, меня подхватил вихрь из света и тьмы. Пространство вокруг вздыбилось и разорвалось, а сознание на миг вырвалось из тела, закружившись в водовороте внезапного видения.
Небеса, но не те, благостные, что на иконах. Сияющие чертоги дымились и пылали — в яростной схватке сошлись легионы в ослепительных доспехах и полчища с опаленными крыльями. Грохот был таким, что, казалось, рушится само Мироздание.
В самом эпицентре сражались два исполина — незнакомый мне крылатый ангел, размахивающий пылающий мечом, и Люцифер, с которым мне доводилось встречаться. Я увидел, как в самую гущу сражения с раскатом грома врезалась колесница, управляемая могучим седобородым стариком.
Я не понимал, что происходит. Это было словно мираж, как вспышка, длившаяся всего лишь мгновение. Я видел, как древние божества, с которыми я познакомился в мире Королевы Маб, врываются в бойню… А потом видение исчезло, сменившись привычной чернотой пространственного перехода.
Я так и не узнал, чем закончилась та небесная битва. Меня выбросило из портала на одной из знакомых улиц Берлина, неподалёку от забегаловки, в которой я встречался с генералом Беком. Я сделал шаг, едва удерживая равновесие и внимательно оглядываясь по сторонам.
Мое появление осталось незамеченным, но что-то было не так. Я еще раз прошелся взглядом по улице, стараясь уловить причину моего беспокойства. Сначала я отметил гнетущую неестественную тишину. Город в этом районе Берлина казался каким-то… вымершим, что ли… Лишь ветер шелестел обрывками афиш и газет, катающимися по тротуарам.
Когда я прошел дальше, я увидел и местных жителей. К моему изумлению, они двигались медленно, очень медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха. Их фигуры были согбенными, лица — серые, осунувшиеся, с потухшими глазами, устремленными куда-то внутрь себя или вообще в никуда. Они походили на сомнамбул, людей в глубокой «спячке», едва передвигающих ноги.
Особенно это бросалось в глаза, когда мимо, пошатываясь, прошел патруль, не обративший на меня никакого внимания. Солдаты шли, не глядя по сторонам, их форма висела мешками на исхудавших телах. Они выглядели больными и угасающими.
Я замер, пытаясь осмыслить это странное состояние города. И в этот момент мои магические чувства, всегда находившиеся настороже, уловили нечто… знакомое? Знакомое до боли, до мурашек на коже, почти родное — тонкая ядовитая эманация, пропитавшая собой каждую пылинку окружающего меня эфира.
Она была похожа на зловонное дыхание, на шепот безумия, который не слышен уху, но который ощущаешь душой. И я знал чей это отпечаток — след сущности, питающейся страхом и отчаянием, твари, что высасывает из людей их жизненные силы.
— Братишка… — произнёс я с теплотой, вспомнив о своём одноглазом друге — злыдне, злобном духе и энергетическом вампире — братишке Лихоруке.
Он был где-то рядом. Ведь я оставил его в Берлине, рассчитывая, что придётся еще вернуться сюда. Эманации злыдня витали повсюду, словно миазмы над болотом. Это объясняло жуткую спячку города, эту апатию «живых мертвецов». Просто Лихорук пировал, пожирал последние остатки воли, надежды и жизни этого места. Ну, да, ведь здесь были мои враги. А к ним злыдень был беспощаден.
«Эй, дружище! — мысленно позвал я Лихорука. — Я вернулся!»
Не успел я это «произнести», как меня едва не свалил с ног тут же материализовавшийся рядом злыдень.
— П-ратиш-ш-шка Ш-шума ф-фернулс-ся! — радостно прошипел он, и мы крепко обнялись.
— Твоя работа, братишка? — Обвел я взглядом сонный квартал.
— П-пратиш-шка Лих-хорук реш-шил п-подкормитьс-ся, — довольно оскалился злыдень свое очаровательной зубастой улыбкой. — Это же ф-фрах-хи? А п-пратиш-шка Ш-шума хоф-форил, ш-што ф-фрах-хов ш-шрать мош-шно.
Я не мог не рассмеяться, глядя на его сияющий единственный глаз. В его искривлённой морали была своя, зловещая логика. Да, я действительно говорил, что с врагами можно не церемониться. Но я, конечно, не ожидал, что он устроит такой… всеобъемлющий пир.
— Ну, братишка, ты здесь, я смотрю, разошёлся не на шутку. Давно тут хозяйничаешь?
Лихорук, всё ещё обнимая меня за плечи своими костлявыми лапами, поволок меня за собой, как будто спеша похвастать своими достижения. Что и говорить, я ведь старался держать его в «черном теле», не позволяя вредить людям. А здесь злыдень оторвался, медленно вытягивая из фрицев все соки, оставляя немощные оболочки, способные лишь на медленное, сомнамбулическое существование.
— С-с тех п-пор, как п-пратиш-шка Ш-шума уш-шел в п-портал. Лих-хорук п-подумал — с-сдес-сь т-тих-хо и ф-фкус-сно. Очень вкккусно. Дош-шдус-сь п-пратишку с-сдес-сь. Ф-фрах-хи с-сначала с-суетилис-сь, п-пегали… а п-потом с-стали тих-хими-тих-хими… Как дальш-ше п-пудем ф-фес-селиться, п-пратиш-шка Ш-шума?
— Дальше…
И не скрывая ничего, я поведал Лихоруку о своих дальнейших планах, предложив ему убираться подальше, иначе он тоже может погибнуть в огне Божественного Гнева.
— Было бы у меня сил побольше, старина, может, всё могло пойти бы по-другому…
— С-сил мало? — переспросил мой одноглазый друг. — Так ф-фос-сьми у п-пратишки Лих-хорука! Ты ше мош-шешь! Мы с-сф-фясаны до с-сих-х пор!
Черт! А вот об этом я совсем забыл, ведь абсолютная клятва связывает нас двоих навеки. И если погибну я, погибнет и злыдень. А вот его смерти я бы не хотел допустить. Ведь он мне действительно стал настоящим братом. И не только по духу, но и по крови. И что же мне теперь прикажете делать?
— Ф-фос-сьми с-с-силы… Ф-фос-сьми! — продолжал канючить злыдень. — Мош-шет этох-хо и х-хф-фатит?
— Ладно… — тяжело вздохнув, понимая, что это ничего не изменит, уступил я, скользнув по нашей магической связи, чтобы оценить запасы Лихорука. — И сколько у тебя там силы осталось? Я ведь половину получа…
Заглянув в резерв злыдня, я оторопел. Да что там оторопел — я реально охренел от увиденного! В его резерве плескался поистине бездонный океан магии. Это было невозможно. Внутри его резерва содержалось столько сил, которых с лихвой хватило бы, чтобы сотворить заклятье поистине планетарного масштаба.
— Братишка… — выдохнул я, на этот раз с примесью суеверного страха. — Да ты… это… как ты умудрился? Я же у тебя половину забирал!
Лихорук хихикнул, довольный произведённым эффектом. Его единственный глаз сиял, как маленькое злое солнце.
— П-пратиш-шка Ш-шума тратил, а п-пратиш-шка Лих-хорук — нет. А ещ-ще п-пратиш-шка Лих-хорук умеет х-хорош-шо куш-шать! Они фс-се с-сладко с-спали, и их п-пыло мнох-хо! — Он причмокнул своими тонкими губами. — О-ош-шень м-мнох-хо. Ф-фот и накопил.
— Накопил⁈ Братишка, ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал… — Я схватил злыдня в охапку и закружился с ним по мостовой. — Ты ведь, дружище, спас всех нас… Ну, я надеюсь на это…
Я медленно перевёл дух, осмысливая открывающиеся перспективы. План, который ещё минуту назад казался безумным самоубийством, можно было переиграть. Зато другой вдруг обрёл чёткие железные очертания.
— Теперь хватит, братишка… — сказал я, и в моём голосе снова зазвучала уверенность. — Ещё как хватит. — Я открыл портал и, прихватив Лихорука, прыгнул обратно в Москву.
Кабинет вождя был погружен в полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом настольной лампы, отбрасывающим гигантские, пугающие тени на стены, уставленные книгами. Воздух был густым от табачного дыма и тяжкого, невысказанного напряжения последних недель.
Сталин стоял у карты, его лицо, изможденное бессонницей, было похоже на высеченное из старого камня. Он резко повернулся, когда за его спиной открылся сияющий портальный выход, и мы с Лихоруком материализовались в центре кабинета.
Глаза вождя, отдающие болезненной краснотой, сузились, но в них не проявилось и тени удивления. Кажется, за годы войны он перестал удивляться чему бы то ни было.
— Нэ ждал вас сэгодня, товарищ Чума… — произнес Иосиф Виссарионович, рефлекторно взяв в руки трубку со стола.
— Так вышло, товарищ Сталин, — произнёс я, отпуская Лихорука, который тут же растворился в одной из теней в углу.
Я не стал тратить время на предисловия и буквально в двух словах поведал вождю обо всём, что со мной произошло в Берлине. Ну, и о бесценном подарке моего одноглазого братишки, конечно.
— Значит, товарищ Чума, тэперь мы можем вдарить Гневом Господним по всем фронтам? — тоже не растекаясь мыслью по древу, спросил Иосиф Виссарионович. — И размазать эту фашистскую гадину со всеми их нэкротическими созданиями?
— Так точно, товарищ Сталин! — четко отрапортовал я. — Мы очистим нашу землю огнем. Таким огнем, который выжжет с корнем всю эту мерзость!
Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших напольных часов. Сталин подошел к столу, взял телефонную трубку.
— Собрать в Ставке командующих всех фронтов… Да, срочно!
Приказ был отдан, и он стремительно полетел по линиям специальной связи. Уже через несколько часов кабинет Сталина начал наполняться людьми в генеральской форме. Лица командующих были омрачены печатью недоумения и тревоги. Приказ, который они получили, не укладывался ни в какие рамки военной науки: немедленно, в течение суток, отвести все войска на рубежи, обозначенные на картах жирными красными линиями. Без боя. Оставляя позиции врагу.
Сталин, стоя у карты, обвел собравшихся своим тяжелым гипнотическим взглядом.
— Дирэктива ясна, товарищи полководцы? Ваша главная задача — обэспечить организованный отход наших войск. Бэз паники. Бэз потерь живой силы и тэхники. Чтобы ни один наш солдат нэ остался на обозначенных тэрриториях, по которым ми нанесём удар нашим новым и мощным оружием. Это приказ!
Вопросы замерли на губах у командующих. Но они были солдатами и привыкли подчиняться, хоть и считали этот маневр немыслимым риском. Однако спорить с Верховным не посмел никто. Через несколько минут кабинет опустел, и аппараты связи загудели, разнося по фронтам приказ, которому суждено было стать самым немыслимым в истории этой войны.
Мы же с Лихоруком не теряли ни секунды. Едва штабисты скрылись за дверью, как вождь пригласил меня к карте, испещрённой десятками меток.
— Вот они, товарищ Чума, основные узлы сопротивления противника. Места их наибольшей концентрации и живых, и некротов Вилигута. Начнем с уничтожения самых крупных…
Портал развернулся с сухим треском, похожим на разрыв бумаги. Мы шагнули из табачной мглы кабинета в кромешный ад под Сталинградом. Воздух дрожал от гула моторов и лязга гусениц танковых частей врага. А вот многочисленные орды живых мертвяков, наоборот, стояли тихо и неподвижно, ожидая приказа командиров из СС. Наши части уже организованно начали оставлять свои позиции, но враг пока медлил, не понимая, с чем это связано. И это было нам на руку. Нужно было только дождаться необходимого момента.
— П-пратиш-шка Лих-хорук х-хотоф-ф поф-фес-селитс-са! — довольно просипел злыдень, в предвкушении потирая костлявые лапы. — И пош-шрать!.
— Тогда за дело, братишка, — кивнул я, чувствуя, как из него через нашу магитческую связь хлынул ко мне тот самый бездонный океан силы.
Я воздел руки. Небо, затянутое дымом пожарищ, и отчего-то густо окрашенное красным, почернело, став тяжелым и низким, словно крышка гроба, отлитая из свинца. Вихри энергии, истекающие из моих рук, напитав магический конструкт, закрутились в спирали, образовав гигантский «огненный глаз» прямо в небесах.
И оттуда, из центра этого «всевидящего ока», пролились на нашу грешную землю слёзы убийственного дождя из огня и серы. И в этом огненном полумраке заплясали ветвистые молнии цвета расплавленного золота.
Это и был Гнев Господень — сокрушительно пламя, низвергнутое с небес. Оно ударило по земле, осветив всю округу ярче, чем в полдень. Я видел, как испаряются реки, как плавятся скалы, как немецкая орда обращается в пар и пепел, не успев издать ни звука. Заклятье пожирало всё на своем пути, выжигая саму скверну, очищая землю до основания.
Танковые дивизии вермахта, еще секунду назад грозившие прорвать фронт, обращались в расплавленный металл. Живые мертвецы Вилигута, эта мерзкая пародия на жизнь, испарялись первыми, их проклятая магия мгновенно перегорала в очищающем пламени Гнева. Немецкие солдаты тоже исчезали, рассыпаясь пеплом, не успев проронить даже звука.
Это было страшно до жути. Злыдень же, прячась за моей спиной, неистово хихикал, впитывая эманации страха, боли и ужаса, которые испускали в мир иной тысячи и тысячи проклятых фашистских душ, вновь пополняя его магический резерв.
Мы не стали дожидаться конца. Я открыл новый портал, и мы ринулись к следующей метке на карте вождя — под Курск, где готовилась к боям еще одна гигантская танковая армада и армия некротов. Затем — под Ленинград, где орды мертвецов безуспешно пытались переправиться через замерзшую Неву.
С каждым новым прыжком Лихорук хихикал все громче, а его единственный глаз пылал ликованием. Он не тратил силу — он ею расплачивался, и каждый испепеленный батальон вермахта давал ему новую энергию. Это был какой-то самовосстанавливающийся адский механизм.
Мы прыгали по всем фронтам, от Балтики до Черного моря. Каждый раз картина повторялась: стремительный выход из портала, мгновенная оценка обстановки, и — всепоглощающая вспышка Божественного Гнева. Мы действовали быстрее, чем противник мог понять, что происходит. Немецкие штабы получали лишь бессвязные, панические донесения о «серном огне с неба», после которых целые армии пропадали без вести.
С каждым ударом сопротивление врага слабело. Их техника, солдаты, их оккультное колдовство — всё было бесполезно перед лицом абсолютной силы. Паника, которую мы сеяли, была страшнее любого оружия. Слухи о карающем «огне советов» облетели все немецкие части. Солдаты начинали бунтовать и разбегаться, видя в каждом зареве на горизонте предвестник своей гибели.
Германские армии, еще недавно готовившиеся к победоносному наступлению, теперь были обращены в бегство. Но бежать было некуда. Божественный Гнев накрывал их снова и снова, катясь по фронту настоящей волной Апокалипсиса. Финальный акт, после совещания в Ставке, мы решили провести у стен самого Берлина, предварительно послав противнику ультиматум о безоговорочной капитуляции.
Мы даже не успели ничего предпринять, буквально через несколько часов пришло срочное известие: фюрер, осознав полный и окончательный крах всех своих чаяний о мировом господстве германской нации, свел счеты с жизнью. История, пусть и на несколько лет раньше, вернулась в привычную колею.
Третий рейх пал, несостоявшаяся тысячелетняя империя была обращена в пепел огнем Божественного Гнева. Война завершена. Окончательно и бесповоротно. Божественный Гнев, бушевавший во мне, угас, оставив после себя лишь глухую, выжигающую пустоту и тонкий звон в ушах. Не осталось ни сил, ни эмоций, лишь глобальная и всепоглощающая усталость.
Злыдень, мой неразлучный спутник, моё спасение и проклятие, напротив, казался довольным и умиротворенным как никогда. Он продолжал вбирать в себя не просто страх и боль, а сам факт осознания немцами тотального конца. Для злыдня это был настоящий пир, на котором он — самый главный и званый гость. Но нам нужно было возвращаться, и я открыл портал.
Мы с Лихоруком вновь вышли из него в кабинете Сталина. Вождь стоял у карты, испещренной его отметками, которые уже стали историей. Он медленно повернулся, и в его знаменитом пронзительном взгляде я увидел нечто непривычное — растерянность.
— Товарищ Верховный главнокомандующий, — вытянувшись по стойке смирно, отрапортовал я, — задание Ставки выполнено!
Но вождь не ответил, продолжая молча вглядываться в нашу необычную команду. Молчание затягивалось. Из включённого радиоприемника лился ликующий голос Левитана, поздравляющий всю страну с нашей победой. Под звуки знакомого голоса Сталин подошел к столу, взял свою неизменную трубку, но так и не закурил, лишь покатал ее в ладонях.
— Как… — Его голос, обычно стальной и властный, неожиданно дрогнул. — Как можно наградить вас за эту победу? Как можно наградить за то, что нэ имеет цены? Ордена? Звания? — Он махнул рукой, словно отгоняя ничтожную мысль. — Всё это прах и тлэн пэред тем, что вы совэршили. Можно ли наградить солнце за то, что оно согрэвает землю своим тэплом и дарит свэт?
Иосиф Виссарионович покачал головой, а в его глазах промелькнуло нечто похожее на суеверный страх, подавляемый железной волей вождя.
— Вы совэршили настоящее чудо. А за чудо нэ платят. Его благодарно принимают. И помнят. Вэчно. Мы все… все советские… и нэ только… вообще все люди пэред вами в неоплатном долгу. И этот долг никогда не будет забыт!
В этот самый миг снаружи, с Красной площади, донесся какой-то нарастающий гул сотен и тысяч голосов. Протяжные гудки заводов, выстрелы в воздух, песни, смех, счастливые крики. Даже стекла в кабинете вождя дребезжали от этого общего народного счастья. Сталин подошел к окну и одернул в сторону тяжелую штору.
— Смотрите, — сказал он, — вот ваша награда.
Вождь распахнул окно, и вместе с морозным январским воздухом в кабинет ворвался шквал народного ликования, оглушительный и прекрасный. Где-то далеко били зенитные орудия, салютуя нашей Великой Победе, но их залпы тонули в этом всеобщем, искреннем счастье.
По улицам текли реки людей — солдаты и рабочие, старики, женщины, дети. Все смешалось в одном большом, слезном, но радостном порыве. Люди обнимались, плакали, смеялись, качали друг друга на руках, бросали в тёмное зимнее небо шапки. Самая страшная и кровопролитная война в истории человечества была окончена. И закончена нашей победой. Не завтра, не через год, а прямо сейчас, вот в этот самый миг.
Это был не просто конец войны. Это было рождение новой эпохи. Эпохи, которую наш народ, великий и непобедимый, выстрадал и заслужил. Стоя у открытого окна, под ликующие крики моей Родины, под гром салютов, озаривших московское небо, я понял простую и вечную истину: ни одна темная сила и ни одно иноземное нашествие не способны сломить дух этой земли.
Этот дух жил в громе наших орудий и в тихом плаче матерей, в ярости смертельных атак и в стойкости блокадников, в труде тыла — это был дух народа-творца, народа-воина, народа-победителя. И пока жив этот дух, наша Родина будет стоять. Непоколебимо и гордо. Пряча в груди и тихую мудрость, и всесокрушающий гнев. Пройдя сквозь века, сквозь бури и даже сквозь адский огонь. Ведь это наша земля. Наши люди. Наша Победа. Никто не забыт, и ничто не забыто!
КОНЕЦ
Фмнальная книга серии.
Ангелы, демоны, древние боги, ведьмы и маги - всё переплелось между собой в такой запутанный клубок, что с первой попытки и не разобрать, кто друг, а кто враг, а кто просто погулять вышел. К тому же, Война продолжает набирает обороты, сея на полях сражений смерть, кровь и страдания...
| Title Info | |
| Genres | urban_fantasy sf_history popadancy |
| Author | lanpirot |
| Title | Товарищ "Чума"#14 (Финал) |
| Date | 2026-02-04 00:02 |
| Language | ru |
| Document Info | |
| Author | Цокольный этаж |
| Program used | Elib2Ebook, PureFB2 4.12, FictionBook Editor Release 2.6.7 |
| Date | 2026-02-04 00:21 |
| Source URL | https://author.today/work/532404 |
| ID | C48753C7-4D4D-4F75-BD5D-C71DC2B5A44F |
| Version | 1.0 |
| Custom Info | |
| donated | true |
| status | fulltext |
| convert-images | true |