Ликвидация 1946. Том 1

— Игорь, приезжай, — начальник попусту слов не тратил.

Сидевшая рядом на диване жена разочарованно вздохнула:

— Ну вот, как всегда. Типичный романтический ужин чекиста…

Я понимал ее расстройство, но слабости позволить не мог.

— Марина, — промолвил мягко, но веско. — Ты же понимала, за кого выходишь замуж. Не за бухгалтера или продавца детских игрушек…

Обнял ее, вдохнув прелестный запах духов, чисто вымытых волос…

— А ты же уже вина выпил, — вспомнила жена. — Все равно сядешь за руль?

— Такси возьму. Всё. Уже заказываю. Времени нет.

— Времени вообще нет. Есть вечность. И любовь. Понятно?

Ну что ж, потом разберемся. Вернусь с цветами и каким-нибудь подарком. Не впервой.

Я быстро оделся и вышел из дома. Мысли мои были уже в кабинете майора Жаркова.

По агентурным каналам мы получили информацию, что в нашем регионе может оказаться диверсионная группа. Операторы дронов. Залегендированы под несколько экипажей дальнобойных фур. Вот это считалось достоверно установленным, а больше ничего. Но вот, кажется, нашлось что-то еще, раз Слава срочно вызвал…

Через полчаса я уже был в кабинете Жаркова. Вся группа на месте, ожидали меня.

— Ну вот и в сборе, — сказал Слава. — Внимание сюда!

Электронные носители в этом плане он терпеть не мог. Всегда пользовал старую добрую картографию, которая шелестит, пахнет типографской краской… Считал, что так надежнее.

— Смотрите, — произнес майор, жалом карандаша коснувшись перекрестка двух федеральных трасс километрах в тридцати южнее города. — Поняли, где и что?

— Так там же этот… кемпинг! Мотель для дальнобоев! — обрадованно воскликнул старлей Копылов. — Название… как же оно, черт…

— Все верно, — подтвердил Жарков. — Так вот: есть информация. Две фуры. «Вольво» и «Ман». Номера псковские. Регион 60. Должны там встать на ночлег. Часа примерно через полтора.

— Почему псковские? — удивился коллега, капитан Руденко.

— Спроси, что полегче, капитан, — хмуро ответил майор. — Потом над этим думать будем. Сейчас задача — проверить. И взять, если подтвердится. Имейте в виду, там волчары еще те. Не ботаны в очочках, да с планшетками. То есть в планшетах, в электронике этой сраной они тоже мастаки, но и рукопашка, и стрелковая подготовка… Короче, серьезные ребята.

— Они-то волки, — хохотнул Копылов, — а мы-то волкодавы!

— Мы гончие, — жестко усмехнулся Жарков. — И кстати, о волкодавах. Группа захвата будет. Это решено. Теперь о деталях…

…Через час мы подъезжали к «Урожаю». Две неброских не очень новых легковушки: «Хендай-Солярис» и «КИА-Рио». Мы с Копыловым — в «Соляре», в «Рио» — остальные. Подрулили к мотелю с разных сторон, с разницей минут в десять, типа — две совершенно разные машины, случайно оказавшиеся на стоянке, проголодались люди, решили перекусить…

Кафе тут работало с полной нагрузкой. Людно, шумно, весело. Музыка, звон посуды, хохот, мат. Семь-восемь фур, с номерами самых разных регионов стояли на площадке, иные с распахнутыми дверями, водилы шустро сновали туда-сюда. Видно было, что они уже расположились на ночлег, предвкушая расслабуху, бухалово, а возможно и баб — как плечевых, так и привозных.

Разносился на всю округу проникновенный баритон незабываемого шансонье Михаила Круга.

Я заметил, как оживился и заерзал Артем за рулем.

— Ты смотри-ка, — сказал он, — веселуха тут… А «кишка» наша — вон она уже, на месте!

И резко газанул. «Соляра» рванула как ошпаренная, лихо, по крутой дуге залетев на стоянку.

— Тише ты! — прикрикнул я. — Шумахер, тоже мне… Хочешь, чтобы все пялились на нас⁈

Моторы наших скромных с виду машинок, конечно, были подработаны ФСБ-шными умельцами так, чтобы на кратковременном форсаже срываться как ракеты. Да, после таких фокусов движки и ходовку приходится перебирать, а то и вовсе отправлять в металлолом — но… искусство требует жертв.

Копылов, посмеиваясь, аккуратно припарковался. Я все-таки счел нужным продолжить воспитание:

— Ты в детстве не наигрался что ли? Всё пионерская зорька в одном месте трубит?

— Да ладно тебе, — добродушно отмахнулся он. — Давай лучше похавать возьмем!

Я огляделся. Что-то «Газели» не видать. И на дороге тоже. По идее, должны бы подъехать… По плану — почти одновременно с нами. Но пока не видать…

— Похавать, говоришь? Нет уж! Шаурму из кошек, что ли?

— Да ну, ты скажешь, товарищ капитан! Но уж, если на то пошло, возьмем что-нибудь вегетарианское. Пирожки с картошкой! С капустой, с яблоками…

Я нехотя усмехнулся. Про кошек-то пошутил, а у самого кошки на душе скребли. Худые мысли сами лезли в голову.

Почему от звонка Славы у меня возникло скверное предчувствие? Почему так напряглась Марина? Почему Миша Круг, царство ему небесное, запел про жизнь и смерть⁈

И я вновь осмотрелся. И увидел, как метрах в трехстах с перпендикулярной трассы сюда к нам медленно, тяжеловесно заворачивают одна за другой две здоровенные фуры. Первая — с красной, скорее даже вишневой кабиной, вторая с белой.

Конечно, отсюда не разглядеть ни марок, ни надписей, ни номеров, но тем самым безошибочным шестым чувством я угадал, что это — они.

И взгляд Артема как магнитом потянуло туда же.

— О! — воскликнул он. — А это часом не наши клиенты?

Огромные машины ненадолго набрали ход. У красной под ветровым стеклом стали различимы буквы MAN, у белой на черной облицовке радиатора обозначилась фирменная косая черта серебристого цвета. «Вольво».

МАН замигал правым поворотником, через секунду то же сделал «Вольво».

«Внимание!» — написал мне Жарков. Я в ответ кинул ему восклицательный знак: принято!

Мягко переваливаясь, МАН съехал с шоссе на площадку, за ним последовал второй тягач. У обоих на номерах значился номер региона 60.

— Мы псковские… — гнусавым голосом вдруг протянул Копылов, вспомнив древний фильм «Мы из Кронштадта». — Ну что, прощупаем их, командир⁈

Фуры остановились. Погасли габариты. Пассажирская дверь МАНа приоткрылась.

— Почему ты⁈ — вскинулся Копылов. — Давай я, командир!

Я твердо убежден, что в нашем деле самые сложные задачи командир должен брать на себя, а не перекладывать на подчиненных. Нет, разумеется, на рожон не лезть, показной отвагой не кичиться. Это не храбрость, это глупость. А вот взять на себя решение боевой задачи, лично выяснить обстановку, своими, а не чужими глазами ее увидеть — вот это необходимо.

Шел, пытаясь одолеть нехорошее предчувствие. Оно так и грызло душу. Ну так что теперь, сказать, что оно сильнее меня⁈ Да хрен тебе, предчувствию! Я делаю, что должен, и значит, пусть будет то, что будет! Вот и все.

Приоткрытая дверца МАНа почему-то долго не открывалась, а потом все-таки открылась, и оттуда тяжеловато спрыгнул наземь крепко сбитый мужик среднего роста…

Ну как знаю… Проверял лет десять назад, совсем в другой области, в другом городе. По наводке внештатного агента, соседа по дому. Причем агент сам не знал толком, вроде бы и придраться не к чему, но он был дядька сверхбдительный, даже чересчур, ему на ровном месте могли мерещиться шпионы. И вот он зудел: этот тип снял квартиру… живет тихо, почти никуда не ходит, к нему никто не приходит… это подозрительно… Ну и, черт возьми, поддался я, взял местного участкового, припугнул неразглашением, пришли мы под видом проверки паспортного режима. И вправду, не придерешься. Странно, конечно: живет холостой молодой мужик в полупустой неухоженной квартире, тише воды, ниже травы. Да, взгляд угрюмый. Отвечает односложно, неохотно. Ну и что? Формально-то чист! Частный предприниматель. Чего предпринимает, непонятно, да ведь это его дело… Конечно, я бы так просто тему не оставил, но через неделю осведомитель доложил, что сосед съехал. И всё. И след пропал.

Он вспомнил меня! Это точно. Значит, память профессиональная. Значит, мы не ошиблись.

— Серега, атас! — заорал мужик. — Засада! Опера!

И мгновенным движеньем выдернул из кармана жилета-«разгрузки» темный округлый предмет.

Я метнулся под защиту соседней фуры, за трехосную заднюю тележку ходовой части.

Рвануло с таким грохотом и вспышкой, словно во Вселенной родилась, мать ее, сверхновая звезда.

Послышался дикий женский взвизг. Потом донесся издалека чей-то свирепо-перепуганный мат.

А я перевел дух: обманка! Ну, конечно! Пиротехническая имитация. Так называемый светошумовой боеприпас.

МАН поспешно рванул с места. Я вскочил, выбежал из-за фуры, а «Соляра» уже подлетала ко мне. Я дернул правую дверцу, прыгнул на сиденье, и Артем тут же заложил крутейший вираж влево, срывая протектор с шин.

«Вольво» резко вывернул туда же, перекрывая нам траекторию движения, спеша уйти в противоположную от МАНа сторону. Конечно, по уму бы обойти белый грузовик справа, но это разворачиваться, либо назад сдавать…

Старлей кивнул, дал по газам, и наш «кореец» в мгновение ока пролетел по шоссе перед самой мордой «Вольво» и чуть не влепившись в потрепанную белую «Газель»…

Водитель «Газели» судорожным рывком успел увести фургон вправо. Разошлись в сантиметрах! Копылов втопил по газам, мотор взревел так, что теперь точно движку будет если не кирдык, то капиталка. Но плевать!

От кемпинга дорога уходила под уклон, и МАН стремительно набирал скорость. Но с нами тягаться ему, конечно, было не под силу.

— Обходи слева! — крикнул я, опуская боковое стекло.

Встречный ветер ударил так, что чуть не ослепил, не оглушил, не задушил. Я сунулся под ветровку, выхватил из подплечной кобуры пистолет.

Мне всегда малость смешно слышать про всякие новейшие разработки в области личного оружия, про всякие там «Скифы», «Грачи» и «Удавы». Мы как стреляли из дедушки «Макара», так и стреляем. И это правильно! В стремительной короткой схватке нос к носу, глаза в глаза не важны меткость и плавность хода автоматики. Важна безотказность, а в ПМ при правильном уходе отказывать и ломаться нечему.

Артем начал обгон по пустой встречной полосе. Ближайшая машина маячила где-то вдалеке. Но шофер МАНа, видя наш маневр, тоже резво взял влево, норовя сбросить нас в кювет.

Небольшой запас времени у нас имелся. У нас — чтобы обойти, и у них — чтобы таранить нас. Здесь уж кто кого…

Старлей еще поддал — сто шестьдесят, не меньше. Кажется, успеваем. Не хватит им времени и дистанции, чтобы нас прижать!

План мой был таков: обойти «немца», выскочить на свою полосу. И в этот миг я высунусь в окно и расстреляю почти в упор мотор грузовика. Правда, придется стрелять с левой руки, но ничего. Справлюсь.

Тут боковое стекло МАНа опустилось и в нем показался ствол пистолета-пулемета.

Этот свой крик я услыхал как бы со стороны. Весь план полетел к черту, и я пошел сажать пулю за пулей в дверцу грузовика, видя, как в вишневой поверхности точно по волшебству рождаются мелкие дырочки.

Ствол вдруг исчез, а фуру мотануло, и она неуправляемо полетела на нас.

Нам не хватило всего несколько сантиметров. Мы уже вылетали на свою полосу, но потерявший управление МАН все же чиркнул левым крылом наш задний бампер. А на такой скорости…

Старший лейтенант Копылов, конечно, был водитель классный. Но здесь и он ничего не смог поделать. «Солярис» развернуло, закрутило, все звуки вдруг слились в какой-то трубный гул…

Хотите верьте, хотите нет, но ни на миг я не поверил в то, что умер. Даже мысли о смерти не было. Ну, свет погас, да. Ладно! Сейчас включится.

И верно, стало светлеть. Снова возник странный железно-воющий звук. И неприятное чувство назойливой тряски.

Я ощутил, как сквозь неплотно сомкнутые веки пробивается яркий, радостный солнечный свет.

— Проснулись, товарищ военный? — веселый молодой голос перекрыл надсадный рокот.

Голос совершенно незнакомый, но я механически ответил:

Причина жестокой тряски и шума обнаружилась сразу же. Я преспокойно сидел в кабине старинного грузовика ЗИС-5. Умудрился задремать на жестком сиденье, чуть смягченном войлоком и дерматином, что, впрочем, не сильно спасало. Убитая грязная дорога — остатки асфальта среди луж и выбоин — даже сквозь колеса, рессоры и войлок заставляла подпрыгивать, трястись и дергаться. А нудный железный стон — это, конечно, знаменитая прямозубая передача заднего моста, сохранявшаяся на иных советских машинах вплоть до середины шестидесятых годов прошлого века.

Что за окнами кабины… ну, если можно назвать кабиной шаткую фанерную будку со щелями тут и там, ходуном ходящую от этой почти морской качки… Ну да черт с ней! Что за окнами весна — это ясно сразу же. Грязные остатки талого снега, да и вообще жуткая грязь вокруг, развалины, руины, жалкие одноэтажные домики — но видно, что это не деревня, а предместье какого-то довольно большого города.

— Ну вот и он, Псков! — по-прежнему задорно воскликнул водитель.

Я скосил взгляд влево. Шофер — молодой парень в полувоенном прикиде. Ватник, штаны цвета хаки, кирзовые сапоги. Только кепка гражданская, лихо сбита на затылок. Руки цепко держат руль. И то сказать — управлять таким чудовищем, хоть бы на скорости сорок километров в час — примерно то же, что тащить груз на себе. Один рейс — и ни рук, ни ног не чуешь.

Если б еще знать, куда мне… Да и вообще кто я теперь?

Глава 2

Сознание капитана ФСБ вымуштровано так, чтобы не удивляться ничему. Повидав на службе многое, я твердо усвоил — случиться может все, что угодно.

Нет никакого смысла истерить, вести себя как сумасшедший, а все вокруг считать плодом больной фантазии. Как бы там ни было и где бы я не оказался, надо побыстрее освоиться и разобраться в ситуации. Постараться адаптироваться, поставить перед собой четкие цели — и двигаться дальше.

Итак, по неясной причине я очутился в обличье человека, живущего в сороковые годы двадцатого века.

Нахожусь в городе Пскове, как видно, совсем недавно освобожденном от немецкой оккупации. И отчасти даже испанской, поскольку так называемая «Голубая дивизия» диктатора Франко, собранная из всякого похабного сброда, ошивалась именно в этих краях.

Я — судя по всему, демобилизованный, на мне офицерская шинель без погон, добротные галифе, яловые сапоги. Через плечо перекинут ремень кожаного планшета. И… да, фуражка. Как бы ненароком я дотронулся до головного убора.

Не отвечать на вопрос водителя об адресе мне внезапно помогла проблема с его ветхим аппаратом. Из-под крышки радиатора, расположенной перед капотом, стали вырываться белые клубы пара.

— А, мать его… — выматерился шофер. — Закипели! Как самовар, бл… Давно бы в утиль эту рухлядь, так нет же, будут гонять, пока в дороге не развалится!

И добавил еще несколько крепких выражений, подворачивая к правой обочине.

— Теперь остывать надо, — проворчал он. — Воды долить. Колонка тут рядом есть, схожу, наберу. Ты ждать будешь?

— Нет, — быстро отказался я. — Пешком дойду. Спасибо тебе!

— Да не за что! Фронтовик фронтовика всегда выручит… Сидор свой не забудь!

Слева от меня на сиденье лежал неплотно набитый армейский вещмешок, в просторечии именуемый «сидором». Я прихватил его, растворил хлипкую дверцу, ступил на залитую жидкой, лаково блестящей на солнце грязью мостовую.

— Ну, браток, счастливо! — водила подхватил ведро, побежал наискосок через улицу.

Говоря, я ощущал немного легкую колючесть под носом, и некий дискомфорт, словно верхняя губа как-то мешала говорить, малость сбивая произношение. Коснулся пальцами — ага, усы, и под ними ощущается небольшой шрам. Должно быть, след войны. Но зубы все на месте, слава Богу.

Зеркало заднего вида на ЗИСе было всего одно, с шоферской стороны. Я обогнул машину, подошел, взглянул…

М-да. На меня смотрело незнакомое молодое лицо… Ну как молодое? Примерно лет тридцать пять. Но я еще смотрел глазами человека двадцать первого столетия, и разумом того же человека сознавал, что в данную эпоху люди выглядят куда старше. Лет пять-семь смело скидывай.

Человеку в зеркале нет тридцати. Худощавое суровое лицо. Твердый холодный взгляд серо-голубых глаз. Темные виски, темные усы. Заодно я быстро прикинул свои физические кондиции. Рост — около ста восьмидесяти. По тем временам много. Можно считать, высокий. Плечи широкие и мышечный корсет ощущается. И весь такой плотный и без лишнего веса. В районе восьмидесяти-восьмидесяти двух. Хм! Что-то не похож я на среднего демобилизованного! Что-то во мне большее.

Мысль заработала четко. ФСБ-шная закалка в помощь! Ничего случайного на этом свете нет и быть не может. Все, что с нами происходит, должно иметь цель. Со мной случилось нечто невероятное с обычной точки зрения. И что? Да только то, что эта точка опровергнута! А произошедшее говорит о том, что мое сознание очутилось в теле вчерашнего офицера РККА, только что прибывшего в город Псков… Когда? Да в самом конце Великой Отечественной или в первые годы после ее окончания.

Память услужливо подсунула мне все мои предчувствия. Сбылись ведь! И даже фуры с псковскими номерами были в масть! Все вело меня к этому. Зачем? Точно не знаю, но знаю, что случайности здесь нет и быть не может. Меня, вооруженного знаниями прошедших после войны восьмидесяти лет, вернуло обратно явно с какой-то миссией. И мне предстоит ее выполнить. А как же иначе? Это как приказ, только полученный не от начальства, а от судьбы.

Хотя, если разобраться — ведь судьба и есть наше высшее начальство. Разве нет⁈

Размышляя таким образом, я шагал уже по оживленной улице, разбитой и нищенской, но по-настоящему живой, гомонящей голосами, гудками и рокотом редких авто, овеваемой запахами талых снегов и едва оттаявшей земли. Люди, одетые большей частью как, попало, во что Бог послал, вовсе не выглядели удрученными, погасшими. Напротив, голоса звучали звонко, весело, слышался смех, а проходя мимо одного из домов, я услыхал из открытой форточки патефонное пение:

Утомленное солнце нежно с морем прощалось…

Довоенное танго польского композитора Ежи Петербургского — он же и автор не менее известного вальса «Синий платочек».

Жизнь брала свое, хотя следы войны ощущались во всем — и в разрухе, и в том, что женщин намного больше, чем мужчин, даже если считать мужчинами подростков и стариков. И что многие мужчины в военной форме, а те, кто вроде меня, формально стал гражданским, одеты в армейские обноски… Ну, мою-то щеголеватую экипировку обносками не назовешь — понятно, офицерское обмундирование, да еще новенькое, солдатскому не чета.

И разумеется, не укрылись от меня игривые и даже откровенные взгляды молодых, да и не очень молодых женщин. Что ж удивительного! Обычный-то рядовой мужик в эту эпоху дефицит, а уж такой здоровый, бравый как я — диковинка, редкость, если не сказать — сокровище.

Между прочим, эта очевидная броскость ускорила мысли в направлении ознакомиться с документами и содержимым вещмешка. Не ровен час, милиции или военному патрулю взбредет на ум проверить мою личность. А я… Кто я⁈

Вопрос, который мог бы показаться смешным, но мне было не до смеха. Надо бы свернуть в какой-нибудь двор…

Ага! В грязноватой витрине одного из магазинов кто-то додумался выставить механический календарь, такую металлическую машинку, переворачиваешь ее в полночь или утром, и число меняется. А ниже тоже сменные таблички месяцев и лет.

Ну, так оно и есть. Солнце радостное, задорное, но еще прохладное. Мне в шинели было не жарко.

Рядом с витриной были ворота, ведущие во двор, туда я и шагнул. Осмотрелся: никого. Выбрал местечко поукромнее и приступил к самодосмотру.

Первым делом — документы. Я полез по карманам и в планшет.

Удостоверение личности,партбилет, орденские книжки, купоны к ним, продовольственный аттестат. Просмотрел все тщательно. В удостоверение оказалось вложено свернутое вчетверо командировочное предписание. Майор Владимир Павлович Соколов, 1917 года рождения. Ровесник Октября… Ладно. Сотрудник контрразведки в Советской оккупационной зоне Германии. Уволен из Вооруженных с переводом в Управление милиции Псковской области. В распоряжение руководства. То есть, как меня использовать, решить должно оно, руководство. Но вряд ли поставят участковым или регулировщиком дорожного движения. Что гвозди не забивают хронометром — это, разумеется, милицейское начальство должно знать. Ну да, поживем — увидим.

Затем я наскоро прошелся по «сидору». Смена белья, гимнастерка второго срока с тремя нашивками за ранения, продукты — американская тушенка, черный хлеб, пачка пшенного концентрата. Фляжка со спиртом. Мыло. Распашная бритва «Золинген» в футляре. Отдельно, в холщовом мешочке, тщательно завернутые в чистую ветошь награды. Ордена: Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны I и II степени. Медали: «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда» «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Польский орден Крест Храбрых. Солидный набор! Пожалуй, сильно повыше среднего, даже для такого чина, как майор.

Это, впрочем, объяснимо. Особисту расти в чинах куда сложнее, чем обычному армейскому офицеру. Да, конечно, половина, если не больше, строевых лейтенантов-капитанов безвозвратно выбывает на поле боя, но у тех, кто уцелел, потом возможности для подъема вполне себе. А в рамках СМЕРШ расти, по сути, некуда. Подполковничьи и выше должности в управлениях армий и фронтов, как правило, заняты опытными бывшими чекистами, тех не больно-то подвинешь. Что касается медалей-орденов, то и здесь начальство слишком щедрым не было, но за реальные заслуги в области спецопераций награждало четко.

Помимо основных документов я обнаружил диплом Смоленского техникума физической культуры, выданный летом 1940 года и приложение к нему, из которого явствовало: Соколов окончил данный техникум по особой специализации «инструктор боевой подготовки».

В этот миг голова заболела, словно ее зажали в тиски. Перед глазами полыхнуло. Оказалось, что это «подключилась» вторая память — того человека, в тело которого я попал, настоящего Соколова. К сожалению, просветление длилось недолго, но за буквально несколько минут перед глазами пролетело очень многое.

Перед поступлением в техникум, я отслужил срочную службу в погранвойсках НКВД. Ушел в запас в звании младшего комвзвода. После получения среднего специального образования, устроился на работу в клуб ОСОАВИАХИМа в Подмосковье, инструктором по самбо и стрелковой подготовке, готовил допризывников к службе в Красной Армии. За время работы десять раз прыгнул с парашютом.

В августе 41 добровольцем пришел в военкомат, а в сентябре уже оказался в Специальной школе по подготовке диверсантов-разведчиков при Управлении НКВД Московской области (88-й истребительный батальон, войсковая часть № 88).

Школа была организована на базе бывшего дома отдыха УНКВД в селе Северском, в девяти километрах к северу от Коломны. Всего нас там обучалось примерно 200 человек.

Из нас готовили спецов, в совершенстве владеющих средствами подрывного искусства, холодным и автоматическим оружием. Учили жестко, от зари до темна, вбивая в память массу специфических знаний, необходимых партизанам и диверсантам.

В ноябре месяце получив по кубику в петлицы, я попал в ОМСБОН. За время нахождения в бригаде семь раз ходил и прыгал с парашютом за линию фронта к партизанам, но летом 1942 меня тяжело ранило. С партизанского аэродрома самолетом доставили на Большую Землю, три месяца находился на излечении в госпитале. Потом по состоянию здоровья из диверсантов был списан и попал под Сталинград в особисты. В апреле 1943 в результате реорганизации оказался в ГУКР «СМЕРШ» НКО. За три оставшихся года войны пришлось и шпионов половить, и за бандеровцами по лесам побегать, и в перестрелках с боевиками АК в Польше поучаствовать. Закончил войну гвардии майором, старшим оперуполномоченным отдела контрразведки 8-й гвардейской армии в Берлине.

Воспоминания схлынули — боль отпустила. Ну что ж, крутая биография, ничего не скажешь. Все, так сказать, по профилю.

Помимо прочего, я обнаружил приличную сумму денег. Купюрами разного достоинства. Ну и немного мелочи, понятно.

Советские деньги, конечно, особая и непростая статья. До реформы 1947 года, после реформы… Хрущевская реформа 1961 года… В Академии ФСБ был небольшой спецкурс на эту тему, читал историк, защитивший кандидатскую по нумизматике. Очень интересно! Я было начал пытать его вопросами, немного опасаясь, что замучаю — но он только и рад был мучиться, прямо воспламенился, я чуть не пожалел, что полез в тему. Правда, это было еще интереснее, но время не резиновое, а он минут на сорок пустился рассказывать, как Наполеон наводнил Россию фальшивыми ассигнациями в 1812 году. А немцам в 1941 и морочиться не пришлось, так как при стремительном наступлении в западных районах СССР в местных отделениях Госбанка им досталось множество самых настоящих банкнот, которые потом использовались в разных шпионских делах.

Так вот, благодаря этому спецкурсу я определил, что сумма при мне изрядная. Месяца на два хватит. Наверняка выходное пособие от Наркомата обороны…

Стоп! Не Наркомата, конечно. Министерства обороны… Еще раз стоп! Не обороны. А Вооруженных сил.

Месяц тому назад, в марте 1946 года Народные комиссариаты (сокращенно — Наркоматы) были преобразованы в Министерства, причем Наркомат обороны пережил аж две трансформации. Сперва стал Наркоматом Вооруженных сил, пробыл в данном статусе меньше месяца и стал Министерством Вооруженных сил. Но все мои документы были отпечатаны на бланках Наркоматов — новые, видимо, еще не поступили в канцелярии.

Я аккуратно вернул все на места и пошел на улицу. Передо мной стояли две задачи: стратегическая — найти Управление милиции, и тактическая — пожрать. Не знаю, завтракал я нынче или нет, но явно не обедал. А время — третий час дня.

На левом запястье у меня красовались не стандартные «Командирские», а швейцарские «Тиссо-хронометр» с черным циферблатом. Трофейные, надо полагать. Офицер СМЕРШа может себе это позволить.

Вот, черт, возьми, подумал о еде, и голод разыгрался не на шутку. Ну уж где перекусить-то, найду без труда!

Слева наблюдалось очень сильное оживление — и люди, и машины, и телеги с лошадьми, и разнообразный гомон. Конечно, это место, где промышляют и карманники, и мошенники, но, чтобы обжулить капитана СМЕРШа… то есть, ФСБ — да не родился еще такой ловкач на свет Божий! Ни в какие времена. Я так думаю. И двинул туда.

На рынке чего только не было из продуктов, но цены, похоже, заоблачные. Я видел и слышал, как торгуются до хрипоты продавцы и покупатели, как снуют подозрительные личности, как безногий инвалид в матросском бушлате, с пьяным, опухшим, заросшим лицом жарит на гармошке и отчаянно горланит душещипательное:

И ему кидали монетки в пустую консервную банку. Я, конечно, тоже сунул небольшую купюру.

— Спасибо, братишка! — прохрипел он, не секунду прервав песню.

— Да какое, на хрен, здоровье! — сардонически перекосился он. — Теперь только на пропой!

Что тут скажешь?.. Может, я и сказал бы что-либо, но тут по всему рынку вдруг пошла нервная движуха.

— Атас! — взвился чей-то ломкий юный фальцет. — Мусора! Шухер!

Точно ветер дунул поверх голов! Кто-то засуетился, собирая барахло, кто-то пустился бежать от греха подальше. Калека с гармошкой, матерясь, заторопился в сторону на самодельной тележке с колесиками-подшипниками.

— Стой! Стой! — послышались в стороне грозные голоса.

Вот и новые коллеги. Самое время познакомиться. Я отшагнул в другую сторону, решив спокойно дождаться облаву и предъявить документы.

И тут из-за корявого здания сарайного типа вылетел парень, разряженный по самой что ни на есть хулиганской моде: расстегнутый ленд-лизовский кожан ВВС США, длинный шарф вокруг шеи, шикарные офицерские галифе, зеркально сияющие сапоги-«прохоря» гармошкой. Несся он с дивной скоростью, спринтеры позавидуют.

Из-за угла выбежали два немолодых милиционера в темно-синих шинелях.

— Стой! Стой, собачий сын! — грозно вскричал один из них.

«Собачий сын», конечно, и ухом не повел. Догнать его у двух блюстителей никаких шансов не было.

Когда беглец почти поравнялся со мной, я точно рассчитал расстояние, время и скорость.

Прием «удар плечом» хоккейного защитника. Жестко, примитивно, эффективно.

Мое левое плечо врезалось горе-пижону в область «ключица-шея». Его швырнуло наземь со всхлипом:

— Ап! — и он грохнулся навзничь, шикарно приложившись спиной и затылком. А из распахнутой куртки вдруг вылетела и радужно разлетелась в грязь пачка новеньких купюр.

Эта мысль охватила сразу два явления. Первое: да не убил ли⁈ Второе: откуда у этого чепушилы столько денег⁈ Ведь тут побольше, чем у меня!

Но долго рассусоливать мне не дали. Милиционеры, тяжело дыша, подбежали. Один старшина, другой сержант.

— Ну, спасибо, боец… — задыхаясь, пробормотал старшина. — Или… командир? А то мы его чуть не упустили!

— Командир, — подтвердил я. — Бывший. Теперь ваш.

— Потом объясню. Слушайте, а он не того… Не убился, случаем?

— О-о… — простонал поверженный, подтверждая это.

— Ну вот, видишь, — сказал старшина. — А хоть бы и сдох, туда и дорога… Так что ты там насчет нашего?

— Сейчас, — я полез во внутренний карман шинели, достал документы. В первую очередь предъявил командировочное предписание и удостоверение личности.

— Василий, прими этого! — беря бумаги, старшина не забыл распорядиться про задержанного.

— У него там деньги выпали, смотрите, — напомнил я.

— Да видим, — старшина развернул командировочное.

— Поворачивайся, — зло скомандовал сержант. — Давай! Мордой вниз, гнида! Руки сюда… Руки, я сказал!

Старшина читал, наморщив лоб и шевеля губами.

— Ага, — произнес он, наконец, совсем иным, уважительным тоном. — Значит, к нам, товарищ майор… В СМЕРШе служили?

— Да, — сказал я официально. — Вы сейчас в Управление? Это я к тому, что мне туда надо.

— А! Ну, конечно! Да тут как раз… — засуетился старшина, от старания заговорил сбивчиво, но я понял. Облавой руководит начальник угрозыска майор Булыгин, вот к нему и следует обратиться.

Пока это выяснялось, сержант Василий вязал задержанному руки за спиной. Наручники в провинциальной милиции, видимо, были роскошью, приходилось пользоваться подручными средствами.

Справившись с этим, Василий проворно собрал купюры:

Старшина взял их так брезгливо, точно это были вонючие зассанные тряпки, что ли. А я еще раз отметил — какие они новенькие, яркие, шикарные, хотя и частично заляпаны грязью.

— Вставай! — сержант легонько пнул лежащего яловым сапогом в бок. Тот невнятно промычал что-то.

— Ну как тебе он встанет без рук? Да и в башке, небось, колокольный звон, как на Пасху… Подымать надо. Берись слева!

Стараясь не запачкаться, они подхватили задержанного под руки, дернули, подняли. Он был весь измазан грязью, как свинья. Ноги подкашивались.

— Ты не притворяйся, паскуда! — прикрикнул сержант. — Нам что, нести тебя, как китайского богдыхана?

Я до конца так и не понял, прикидывался этот тип или нет, но «прохорями» он перебирал вяло, заплетал одну ногу за другую, клонился то влево, то вправо. Милиционеры устали встряхивать и материть его.

Наконец, поплутав между торговыми рядами, мы вышли на довольно просторную площадку, где толпились и милиционеры в форме, и опера в штатском, а посреди в неудобных позах скорчились выловленные в ходе облавы, человек пятнадцать. Не желая пачкаться, они как-то полусидели, балансировали, хватались друг за друга, а один, самый борзый, нагло крикнул:

— Слышь, начальник! Сидеть неудобно так! Ты давай, или в домзак, или встать разреши!

— Не хочешь сидеть, сейчас ляжешь, — лениво огрызнулся старший, невысокий, но мощный, похожий на штангиста мужчина. И сказав так, обернулся к одному из своих:

Начальник повернулся к нам. Лицо у него было массивное, хмурое. Старшина, державший типа левой рукой, правой откозырял:

— Товарищ майор! Задержанный доставлен. Майор Соколов помог задержать! Без него бы не взяли.

— Майор Соколов! — хоть погон на мне и не было, я четко, по-военному, бросил ладонь к козырьку. — Прибыл в ваше распоряжение.

Глава 3

Все форменные и штатские воззрились на меня с интересом. И даже кое-кто из арестантов стал озираться от любопытства.

Майор начал читать. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Наконец, он поднял на меня бледно-голубые глаза:

— Так это насчет вас писали нашему начальнику Управления?

— Товарищ майор, — заторопился старшина, — при этом… при задержанном обнаружена крупная сумма денег. Сколько точно, не знаем. Не считали. Вот!

— Та-ак, а вот это уже интересно… Ну-ка покажи!

— И правда, изрядно, — удивился майор. — Погоди-ка.

В руках у него оказался офицерский планшет, подобный моему, и он велел положить деньги туда, предварительно выругав и старшину, и сержанта за дремучесть в области дактилоскопии:

— Залапали, что ли руками своими? Э, скобари! Чем думали⁈

Те виновато сопели, не оправдываясь. Майор махнул рукой:

— Грузите! — распорядился начальник. — Вот этого, — он ткнул пальцем в обладателя американской куртки, — и еще вот этих трех давайте в автобус, остальных в «студер». Иван Петрович, — обратился он к капитану в форме, — забирай их к себе. Давайте!

Я понял так, что лишь четверо из задержанных представляют интерес для угрозыска, остальные — мелочь, которыми займется отделение милиции.

И все пришло в движение. Шантрапу поволокли в крытый «студебеккер», троих, в том числе моего клиента, в автобус.

— Товарищ майор, — поморщился один из оперов, — да он же грязный, как боров из лужи! Куда его такого?

— Много вопросов задаешь! — отсек начальник. — Вот ты и будешь салон отмывать, если что!

Не успел я так подумать, как он обернулся ко мне:

Упомянутый автобус оказался машиной довольно редкой: ЗИС-16 довоенного производства. По тем временам верх элегантности и передового дизайна — «зализанные» аэродинамические формы. Но теперь, конечно, выглядело авто сильно потрепанным, видимо, пройдя многими дорогами прифронтовых полос.

Задержанных на самом деле без церемоний разместили на полу автобуса. Громыхая, старик ЗИС-16 покатил по разбитым мостовым. Опера, молодые парни, тоже, скорее всего, вчерашние демобилизованные, поглядывали на меня с интересом, но без команды начальника заговорить не решались. Дисциплина тут была железная.

Ехали недолго. Вскоре притормозили у солидного, но сильно обшарпанного дореволюционного здания. Судя по вывескам, здесь располагались управления как МВД, так и МГБ. Майор распорядился развести задержанных по камерам, а мне сказал:

— Идем, майор, к начальству. Обрадуем его твоим прибытием.

В здании жизнь кипела. Люди в форме и штатском носились туда-сюда, в курилках сизыми облаками стлался табачный дым, гремели там и сям пишущие машинки. Мы поднялись на второй этаж, полутемным коридором прошли к начальственному кабинету. Уже перед ним майор как бы спохватился:

— Да, я же не представился? Булыгин моя фамилия. Константин Иванович.

С тем и вошли в приемную, где нас встретил с иголочки одетый, выутюженный младший лейтенант:

— Товарищ майор, проходите, товарищ полковник вас очень ждет! А…

За длинным столом для совещаний сидели двое. Милицейский полковник — моложавый мужчина с крупными, правильными чертами лица, роскошно выглядящий в темно-синем кителе с орденами Красного Знамени и «Знак почета», с светло-серебристыми погонами. И штатский в добротном сером костюме, лысый, в золотых очках, с холеным лицом, похожий на университетского профессора. Странновато видеть такое лицо в таком учреждении.

— А! Константин Иваныч! — картинно всплеснул руками полковник. — А мы ждем тебя как из печки пирога! Ну что? Есть улов?

— Кое-что есть, — согласился Булыгин. — Но прежде вот… Хочу познакомить. Майор Соколов из контрразведки. Из Германии. Ну, о котором телеграмма была…

— А! — вскричал полковник еще радостнее. — Так это ты… вы, майор⁈ Очень рад!

— Можно на «ты», товарищ полковник, — я улыбнулся.

— Присаживайтесь. Константин Иваныч, приземляйтесь тоже.

Мы присели. Я уловил на себе пристальный, цепкий взгляд «профессора».

Так. Похоже, коллега. Или я плохой спецслужбист, если не угадал.

— Майор Соколов отличился при задержании преступника. Мы так и познакомились с ним.

— Н-ну, майор, — вальяжно пробасил полковник, — хорошо начинаешь службу… С места в карьер. Только прибыл — и сразу задержал! Так, что ли?

— Точно так, товарищ полковник, — сдержанно ответил я.

И я в подробностях доложил о задержании, на всякий случай похвалил старшину с сержантом, но майор тут же перебил:

— Ну, Соколов, не скажи. Эти… — он сдержался при начальстве, — они за деньги хватались голыми руками, отпечатков там своих наставили. Теперь поди разберись, кто там их брал!

— И большая сумма? — впервые подал голос штатский.

— Порядочная, — майор сдвинул планшет вперед. — Пока не считал, но и так ясно, что тысяч под десять.

— А что этот субъект собой представляет? — вновь задал вопрос интеллектуал. — Я так понял, что мелочь, шпана уличная? Апаш?

Майор слегка запнулся, как бы угадав, что его ловят на противоречии, но еще непонятно каком.

— Н-ну… да, конечно, — с разбегу проговорил он. И тут же получил встречный насмешливый вопрос:

— И откуда у него такая сумма? Гоп-стопом столько насшибал?

Майор молчал, напряженно соображая. Понятно, что гоп-стопом, то есть примитивным уличным грабежом и разбоем столько не наберешь.

Это он обратился не к милицейскому полковнику, а к штатскому.

Ну что ж! Калейдоскоп сложился. Я решил, что мне пора выступить.

— Разрешите, товарищ полковник? — а я обратился к милиционеру. Тот кивнул.

— Здесь есть одна странность, — начал я. — И похоже, вопрос сложнее, чем на первый взгляд кажется.

— Та-ак, — поощрительно протянул штатский полковник, глядя на меня поверх очков.

— Деньги эти, купюры в смысле — очень новые. Ну совсем новые! Как вчера из-под печатного станка. Но на фальшивки не похожи. Понимаете?

— Я бы проверил их серии и номера. Почти уверен: они окажутся из тех, что попали в руки немцев в первые дни войны. И с тех пор лежали без движения где-то. И вот объявились. Как они попали в руки этого, как вы говорите, апаша? Вот что узнать очень интересно! Надо с ним качественно поработать. Здесь может быть ниточка, которая приведет…

Я сделал краткий резкий жест, усиливающий эффект сказанного.

— К золотой жиле, — закончил за меня «профессор» и сняв очки, усталым движением провел по глазам. — А откуда у вас такие сведения?

— И то верно, — без эмоций отозвался он, а к полковнику обратился уже с эмоцией, на подъеме:

— Да? — спросил тот без радости в голосе, чувствуя, куда гость повернет руль разговора.

— Ты ведь помнишь, как я тебя выручил в прошлом месяце? И что долг платежом красен?

— Допустим, — набычился полковник. — Это к чему?

— А ты и не понял, — засмеялся штатский. — Не прибедняйся! К тому, что майора Соколова я бы хотел у тебя забрать. Переводом. Пока ты его еще в штаты не оформил. Давай подумаем, как это лучше сделать…

Тут они заговорили о бюрократических хитростях, а я задумался о своем.

Совершенно ясно, что этот похожий на профессора штатский — не кто иной как руководитель местного управления Министерства государственной безопасности — недавно созданного ведомства. Тоже полковник, хотя должность наверняка генеральская. А хотя, вряд ли. Это в крупных областях, краях, автономных республиках. В небольших областях типа Псковской обычно попавший на эту должность так и остается без генеральских погон, если не идет на повышение.

Полковники решили тему быстро, как подобает людям деловым, не тратящим время на пустые разговоры.

— Ну, Соколов, — вздохнул Николай Алексеевич, вставая (естественно, вскочили и мы с майором), — мне жаль, но… с другой стороны, оно и верно, что тебе прямая дорога в МГБ… Да, и то верно…

Он малость запутался в словах, не сумел закончить, и заменил речи крепким рукопожатием.

— С этого момента будем знакомы по-настоящему. Полковник Лагунов. Николай Михайлович.

— Идем, майор! Кстати, Николай Алексеевич! Чуть не забыл. Этого подпольного миллионера Корейко я тоже у тебя заберу. Похоже, он по нашей линии. Где он сейчас?

— Пусть в наш изолятор переведут. Николай Алексеич, распорядись. А я со своей стороны проконтролирую.

И мы пошли в кабинет Лагунова. По пути он спросил:

— Ну, что майор? Рад, что в родное ведомство вернешься? Ты ведь еще нигде не встал на постой?

— И даже еще ни разу не кушал, — деликатно намекнул я на проблему.

— Вот как! Ну, это вопрос серьезный. Тогда меняем курс, пошли сейчас в столовую, а потом займемся твоим местом жительства. А завтра включайся в работу! С места в карьер.

— Скажи, ты в войсковых операциях участвовал? Крупного масштаба.

Сказав так, я ожидал дальнейших вопросов, понимая, что спрошено не впустую. Лагунов, однако, промолчал, а я, понятное дело, любопытствовать не стал. Так и дошли до столовой, встречаемые почтительными взглядами и приветствиями, на которые полковник отвечал суховато. Мне, правда, он улыбнулся:

— Прошу! Служба должна начаться с приема пищи.

Персонал столовой, увидав начальника Управления, заходил ходуном, а полковник веско бросил:

Этих слов оказалось достаточно, чтобы передо мной на свежей скатерти оказались селедочка с рубленым луком, огнедышащая солянка, бифштекс с жареным картофелем, компот.

— Если есть желание принять наркомовские сто граммов, возражать не стану. Наркомов, правда, больше нет, но…

Я, однако, отказался. Не абсолютный трезвенник, но в данном случае решил, что положение обязывает.

Завершался этот день в комнате офицерского общежития. Мне выделили отдельную комнату! — роскошь в текущих условиях, из чего я сделал вывод об особых видах на меня со стороны начальника Управления.

Оставшись один, я разложил, развесил вещи, присел за стол, накрытый новенькой, резко пахнущей клеенкой. Вынул ордена, полюбовался благородным блеском золотых и серебряных лучей, глубоким внутренним светом рубиновой эмали…

И ощутил, как вновь включается память майора Соколова, честно заработавшего эти награды. Каждый орден, каждая медаль не дались просто так, равно как и звезды на погонах. Все это тяжкий труд, бессонные ночи, напряженные размышления, схватки, смертельная опасность, ранения, уничтоженные и взятые в плен враги нашей страны.

— Привет новому соседу! Решили зайти познакомиться…

— Правильно решили. Заходите! Присаживайтесь.

Я тоже правильно решил, понимая, что от этого визита будет зависеть моя репутация у сослуживцев. И продолжил в том же духе:

Они мгновенно ожили, разулыбались, один пошутил:

— Годится и это! Кстати, посуда тоже своя, я тут первый день, сами понимаете…

Так я успешно влился в коллектив. Назавтра получил рабочее место в Управлении, дополнительное обмундирование, личное оружие — пистолет ТТ, познакомился со своим прямым начальником подполковником Покровским. Замом начальника Управления. Не укрылся от меня его настороженно-оценивающий взгляд: ну, мол, и кто же ты таков, и чего стоишь⁈

— Ходим в «Динамо». Неподалеку. Увлекаешься?

— Как-никак это моя первая профессия, — я пожал плечами. — Но дело даже не в этом. Необходимость. В СМЕРШе силовое задержание — основа основ. Ну и стрельба, конечно.

— Основа, говоришь… — загадочно пробормотал он.

И на следующий день в спортзале меня неожиданно поставили в спарринг с рослым, хорошо развитым, но совсем молодым парнем. Рукопашка. Без правил. Боевые условия. А ну-ка, давайте, парни, а мы посмотрим.

Я правильно расценил это как очередную проверку. Все-таки я еще был здесь новенький, и стать своим среди своих мне только предстояло. Так что я собрался, настроился, сразу включил морально-волевые, готовясь сдать экзамен.

Соперник с первой же секунды ринулся в атаку, но я быстро определил, что у него азарта и задора куда больше, чем умения. От его ударов я уходил нырками и сайдстепами, а из захватов ловко выскальзывал. В итоге уже на третьей минуте схватки он тяжело дышал, опускал руки, а я был свежий как огурчик, и видел слабые места его защиты. Собственно, сильных-то мест у него и не было.

А вот теперь во мне включилась мышечная память тела Соколова — бойца, прошедшего школу диверсантов, а потом огонь и воду, дни и ночи фронтовой разведки и контрразведки. Весь мой костно-нервно-мышечный аппарат заработал как живая боевая машина.

И я сперва ошарашил противника простенькой боксерской «двоечкой», тут же пробил подсечку под опорную ногу, а когда он рухнул, мгновенно взял в клещи: правую руку на излом. Он было дернулся и чуть не взвыл.

— Тихо! — я хлопнул его по плечу. — Больно будет.

— Ребята! Смотрите: вот это называется болевой прием. Ты берешь противника так, чтобы он двинуться не мог. Понятно? Вот так, смотрите! От каждого его движения ему будет хуже. И он сразу смирный становится. А если все же рыпнется, тогда пусть пеняет на себя. Сжал посильнее — и у него либо разрыв связок, либо вывих. А с этим уже не до схватки. Все, конец!

Вот с этого момента я точно стал своим. После тренировки ребята жадно забросали меня вопросами, из которых я понял, что в армейской разведке или контрразведке почти никто из них не служил, а если и служили, то занимались охраной разных объектов в прифронтовой полосе: складов, аэродромов и тому подобного. А прочие служили либо в территориальных органах НКВД, либо в обычных армейских частях. В плане настоящего профессионализма сотрудника спецслужбы они были еще очень зеленые.

Естественно, на меня тут же взвалили проведение тренировок по боевой подготовке. Спросили и про стрельбу. Я отвечал сдержанно, что некоторые расценили как ложную скромность, чуть и это на меня не повесили, но слава Богу, Покровскому хватило ума понять, что все в сумме я не потяну. И он пресек эти попытки, правда, попросив время от времени проводить уроки практической стрельбы.

— Ладно, — опрометчиво сказал я и тут же попался.

— Первый урок — сейчас, — объявил подполковник, едко усмехнувшись. — Пока мы здесь. Идем в тир! Тут в подвале.

Ну что ты скажешь? Пошли в тир. Предложили мне штатный ТТ — оружие не ахти какое снайперское, рукоять прямая, как школьный пенал, никаких намеков на анатомические обводы. Но уж чему нас в ФСБ учили и в академии, и на службе, так это стрельбе из пистолета в самых разных позициях. Ладно, я опер, но жестко гоняли и всяких клерков, аналитиков, и так далее. Стоя, сидя, лежа, в темноте, на звук, не глядя. С двух рук и с одной. С левой и правой. Так что и топорный ТТ в умелых руках может разить метко. А выстрел из него как из пушки.

Тир представлял собой забетонированное подземелье длиной метров двадцать пять. Силуэтная мишень по пояс — торс и голова в легко угадываемой каске вермахта. Никаких берушей, конечно, в помине не было, воспользовались ватой, позатыкали уши поплотнее. А некоторые использовали для этого пистолетные гильзы.

Ладонь моя крепко обхватила рукоять так, чтобы ни щелочки, ни шаткости никакой. Чтобы оружие и кисть составили прочную конструкцию. Двуручный хват. Стойка Чепмена — нечто вроде стандартной позы боксера на ринге. Оно и понятно — максимум устойчивости.

На ТТ самовзвода нет, и я взвел курок вручную:

Вылет пули из ствола ТТ — это гром и молния. Шаровая.

Бах! Бах! Бах! — и так восемь раз. Кожух-затвор отскочил на затворную задержку.

Я спустил затвор и опустил руку с пистолетом вниз:

Подошли. Все восемь пробоин в районе груди. Каждое попадание — выход противника из строя.

— Товарищ подполковник, — подхватил другой голос, — давайте еще постреляем! Потренируемся, пока время есть!

…Вернулся я домой усталый, предвкушая вечерний отдых. Да не тут-то было.

— Сбор по тревоге! — пронесся по коридорам голос дежурного по общежитию. — Сбор в красном уголке через пять минут!

Глава 4

Через пять минут весь личный состав был на месте. Ого! Сам полковник Лагунов собственной персоной. Смех, шутки-прибаутки если и были, мгновенно стихли. И если кто успел слегка приложиться к стакану, тут же протрезвел.

— Все в сборе? — негромко спросил полковник у Покровского.

— Кроме тех, кто на дежурстве по Управлению. Еще один в госпитале, трое в командировке.

— Внимание личному составу, — негромко начал он. — Нам сейчас предстоит боевая операция. Обнаружена вооруженная преступная группа, которая базируется в городе. Ликвидировать ее должны мы. Задача: подобраться скрытно и стремительно, окружить и ликвидировать. Предупреждаю: ликвидировать не значит убить! Нам не нужны трупы. Нам нужны задержанные как источники сведений.

Он сделал паузу, обвел взглядом присутствующих. Веско, с расстановкой сказал:

— Не буду говорить вам об ответственности и опасности задания. Вы это прекрасно понимаете и сами. Приступаем немедленно. Десять минут на сборы. Свет в комнатах оставляем включенным, создаем иллюзию присутствия. Дополнительное оружие получите при выезде. Ответственный за проведение операции — подполковник Покровский. Через десять минут здесь. Выполнять!

Десять минут на сборы. Это значит — оптимальная форма одежды. Просторная и не стесняющая движений. Куртка или ватник. Армейские брюки. Прочная надежная обувь. Головной убор. В моем случае — кепка-восьмиклинка, приобретенная на барахольной части все того же рынка. Медикаменты: йод, вата, бинт. Трехцветный фонарь. Складной нож. Пистолет, само собой. Некоторые ребята, я знаю, предпочитали старый добрый «Наган» — но это частности. И еще дополнительное оружие, которое обещал полковник и которого пока не видать. Но если сказал — значит, будет!

Через десять минут все вновь собрались, полностью экипированные. Собранные, немногословные, суровые. Полковника уже не было. Распоряжался Покровский.

Мы узнали: к черному ходу общежития подъедут три крытых военных «студебекера». Все максимально быстро и скрытно грузятся туда, там получаем автоматы, едем к месту операции, изображая из себя армейскую автоколонну, что якобы не должно вызвать никаких подозрений. Место — бывший продовольственный склад, со времен боевых действий заброшенное помещение, где некая банда создала базу. По оперативно-агентурным каналам сегодня у них большой сбор. Что они хотят сотворить — неизвестно, но есть шанс накрыть их сейчас. Этот шанс упускать нельзя. Операция проводится силами исключительно МГБ из соображений не допустить утечку информации. Только машины попросили у военных, не посвящая тех в курс дела. И оружие. Ну и водителей, разумеется — сверхсрочников, надежных, опытных людей.

— Все ясно? — с напором говорил подполковник. — Еще раз: подъезжаем, рассредоточиваемся, окружаем склад. Предлагаем сдаться. В случае неповиновения открываем огонь. Не на поражение! Предупреждаю особо: стреляем по конечностям. Оправдания не принимаются! Помним: мы государственная безопасность! Ни больше, ни меньше. Война кончилась? Для нас — нет! У нас вся жизнь — линия фронта. Только фронт другой. Враг другой. Мы его должны брать живьем! И точка.

Высокий худощавый мужчина невдалеке от меня явственно хмыкнул, головой мотнул иронически. От Покровского это не укрылось.

Сказать, что с чем-то не согласен — этого капитан себе позволить не мог. Но все же буркнул:

— Согласен. Я только не понимаю, зачем нам этих гадов жалеть⁈

— А я разве сказал — жалеть? — подполковник повысил голос. — Я сказал — брать живыми! Это совсем не то же самое. А если ты не понимаешь, зачем их брать живыми — так это плохо, Лосев. Очень плохо! Это служебное несоответствие… Ладно! После операции поговорим об этом. Сейчас — по машинам!

И через несколько минут я и несколько сослуживцев, которых я едва знал, очутились в кузове «Студебекера». Подскочил шофер, старший сержант — бойкий, развязный парень в лихо скособоченной пилотке:

— Товарищи чекисты, автоматы разбирайте! Вон там, в ящиках. Кому что достанется. Да смотрите, не потеряйте, не поломайте ничего! С вас как с гуся вода, а с меня взыщут, останусь без получки.

— Болтаешь много! — цыкнул на него кто-то, и балабола как ветром сдуло.

Стали разбирать оружие. Это были разнородные автоматы, вернее, пистолеты-пулеметы: ППШ, ППС, а также трофейные немецкие МП-40. Видно было, что армейское начальство постаралось столкнуть в МГБ-шную операцию разный неликвид, который не жалко. Возможно, даже неучтенка — в первые послевоенные годы таким добром была завалена вся страна, а уж военные склады тем более.

Мне достался «Судаев» — уродец военных лет, автомат эконом-класса. Примитивный до безобразия, зато безотказный. Я отстегнул магазин, проверил — под завязку. Передернул затвор, щелкнул контрольным спуском — как часы! И это главное. А эстетика в данном случае — дело десятое.

Поехали. Расселись по боковым лавкам. Сослуживцы оказались не из говорливых, разве что один, совсем юноша, показался мне заметно бледнее прочих. Нервничал, наверное. Но виду старался не подать. Крепко сжимал в руках ствольную коробку МП-40.

Ехали быстро. Опытные шофера, должно быть, четко выдерживали дистанцию. Трясло, конечно, в кузове немилосердно. А потом мы повернули влево, и ход стал плавным — должно быть свернули с разбитого асфальта на грунт.

Не знаю, как начальство разрабатывало операцию, но я с самого начала сомневался, что видом военной автоколонны нам удастся обмануть бдительность бандитов. Но и начальство, надо полагать, было не глупее меня. Весь расчет был на то, что нам просто удастся сравнительно быстро подлететь к этой заброшке, а дальше — по обстановке. Проще говоря — как получится.

— Слушай, — вдруг быстро сказал юноша напротив, — ты же у нас недавно… Переводом из СМЕРШа?

— Слушай, а вот я хотел спросить… Ты же в войсковых операциях участвовал?

Я знаю, что Соколов участвовал во многих операциях, но, если сейчас придется вспоминать детали, а его память не отзовется… Но, к счастью, обычно «спящая» в нужный момент она все-таки просыпалась. Возможно, чувствуя мои попытки к ней обратиться.

В общем, я пока не знал, как это работает, но перед внутренним взором пробежала история ликвидации бандеровской шайки близ Львова осенью 1944 года. Контрразведчиков Третьего Белорусского фронта бросали туда на усиление, было дело.

Село, горящая хата, бестолково мечущиеся фигурки бандитов, застигнутых врасплох нами, сводным отрядом СМЕРШа и НКВД… Ствол моего ППШ сверкал вспышками коротких очередей, я видел, как враги валятся в сырую от дождя траву.

Но ответить я так и не успел. И не узнал, о чем именно коллега хотел узнать. Справа грохнул выстрел из трехлинейки — как будто совсем рядом, в двух шагах. И чей-то истошный крик:

В такие мгновенья инстинкт куда сильнее разума. Не берусь сказать, как мы все вылетели из кузова. Как-то память не удержала это. Миг, провал — и я на улице, в холодных сиренево-голубых сумерках.

Окраина, грязно-снежное поле в проталинах. Сильно запущенное длинное одноэтажное здание склада с провалившейся кое-где крышей. Бегущие, пригнувшись, фигурки. Вспышки и грохот выстрелов.

Я мгновенно выбрал отличную позицию: бетонный блок, метрах в сорока от склада. Бросившись туда, я сгруппировался за этой глыбой, сразу же ощутив стылость еще не оттаявшей земли.

Не один я такой умный. Рядом со мной плюхнулся один из незнакомых спутников из «Студебеккера», матюкнулся:

— Думать, — сказал я, осторожно выглядывая из-за бетона.

Дикая беспорядочная пальба оглашала окрестности, и уже по одному этому было ясно, что о боевой тактике бандиты представления не имеют. Каждый палил в белый свет как попало, о согласованной системе обороны и огня речи не было. И отлично!

Из ближайшей к нам складской двери какой-то дурак молотил из ППШ почем зря. Благо, в диске семьдесят один патрон! Вот он уже половину расстрелял впустую.

Я вмиг смекнул: если сейчас завалить этого стрелка, ворваться в здание, то мы сразу схватим Бога за бороду. Умело маневрируя, используя интерьер, сможем ударить банде в тыл — и, считай, оборона сломлена.

— Думальщик… — пробормотал мой напарник. — Ну и что надумал?

И привстав, лупанул короткой очередью в дверной проем. И еще раз.

— Вперед! — крикнул я, прыжком перемахнув через блок.

В бою все решает скорость, темп. Действуешь быстро — значит, действуешь верно. Я влетел в дверь, напарник за мной.

ППШ валялся на пороге. Тяжелораненый бандит корчился на полу.

— Вот с-сука, а⁈ — и чекист врезал двумя подряд одиночными из МП-40.

— Ты что? — прикрикнул я. — Забыл, что сказано⁈

Тот на миг оторопел — видать и вправду из головы вылетело. Но тут же нашелся:

Я лишь рукой махнул, да и то мысленно, поскольку физически махать было некогда.

Полутьма. Вспышки выстрелов. Бешеные вопли. Мечущиеся поодаль тени.

Одна из них вдруг возникла в двух шагах. Я хлестанул ей очередью по ногам.

— А-а! — дикий вскрик. Враг мешком повалился на пол.

— В этого не стреляй! — крикнул я, ногой отбрасывая выпавший из рук раненого карабин.

— Граната… — задыхаясь, прохрипел соратник. — Вот!

И показал красный цилиндрик, больше похожий на маленький огнетушитель, чем на боевое оружие.

Я смекнул, что вреда от такой фитюльки будет не сильно больше, чем от светошумовой.

Он швырнул гранату в большое помещение, отделенное полустенком, и мы оба бросились под его защиту.

Хлопнуло совсем несильно, вроде елочной хлопушки — тем не менее, кто-то истошно взвыл:

Я выставил ствол «Судаева» в простенок, шандарахнул очередью в потолок — мера психологического давления. И надавил еще:

— Кто хочет жить, бросай оружие! Вы окружены! Кто будет стрелять, будет уничтожен!

И услыхал, как мой грозный приказ повторили голоса где-то за стенами:

— Сдавайся! Хенде хох! Кто сдастся, тому гарантируем жизнь!

В азарте боя кто-то позабыл, что сражается не с немцами, а со своими…

К черту! Какие это свои⁈ Хуже немцев, хуже фашистов!

Недружно, вразнобой хлопнули несколько одиночных выстрелов. Им ответила яростная очередь из ППШ, а через пару секунд зло залаял МП-40. И тут же — топот, мат, яростные и жалкие выкрики…

Я понял, что наши основные силы пошли в решительную атаку. Ну и нам отсиживаться нечего. Пан или пропал!

— Вперед! — крикнул я, выскакивая из-за стены. И тут же налетел на лохматого небритого типа в каком-то дедовском армяке.

«Судаев» — штука, не сильно приспособленная для рукопашной, но какая-никакая железяка. Вмиг перехватив автомат, крышкой ствольной коробки я врезал этому обормоту в скулу, и он рухнул как подкошенный.

Здесь уже кипела рукопашная, перемежаемая выстрелами, но я стрелять побоялся, чтобы не зацепить кого-то из своих. И все это в полутьме!

Кто-то упал ничком, еще кто-то рухнул навзничь. А на меня вынесло ошалелого детину в темном шевиотовом пальто, с револьвером в руке. Здоровый амбал, выше меня, и в плечах косая сажень.

Я вскинул автомат горизонтально — несложный прием «шлагбаум» — на! Точняк в рыло, в переносицу. А когда он, оглушенный, ослепленный от боли, зашатался, я врезал ему четким апперкотом с левой. Нокаут! Уноси готовенького.

— Сдаемся! — истеричный голос прорезал шум. — Сдаюсь! Сдаюсь!

Так завопил один, но его крик стал переломным пунктом. Дрогнули все.

— На пол! — заорал кто-то из наших. — На пол, мордой вниз, руки за голову!

Бандиты поспешно стали бросать оружие, укладываться указанным способом.

— Не стреляйте! Не стреляйте, млять!.. — твердил один, видимо, вне себя от пережитого ужаса.

— Осмотреться, — последовала команда Покровского. — Есть потери?

А я вдруг вспомнил про подстреленного мной противника и поспешил туда, где его оставил.

Разумеется, не забыл и о том, что где-то там остался карабин, и принял меры безопасности. Было уже почти совсем темно, я включил фонарь с синим светофильтром, подсветил — карабин валялся там, куда я его и отпихнул. Раненый, лежа на полу, тяжело дышал и постанывал. Но был в сознании.

Я осветил его лицо: молодое, самое простецкое деревенское лицо жителя русского Севера, светлые волосы. Светлые глаза, глядящие на меня настороженно, но без вражды.

Странно, но парень мне чем-то безотчетно понравился. Почему? Не знаю еще. Да мало ли какими путями тогда людей заносило в банды! В конце концов, не все же там закоренелые злобные враги…

— Уже хорошо, — пошутил я. — Ну, давай посмотрим, что там у тебя.

Я убрал светофильтр, подвесил фонарик за петлю на пуговицу куртки, осветив «операционное поле».

Первичный осмотр показал, что пациенту моему, в общем-то, повезло. Оба ранения сквозные, причем в левом бедре пробиты лишь мягкие ткани. В правом — да, перелом, пуля перебила бедренную кость чуть повыше колена. Но и это поправимо. При правильном лечении через год плясать будет.

Конечно, если в лагере дадут такую возможность…

— Ну ладно, — я заговорил бодрым тоном. — Ничего страшного не вижу, сейчас первую помощь окажу. Приятно не будет, говорю сразу. Терпи.

И я ножом распорол штанины, слыша, как в месте основного пленения банды разгорается нервный спор с прожилками ругани.

— Куда ты смотрел, дубина стоеросовая⁈ — закипал Покровский. — Где у тебя глаза, у кочана мороженого?

— Да я, товарищ подполковник… Я ж думал Витьку прикрыть огнем! А то ему того…

— Думал он! Зачем тебе думать? Здесь я думаю. А тебе выполнять!

— Терпи, — предупредил я, почувствовав, как пленник стиснул зубы. А я стал готовить ватно-марлевую повязку.

— Я, — не стал я отрицать. — А что мне было делать, пирог тебе дарить с малиной?

— Сам подстрелил, сам тебя и вылечу, — бодро сказал я. — Еще спасибо скажешь… Ты как к этим гнидам попал-то? Ты ж вроде не такой!

Конечно, я так сказал намеренно, решив, что ничего не теряю. Если замкнется, то и так замкнется, а расшевелю его — глядишь, польза будет.

— Да сам не знаю, — вдруг чистосердечно признался он. — По дурости!

— Да уж… Ладно, поумнеешь теперь. Ты же не стрелял?

— Не. Вообще ничего… Ну, не успел ничего сделать.

— Ничего. Ты уж нормально говори — Дмитрий! Фамилия?

Он помолчал. Я быстро делал перевязку. Он вдруг понизил голос:

Митя запнулся, не решившись сказать с первого раза. Я подстегнул:

— Э, нет, Дмитрий. Давай уж так: сказал «а», не будь как «б»!

— Да. Хочу сказать. Только ты это… Смотри, я ничего не говорил!

— На условиях анонимности? Ладно, ладно, я тебя понял. Неохота в лагерь?

— Да провались он, этот лагерь, ни дна ему, ни покрышки!

— Правильно рассуждаешь. Ну, обещать не стану, но постараюсь.

Говорил я это не для красного словца. Я увидел, что парень вправду, не безнадежен, в шайку-лейку попал на самом деле по глупости и теперь горько о том жалеет… Короче, я твердо решил ему помочь.

— Ну… Я, конечное дело, точно не знаю, но сдается мне, что старшой наш… он, того. Не совсем из блатных!

— Да нет, — Дмитрий поморщился, не поняв иронии. — Он шпион!

Глава 5

— Так, — сказал я, — а вот с этого места надо будет поподробнее. Но попозже. Погоди немного.

И я поспешил на место основного боестолкновения.

Там шла рутинная оперативная возня: разбирались с задержанными, ранеными и убитыми. Без потерь не обошлось. Погиб капитан Лосев. Тот самый, с которым Покровский обещал провести разъяснительную работу.

Как сглазил. Никогда капитан не услышит, почему «жалеть» и «брать живьем» — настолько разные вещи…

— Товарищ подполковник, — вполголоса окликнул я.

Покровский повернул ко мне недовольное, даже злое лицо.

Несколько секунд начальник думал. Решился. Видно, успел убедиться, что я зря звать не стану.

— Матвеев, — окликнул он одного из подчиненных.

— Фиксируй задержанных. Лишних вопросов не задавай. Сам поговорю. Я сейчас.

И мы с ним отошли к перегородке. Я осмотрелся. Нет, не должен Митя нас услышать. Если говорить тихо.

И постарался внушить ему: взят в плен ценный источник. Я берусь с ним работать. Мне он доверяет. И польза от него будет.

— Ты, майор, хочешь его сделать своим агентом?

Мне показалось, я читаю мысли собеседника: риск? Еще бы! Но с другой стороны, он смершевец, в делах вербовки агентуры подкован… а волков бояться — в лес не ходить.

— Ну, смотри, — подполковник решился. — Если что, головой ответишь.

И я попросил оказать Егорову квалифицированную помощь.

Медики у нас в команде, конечно, были. И сработали они очень неплохо: тут же нашли подручные средства, наложили шину на сломанную ногу, похвалили меня за толковую перевязку и сказали, что пострадавшего надо отправить в тюремную больницу. Равно как и еще несколько раненых бандитов.

Помимо погибшего Лосева, у нас было двое легко раненых.

— Не настаиваю на стационарном лечении, — рассудил врач. — Несколько дней домашнего режима, и пациент будет в норме. Я обоих имею в виду.

— Ну хоть это радует, — буркнул Покровский. И велел: — Ладно, грузите мертвяков в один «студер», туда же всю прочую нечисть, — он кивнул на связанных уже бандитов. Раненых сколько?

— Нуждающихся в госпитализации четверо, — доложил врач.

— Есть где разместить? Нужно не вместе, по разным камерам… Тьфу! По разным палатам разместить, чтобы у них контакта не было. Ясно?

Мы шептались, отвернувшись, и ни взглядом, ни кивком, конечно, не дали понять, о чем толкуем. Тем более ни звука никто не услышал.

— Товарищ подполковник, — продолжил я, — может не в свои сани лезу, но на всякий случай: убитых нужно очень тщательно осмотреть. И вещи, и тела на предмет особых примет…

— Не учи ученого, майор, — перебил он. — Не только вы, СМЕРШ, дело знаете!

— Я уже не «вы», а «мы», товарищ подполковник.

И дело покатило по рутинной колее. Задержанных всех набили в один Студебекер, туда же погрузили покойников. В другом разместили раненых. Покровский лично отобрал людей для охраны и проконтролировал их позицию в кузовах. Ну, а прочие погрузились в третий грузовик.

Мне предложили место в кабине, но я отказался. Все-таки я еще здесь человек новый.

В пути больше молчали. Кто-то попробовал заговорить, но речь сама собой съехала в печаль:

— Колька-то, Лосев… Он ведь жениться собрался. Где-то на майские вроде бы. И вот такое дело…

— Да я толком и не знаю. Не видел ее, только от него слышал.

Действительно — подумал я. Все это уже прошлое. А потом будет далеким прошлым. Уже через год никто не вспомнит… Не мы такие, жизнь такая!

Впрочем, эта мысль как возникла, так и исчезла. Думал я, конечно, о другом.

На что был мой расчет? Да прежде всего на то, что Покровский доложит Лагунову. А уж его-то я постараюсь убедить.

Так оно и вышло. Через пару дней меня вызвали к начальнику Управления.

Сам он сел напротив, за совещательный стол, подчеркнув, что у нас больше беседа коллег, чем разговор «начальник-подчиненный». И начал без предисловий:

— Мне Покровский сообщил, что ты вербанул одного из банды?

— Почти. Все-таки надо еще будет с ним доработать.

Лагунов вперился в меня проникающим взглядом. Короткая пауза. Вопрос:

— Ты понял, почему эту шайку-лейку мы брали? Не МВД, не армия?

— Конечно. Именно это мне Егоров и шепнул. Сам, по своему хотению. Но оно лишь в масть легло, а так-то я и без него смекнул.

— Подумать надо. Есть на него какие-то установочные данные?

Улыбка скупо тронула уголок рта полковника. Он потянулся к рабочему столу, взял папку.

— Есть. Ребята кое-что нарыли. Можешь ознакомиться.

Я взял лист плохой бумаги с бледными строчками, настуканными через копировальную бумагу на древнем «Ундервуде». Вчитался.

Егоров Дмитрий Тихонович. 1924 года рождения. Угличский уезд, Ярославская губерния… Не местный. Отец раскулачен в 1930 году, сослан в Северный край… Ага, это ныне Архангельская область. Из ссылки не вернулся… Дмитрий направлен в детский дом, город Иваново-Вознесенск. Ныне Иваново. В 1940 году направлен в ремесленное училище. В 1943 году мобилизован. Артиллерия. В январе 1945 года ранение средней тяжести. Под Варшавой. Направлен на излечение в военный госпиталь города Великие Луки. В апреле 1945 на медицинское освидетельствование не явился…

— Похоже на то, — Лагунов кивнул. — Соображаешь, зачем?

— Догадываюсь. Самый конец войны, а тут снова фронт. Шальная пуля…

— Верно. Каково это — погибнуть за полчаса до мира? Вот и встал на лыжи. Год, выходит, в бегах был.

— Сюжет, — задумчиво сказал я. — Но главаря он мне сдал по доброй воле, не сомневаюсь.

— Решил встать на путь исправления. Понял, что глупость сделал. И чем дальше, тем хуже. Сперва просто бегал, потом до банды добегался. А теперь ноги прострелили. Наверное, дошло, что судьба маячит: хватит! Пора остановиться.

— Какой-то резон тут есть. Но строить все на этом… Нет! Дом на песке.

— Надо думать, — уперся я. — Разрешите вопрос, товарищ полковник?

— От кого информация пришла, что главарь банды — немецкий агент? Бывший.

— Да как объявили про эту операцию… Ну, понял-не понял, но мысль мелькнула. А Егоров подтвердил.

Я передал полковнику лист с машинописным текстом. Он взял, аккуратно вложил обратно в папку. Снял очки, прошелся ладонью по векам, как бы стирая усталость. И я угадал напряженную работу его мысли. И больше того: угадал, что он думает: сказать-не сказать нечто весьма важное. По большому счету — включить или нет цепную реакцию, которая приведет неизвестно к чему. Решился:

Какое-то время назад ему пришла совершенно секретная бумага из Москвы: по достоверным данным в Пскове может находиться крупный немецкий агент-нелегал, в высшей степени умеющий создавать эффективную резидентуру. Профессионал высокого класса. Конечно, теперь он работает не на немцев. А на себя. И в перспективе — на вчерашних наших союзников. Американцев, скорее всего. То есть он имеет цель создать качественную разведывательную сеть, которую потом попросту «продаст» американцам. Можно не сомневаться, что те не откажутся. А о цене договорятся.

Ценой значительных оперативных усилий удалось выяснить, что существует банда, во главе которой находится предатель, при немцах бывший полицаем или кем-то вроде. Сумели заполучить там информатора. Собственно, тот и сдал «большой сбор» банды на заброшенном складе. Возник реальный шанс взять главаря и проверить — то ли его орава сама по себе, то ли часть «большой» сети, той самой, на которую местных чекистов сориентировала Москва. Отсюда и облава.

Я молниеносно провернул в голове сложившийся расклад. Вспомнил, как яростно крыл подчиненных Покровский.

— И его случайно завалили по ходу операции? Не хотели, но так вышло. Несчастный случай.

— Не совсем, — полковник вновь надел очки. — Это Покровскому в горячке так показалось. На самом деле самострел. Вскрытие показало на сто процентов. Понял, что все безнадежно… и вот так.

— Его не было на месте. И вообще исчез в неизвестном направлении.

Лагунову, похоже, не хотелось, с этим соглашаться.

— Оборвались — восстановим! Точнее, новые протянем. Нет таких задач, которые нельзя решить. Это я точно знаю!

— Согласен, товарищ полковник. Есть соображения. Я бы даже сказал, план.

В тюремной больнице я прежде всего поговорил с главным врачом:

— Разумеется! В отдельную палату перевели, особый уход организовали. Норма питания повышенная. Лечение идет успешно, прогноз самый благоприятный.

Санитар явился — сержант-сверхсрочник лет сорока. Рост — за сто восемьдесят. Лицо такое, что рядовому человеку при взгляде на него сразу захочется вести себя смирно, а кто-нибудь слабонервный может испытать приступ панической атаки.

— Вам ваши задачи разъяснили? — спросил я его.

В белых халатах, чин по чину, мы подошли к одиночной палате. Санитар загремел ключами и отпер.

— Вот, товарищ майор. Подследственный Егоров.

Голос у чудо-санитара был под стать внешности. Наш пациент покосился на него с опаской.

— Благодарю, — сказал я без эмоций. — Можете быть свободны.

— Ну, здравствуй, гражданин подследственный! Как самочувствие? Говорят, идешь на поправку?

Я присел на приколоченный к полу табурет. Улыбался, но смотрел холодно.

— Да уж не то, что в общей камере… то есть, палате. Курорт, можно сказать.

— Верно. Курорт. И ты понимаешь, кому спасибо говорить за это?

— Тебе, тебе, — поправил я. — Договорились же на «ты». Пусть так и будет. Ну и ты понимаешь, что этот курорт не просто так. Нужна отдача.

Я обрабатывал его стальным взглядом, уверенным голосом, жесткой речью:

— Ты, надеюсь, сознаешь, что я это делаю не из гуманизма? Это для пропагандистов и старых дев. Пусть они об этом болтают. А у меня свой интерес… Не бойся, — сказал я, заметив его беспокойный взгляд. — Никто не услышит. Уж я постарался. И запомни раз и навсегда: пока мы с тобой в одной связке, ты в безопасности. Понял? И про наши беседы ни слова никому. Вообще.

— Вот и порядок. Только жить и дышать теперь будешь по моей команде. И про наши беседы никому ни слова. Вообще. Я это узнаю сразу. У меня здесь глаза и уши всегда, каждую секунду. Я думаю, ты тоже это понял, ты же парень умный.

Последние слова я произнес с особенным нажимом, стараясь заронить в его душу семена раздумий.

Да кто он такой, этот майор⁈ Может, он… Да нет, не может быть… А вдруг⁈

Вот где-то такие мысли надо было мне в нем пробудить. И похоже, удалось.

— Умный, умный, — повторил я с ледяной улыбкой. — Стало быть, и дальше умным будь. А теперь расскажи мне: как ты догадался, что ваш главарь не тот, за кого себя выдает?

Идя в Управление, я бесконечно прокручивал в голове рассказ Егорова, чувствуя, что все теснее и теснее он срастается с допросом Наймушина, о чем я уже знал от Лагунова.

Речь о том самом типе, взятом нами на рынке. Сперва на допросе он по дурости и наглости вздумал крутить, мутить. Дескать, присмотрел на улице прохожего, побогаче одетого, и когда тот свернул в подворотню, шваркнул арматуриной по шляпе. Тот свалился, а он лопатник схватил — и деру.

Этой дешевой чуши чекисты не поверили ни на копейку.

— Не хочешь, значит, по-хорошему разговаривать? Ладно, попробуем иначе.

И начали работать с задержанным всерьез. Помогло. Заговорил как надо.

Хорошо одетый солидный гражданин в этом рассказе вновь возник, но совсем в другом качестве.

Начинающий «бродяга» Наймушин по кличке Рашпиль считал себя «фартовым парнем», поймавшим удачу за хвост и живущим красиво. Нетрудно догадаться, что красивая жизнь заключалась в кабаках, бухалове, залихватских песнях-плясках и «шикарных шмарах». А поскольку этот набор эстетики находился в коммерческих ресторанах, то фартового туда тянуло как муху на варенье.

Вот там и подсел к нему неизвестный в дорогом костюме, галстуке — и завел разговор.

— Так вот глянуть — ну чистый фраер! — докладывал Наймушин, после обработки ставший правдивым и словоохотливым. — Но я-то сразу понял! Взгляд его увидал. Не-ет, это пассажир серьезный. С таким пан или пропал!

— И ты решил стать паном, — с иронией сказали коллеги.

— А то! У меня ж фарт по жизни, кривая вывезет…

Слово за слово, неизвестный джентльмен сделал предложение, от которого начинающий вор отказаться не смог. Необходимо было сколотить преступную группу из трех-четырех «надежных, резких ребят», лишенным моральных предрассудков. Таких, с которыми можно было бы совершить любой налет, всякий разбой.

— Оплата будет сдельная, — пообещал неизвестный. — Аванс тоже. Не огорчитесь.

Таким было начало. Наймушин вообще говоря, совсем уж дураком не был. Кое-какие мозги имелись. И он вправду нашел двоих готовых на все. Показал неизвестному. Тот остался доволен, а при встрече наедине сказал:

— Скоро понадобитесь. Я сообщу. Вот аванс, — и отвалил наемнику вот эти самые новенькие бумажки, от которых у него дух захватило — отродясь столько в руках не держал.

— А то! Штучки дельные. Весят мало, лежат тихо, жрать не просят.

— Логично, — усмехнулся тот. — А будет еще больше. А может и еще больше быть. Не на троих. На одного.

Другими словами, намекнул на то, что если после «дела» Рашпиль завалит тех двоих, то он, заказчик, возражать не будет.

— Я⁈ Не-е… Да что я, гнида какая? Корешей валить⁈ Ну, я ничего ему не сказал, бабки-то еще впереди. Придержал язык. Но про себя подумал: н-ну, червяк ты позорный…

И горячо распространился о том, какой гад — этот самый неизвестный. Мол, настоящий блатной никогда на такое не пойдет, ибо «западло». Значит, тип не из блатных. Но и не фраер, это точно. Взгляд убийцы. Вот и думай, кто такой!

Разумеется, Наймушина хорошо протрясли насчет внешности, возраста, предполагаемого рода деятельности безымянного. Кое-что вытрясли. Усы, бакенбарды. Это сразу насторожило. Скорее всего, фальшивка. Меняет вид. Особых примет никаких. А насчет профессии… Рашпилю почему-то почудилось, что персонаж либо врач, либо художник. Странно? А черт его знает. Быть может все. Почему так показалось? Ну, во-первых, интеллигент, сука. А во-вторых, подумав, подследственный сказал, что уловил от того легчайший, но приятный запах. Не одеколона, не парфюмерии. А то ли медикаментов, то ли красок, лака…

— А ты прямо знаешь, как краски с лаком пахнут?

— А то! Был у одного мазилы в мастерской. Вот как раз так и пахнет.

— А он что, никак портрет с тебя писать хотел⁈

Выяснилось, что к «мазиле» он залез в надежде поживиться, но из уважения к искусству ничего брать не стал.

Я улыбнулся, вспомнив это. Шагал по улице, наслаждался весенним солнцем. Приподнял руку, глянув на хронометр. Так. Теперь сопоставим этот рассказ…

И не сопоставил. Впереди вдруг раздался тревожный шум. И женский вскрик.

Вскинув взгляд, я увидал, что на крыльцо старинного здания стремглав выбежали трое в темных масках. Ну как в масках? В повязках, примитив. Но лиц не видать, и ладно.

Трое припустились к стоящему рядом «Виллису». У первых двух в руках не то рюкзаки, не то мешки.

На крыльцо выбежала растрепанная пожилая женщина.

— Стой! — отчаянно крикнула она. — Держите их! Это грабители!

Третий из бегущих оглянулся. Вскинул руку. В ней был пистолет.

Глава 6

Похоже, это был трофейный «Парабеллум». Но тетушка не испугалась оружия. Судя по возрасту и по ее отчаянным повадкам, она повидала на этом свете все: войну, оккупацию, немцев, испанцев, власовцев, расстрелы и виселицы… наверное, она не боялась уже ничего. И это сыграло с ней злую шутку.

Раздался дикий женский крик. Но не ее, не пострадавшей. Это кто-то из случайных прохожих закричал от ужаса.

Преследовательница как будто с разбегу налетела на невидимую стену. Ударилась об нее, застыла на миг — и грузно повалилась наземь.

Двое швырнули мешки в «Виллис», прыгнули туда. Третий еще бежал, но был совсем рядом с машиной. Тоже швырнул мешок туда.

Мой штатный ТТ был уже в руках. Держа двуручным хватом пистолет, я открыл огонь. По ногам.

Два выстрела — и этот Филя точно надломился в колене опорной ноги. Похоже, пуля разнесла сустав. Бандит взмахнул руками, крутанулся в нелепом пируэте и плюхнулся в немыслимую грязь мостовой. С головы у него слетела кепка, шлепнувшись рядом.

«Виллис» с лютым ревом рванул с места, пересек мостовую по диагонали и нырнул в подворотню. Я выстрелил ему вслед, почти не целясь, так как взглядом фиксировал упавшего убийцу.

Он не выпустил пистолет из рук и был вполне опасен для меня. Дистанция метров пятнадцать-двадцать. Случайной пулей зацепить — простое дело.

— Бросай оружие! — крикнул я. — Брось, говорю!

Он выстрелил. Пуля пролетела прямо близ уха с каким-то влажным звуком.

Знакомо! Память выстрелила вместе с бандитской пулей.

Варшава. Январь сорок пятого. Из-за угла разрушенного дома выскочил немец. Бывший каратель из «Дирлевангера», как позже выяснилось. Он успел выстрелить первым. И точно так же пуля зыкнула близ левого уха.

Хорошо стреляет тот, кто стреляет последним. В руках у меня был трофейный МП-40, и дуплетом из него я отправил «дирлевангера» в ад.

Но этого-то мне глушить было нельзя. Надо брать живым. А как⁈ Поди-ка, попади ему в руку! Это в шпионских фильмах бывает такая меткость, а по жизни…

Из затылка бандюка плеснул фонтан багровой слякоти — смесь крови и мозгов. А сам он судорожно дернулся в предсмертной судороге и уронил башку в грязь.

Я обернулся. Молодой милиционер смотрел на меня круглыми голубыми глазами. В руке — ТТ.

— Госбезопасность, — выхватил из кармана удостоверение. — майор Соколов.

Мне хотелось рявкнуть: куда палил, оболтус⁈ Рад, что «пушку» доверили?.. Но я сдержался. В самом деле, какой спрос с постового сержанта! Он же не спецслужбист. Да и по правде сказать, спас меня, за что спасибо. Тот стрелял неплохо.

Улица наполнялась людьми, голосами, шумом. Два трупа на мостовой — для людей, переживших войну, не диковина, но ситуация из ряда вон, как ни крути.

На то самое крыльцо выбежала молодая женщина:

— Помогите! Помогите! — взывала она в ужасе.

— Сержант! Будь здесь, не подпускай к трупам. И машины не пропускай! Чтобы след «Виллиса» не затерли. А я там разберусь.

Я пробежал мимо покойников к кричащей женщине, на бегу спрятав пистолет в кобуру.

Она обрадовалась, увидав что я спешу на помощь:

Я прыжком взмахнул на крыльцо. Вывеска: СБЕРЕГАТЕЛЬНАЯ КАССА.

— Ранена… Антонина Петровна ранена, кровью истекает!

Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что Антонина Петровна — кассирша или в этом роде — получила сильный удар по голове, находится почти в прострации. Впрочем, беглый осмотр раны показал, что пролома черепа нет, лишь кожа рассечена. Но сотрясение наверняка есть. И кровотечение сильное.

— Тьфу! Тряпку чистую дайте. Любую. Телефон есть?

— Звоните в неотложку. Я первую помощь окажу, но надо специалиста. И в милицию звоните!

— Тут рядом аптека, на перекрестке… Может, они помогут?

— А что с Клавдией Ивановной? — вдруг робко спросила молодая девушка. — Соня, ты выбегала, что там?

Соня, оравшая на крыльце, вылупила глаза. В шоке она, видимо, просто не заметила мертвых тел.

— Убита ваша Клавдия Ивановна, — хмуро сказал я, прикладывая к ране чистую ветошь. — Звоните врачам, бегите в аптеку, скорее!

Через несколько минут прибежала девушка-провизор из аптеки, очень грамотно начала делать обработку раны и перевязку.

— Вы молодец, — похвалил я, — сноровка есть.

— Ну а как не быть, — откликнулась она. — Я раньше медсестрой в госпитале была.

Голос у нее был мягкий, приятный, и фигурка, заметно, ладная такая. А вот лица ее я не видел. Да и не до того стало, появилась милиция, потом криминалисты, медики, следователь… Следственно-розыскная машина включилась, закрутилась в привычном рабочем ритме, и я, насколько мог, старался ей помочь.

Картина преступления прояснялась шаг за шагом.

Работницы сберкассы, готовясь к обеденному перерыву, выпроводили посетителей, закрыли дверь и уже предвкушали горячий обед и бабью болтовню, то есть сплетни о знакомых и соседях, как с черного хода — то есть в дверь, ведущую во двор — ворвались эти трое с замотанными мордами.

— Погодите, — недовольно сказал следователь прокуратуры, немолодой дядька болезненного вида, — как это они могли ворваться? Что, задняя дверь у вас открыта? Всякий-бякий заходи в гости⁈

— Да нет, конечно… нет, закрыта… — тряслись от страха женщины.

— Хм! Если закрыта, то как же они ворвались? Сами открыли? Значит, ключ у них был. Так? Так. А откуда он мог взяться? Кто-то передал?

И он обвел всех сотрудниц нехорошим взглядом.

Следак почуял здесь находку, вцепился клещом — и докопался до правды.

Оказалось, что заведующая, ныне покойница Клавдия Ивановна выбежала «на минутку» в туалет «типа сортир», находящийся во дворе. Открыла дверь своим ключом, закрыть поленилась, припустила в отхожее место…

Именно в этот самый миг трое и ворвались. Как будто ждали момента!

— Стоять! Не двигаться! Слушай мою команду! По местам! Все по местам! Открыть сейфы! Сейф открыла, сука, я кому сказал⁈ Убью!

Вот тут замешкавшаяся Антонина Петровна и получила удар по голове рукояткой пистолета.

В полминуты все кассы и сейфы были пусты. Деньги пачками и россыпью вброшены в мешки.

— Так, — буркнул следак. — А вот с этого места подробнее. Главный — это кто?

Выяснилось, что главный был высокого роста. Двое других заметно пониже.

— И кепка… — вспомнила одна из девушек. — Кепка у него кожаная, а у тех двух обычные… ну, тряпочные такие. Драп-дерюга.

Я вмиг вспомнил картину уличного боя. И сказал вежливо:

— Товарищ следователь, я задам пару вопросов?

Прокурорские не любят, когда другие ведомства вмешиваются в их работу… Да и никто не любит. Но против МГБ не попрешь.

Выяснилось, что орали все, создавая невыносимое психологическое давление. Я изменил постановку вопроса:

— Ясно. А кто крикнул: слушай мою команду! Вот именно эти слова? Конкретно!

Женщины переглянулись. Вспомнили, что это слова главаря.

Здесь сразу все в один голос ответили — да, он.

Тут с натугой, но вспомнили: не главный. Один из тех двух.

И вышел. Толпа зевак, конечно, глазела на трупы, хотя несколько милиционеров пытались ее рассеять, бубня монотонными усталыми голосами:

— Граждане, расходитесь… Нечего тут топтаться! Вам что, делать нечего? А ну, ступайте!..

Но граждане — в основном, конечно, гражданки — не расходились. Жуткое любопытство было сильнее.

Женщина-криминалист бродила с фотоаппаратом по проезжей части, снимая следы протектора «Виллиса».

Один из милиционеров уставился на меня суровым взором, и я вынул удостоверение:

— Близко подходить не буду. Вот отсюда гляну, мне достаточно.

Лужа крови у головы убитого почти слилась с уличной грязью. Рядом с правой рукой валялся Парабеллум. А кепка в метре подальше — да, кожаная. Рост мертвяка… ну, примерно мой, плюс-минус.

Значит, этот Филя и есть лидер налетчиков. Был, то есть.

Дальнейшую картину преступления я представил легко.

Клавдия Ивановна, несколько минут повозившись в сортире и вернувшись, не поверила своим глазам. Ужас ошеломил ее. Разбойники к этой секунде, видать, уже отомкнули изнутри основную дверь и выбегали на крыльцо.

Мгновенно осознав случившееся, заведующая похолодела. Призраки уголовного дела, суда и лагеря встали перед ней в полный рост. Это ей светило стопудово, и она, уже не рассуждая, понеслась вслед негодяям. Там и избавилась от уголовного преследования.

Тут почему-то мне вспомнилась девушка-провизор. Вроде бы она совсем не в тему здесь, но…

Но мало ли разных тем в человеческой жизни! И контрразведчик жив на белом свете не контрразведкой единой. А я параллельно прокручивал в голове и по этой части, и кое-что интересное вырисовывалось.

Прежде я, впрочем, зашел в кассу. Следак там заполнял протокол почему-то стоя, поместив бланк на твердую картонную папку.

— Товарищ следователь, если ко мне вопросов нет, я пойду?

— Ну, вас поспрашиваешь, как же… — проворчал он. Я спорить не стал и вообще что-то говорить, хотя и мог бы.

Первым делом я заглянул в арку, куда юркнул джип. Ну, здесь все понятно. Проходной двор, выезд на другую улицу, там ищи ветра в поле. Путь отхода проработан грамотно.

Теперь аптека. Она располагалась точно на перекрестке, от ограбленной сберкассы метрах в пятидесяти. Я зашел на крыльцо, огляделся. Место преступления отсюда как на ладони.

Девушка-фармацевт — наконец-то я увидел ее лицо — отпускала флаконы со снадобьями какой-то старушке, толково объясняя назначение лекарств и способы применения.

— Спасибо, милая! — запричитала та, складируя пузырьки в холщовую сумку. — Ой, спасибочко! Умница! Все рассказала, все понятно… — И тут же перескочила на другую тему: — А ты видала, что на дворе-то творится? Вон там, через дорогу?

— Ужасть! Ужасть-то какая! Вот ведь и война кончилась, а дуракам-то и спокою нет! Все пуляют, все пуляют! В войну, что ли, с пулями не набегались⁈

— Здравствуйте! Теперь можно познакомиться поближе?

— Попробуем, — сверкнули в ответ ровные белые зубы.

Милое у нее было лицо, хоть и обрамленное форменной белой шапочкой, под которую строго забраны волосы. Но даже без прически оно подкупало молодостью, открытостью, какой-то несокрушимой душевной чистотой, что ли.

— Очень приятно. А я — Владимир Павлович. Соколов. Вот теперь будем знакомы!

Однако, выяснить что-то новое не удалось. Мария была занята с покупателями, когда вбежала насмерть перепуганная девушка из сберкассы с просьбой о помощи, а до того ничего не видела, не слышала.

— На машину не обратили внимания? «Виллис» американский, военная легковая машина. Она там долго должна была стоять.

Нет, Мария и на авто внимания не обратила. Что совершенно естественно.

Я еще раз обернулся. Но вид на сберкассу через большое витринное стекло отсюда просто идеальный.

— Заведующий наш, Валентин Никитич Лапшин. Позвать?

Валентин Никитич явился — средних лет, среднего роста мужчина интеллигентного вида. Почему-то в пальто и шляпе.

— Здравствуйте! Извините, меня срочно в Аптечное управление вызвали… Вы по поводу этих событий?

Но Валентин Никитич ничего сказать не смог. К сожалению — так и выразился, и руками развел.

— Я ведь практически все время у себя в кабинете. Нет, бываю и здесь, в торговом зале, бесспорно. Но в данном случае — увы. Ничем помочь не могу.

Мне осталось распрощаться, что я и сделал. Пошел в управление, на ходу размышляя. Об этом налете на сберкассу тоже. Но главным сейчас было другое.

Я вспоминал беседу с Егоровым в тюремном госпитале. Прокручивал заново ее эпизоды.

Обработать парня мне удалось качественно, и тому, что он говорил, я доверял.

Рассуждения подследственного были наивны, характерны для малограмотного человека, но кое-что интересное в них было.

Однажды ночью они, члены банды — не все, а несколько человек — квартировали в одном доме на окраине. И вот он, Дмитрий, случайно проснулся среди ночи и услыхал разговор главаря с кем-то незнакомым в соседней комнате.

— Это-то понимаю. Но как именно? По-немецки, по-английски?

— Да я ж откуда знаю? Но по-немецки точно не похоже. И по-польски тоже не так. Уж немцев и поляков я на войне-то наслушался, даже малость сказать могу. Хенде хох! Шнеллер! Не вем. Не розумем. Не можно!

— Не можно отвлекаться, — усмехнулся я. — Говори по существу.

— Ага. Ну, они не то что совсем по-иностранному, а как-то шутя, что ли. То есть говорят по-русски, а потом: раз, и не по-нашему. И смеются.

— Да как-то так… Толком и не скажешь. Так, чего-то… А! Наша готовность процентов восемьдесят. Вот! Это было. Это Барон сказал.

— Не расслышал. Скоро будет, сказал. Да. Вот это я услыхал, а остальное нет. Потом опять не по-нашему заговорили. Потом слышу, ржут… Потом опять… А! Вот одно слово: Инвитро. Это я точно помню. Только не знаю, конечно. Это тот сказал…

— Сейчас, сейчас… — забормотал он. — Как же это… А! Сказал так: это у нас еще пока инвитро. И обратно заржали. Ну как заржали? Нет. Засмеялись, негромко так. Ну, я и подумал: ага, по-иностранному болтают… Ну, думаю, шпионы. Думаю, влип ты, Митяй. Надо как-то отсюда выползать!

— Да не успел малость, — Митя шмыгнул носом.

— Ладно, проехали. Когда был этот ночной разговор?

— Когда? А недели две назад. Точнее не скажу.

Логика неотесанного человека часто бывает несуразна. В данном случае тоже.

Те двое болтали по-латыни. Возможно, у них за плечами классическая гимназия. Возможно, неоконченная. И им просто хотелось вспомнить былое. То, что у них когда-то было, и что не вернется никогда. И они просто трепались. А Митяй сделал нелепый вывод. И попал в цель! По крайней мере, ход мысли внезапно оказался удачным. Фортуна улыбнулась нам.

Но можно взглянуть иначе. Латынь хорошо цеплялась также за слова Наймушина о том интеллигенте со взглядом палача. Который то ли врач, то ли художник. И латынь здесь в самую масть. Инвитро, точнее ин витро, in vitro — это значит типа «в склянке», в пробирке, в пузырьке — чем не медицинская тема⁈ Неведомый гость хотел сказать: у нас это еще в зачаточном состоянии. И выбрал для того латынь. Вот так все ловко клеится одно к одному!

И теперь налет на сберкассу. Он привязан к этой линии?

Почему-то в голове закрутилась кличка «Филя». Что это может быть? Имя, фамилия? Вполне возможно. А может, и нет. Не зацепка. Хотя…

Так я дошел до Управления. И только ступил на крыльцо, как меня озарило.

Из двери на крыльцо выбежал Покровский, сильно взбудораженный.

— А! — вскричал он. — Самое то… На ловца и зверь бежит! Давай со мной. Вон машина. Поехали!

Глава 7

— Ничего себе новость, — вырвалось у меня. — Чем дальше в лес, тем партизаны толще!

Я пустых вопросов задавать не стал, поняв, что подполковника интересует мое мнение как хорошего спеца. Не буду зря скромничать. И запас времени у меня еще есть.

Мы уселись в дряхлую «эмку» и покатили в тюрьму.

Там Покровский первым делом наорал на персонал, вставший по стойке «смирно» и с унылым молчанием сознававший свою вину.

— Где вы были? Куда смотрели? Вы что, безглазые, безрукие? Безголовые⁈ Мудаки!

— Виноваты, товарищ подполковник, — вздохнул старший дежурного наряда. — Недосмотрели… Сами не поняли, как так вышло.

— Это вы не поняли, а я понял. Либо дрыхли, либо в карты играли. В дурака! На большее-то ума не хватит!

Надзиратели убито молчали. Мне показалось, что Покровский был недалек от истины.

— Ладно, — наконец сказал он. — Разберемся еще с этим. Какая камера?

— Вот, — старший наряда суетливо загремел ключами. — Всех, кто там был, в одну камеру отправили, номер восемь. Оттуда подследственных рассадили. Восьмая камера под строгим контролем…

— Спохватились, — буркнул Покровский. — Раньше надо было строгий контроль вводить.

— Разберемся, — повторил начальник. — Идем, откроешь. Всем приступить к своим обязанностям! Смотреть в оба! Соколов, со мной.

И мы прошли к месту смерти подследственного. Надзиратель открыл камеру.

Наймушин полулежал на полу в дико неудобной позе. Удавка — обрывок простыни — была закреплена за торцевую перекладину нар. Шея сильно вытянута, голова неестественно вывернута.

Несколько секунд мы с Покровским смотрели на эту отвратную картину. Надзиратель топтался за нами, стараясь не дышать.

— Ну, — невольно понизив голос, произнес Покровский, — что скажешь?

— Тебя не спрашивают, — отрезал подполковник.

— Что сказать, — я внимательно осмотрел тело и веревку, — заключение должен вынести врач, конечно. Но мое мнение — это убийство. Так не повесишься. При всем желании.

Подполковник помолчал. Полуобернулся к надзирателю:

— Тут! Ждет. Вы же распорядились, чтобы до вас никто сюда не входил.

Блюститель вышел, а я быстро и вполголоса сказал:

— Товарищ подполковник, надо трясти сидельцев в камере. И в первую очередь тех, кто поступил в ближайшие дни. Вчера-позавчера. Уверен, это их рук дело. И скорей всего, здесь замешан кто-то из персонала. Сработали топорно. По горячим следам надо действовать.

— Пожалуй, — пробормотал он. — Резон тут есть. Будем разбираться. Надо личные дела сотрудников поднять…

И мы с ним еще дельно порассуждали о дальнейших ходах.

Пришел врач: очень флегматичный мужчина лет пятидесяти, видимо, перевидавший на своем веку почти все. Он не торопясь оглядел труп, покивал головой в такт каким-то своим мыслям. В прогнозах оказался сдержан:

— Вскрытие вскрытием, — сказал Покровский, — а первичный осмотр?

— На первый взгляд это самое типичное убийство. Но повторюсь, официально я ничего еще не говорю.

Подполковник спросил это так, что врач вмиг понял, каким должен быть ответ:

И дальше события понеслись стремительно. Покровский в кабинете начальника изолятора, объяснил тому задачу:

— Будем работать с сокамерниками Рашпиля. Приготовь отдельное помещение. Это убийство, никаких сомнений. Нужно сегодня же раскрыть. Пока не раскроем, ни ты, ни я отсюда не уйдем. Персонал тоже не отпускать. Все ясно?

— Товарищ подполковник, мне нужно в Управление, — напомнил я. — У меня свои дела. Необходимо отчитаться перед руководством.

Покровскому отпускать меня не хотелось, но он понимал, что я помог ему неплохо. А моих собственных задач с меня никто не снимал.

— Ладно, майор. Спасибо. Только уж добираться придется своим ходом.

И он хмуровато улыбнулся, протянув мне руку.

На сей раз я добрался без приключений. Лагунов назначил мне доклад на вечер, сам же отправился по «коридорам власти»: горком, обком и тому подобное. Некие неотложные дела.

Мне же нужно было еще раз перепроверить себя, привести мысли в порядок. Для чего понадобился кабинет, стол, чистый лист бумаги и карандаш. Создав этот комплект и дополнив его стаканом крепко заваренного чая в подстаканнике, я приступил к работе.

Через час с лишним пустой остывший стакан стоял на краю стола, а лист был весь исписан и исчеркан: имена, стрелки, восклицательные и вопросительные знаки, волнистые линии. Наглядное свидетельство работы логики и воображения. Вроде бы должно попасть в цвет.

Я глянул на часы: через десять минут. Зная точность полковника, я не сомневался, что опаздывать нельзя.

Еще раз повторив выводы, позадавав себе вопросы и ответив на них, я скомкал бумагу в шарик, положил в пепельницу, поджег спичкой. Бдительно проследил, чтобы прогорело все, еще и растолок пепел спичкой. Вот теперь можно идти.

— Соколов? Входи. Сегодня день удивительных событий, а?

— М-да… Ну что ж, присаживайся, разговор не на пять минут. С чего начнем?

— И про твои подвиги в этом деле тоже. Вот как же вы того обормота завалили, вот где досада!

— Понимаю. Но с милицейского сержанта какой спрос? Действовал по всем правилам. Да и правду сказать, этот громила меня едва не уложил. Так что, если бы не сержант Клушин…

— Ладно, чего там жевать мочалу. У тебя, подозреваю, уже и соображения есть по теме?

— Ну а как же без этого, — я позволил себе улыбнуться.

— Я уверен, что убитый по кличке «Филя» — бывший или действующий военный. Наверное, офицер. Даже допускаю, что разведчик или близко к этому. Уж больно стрелял ловко.

— Не лишено логики, — согласился Лагунов. — Филя, говоришь? Это, возможно, какой-нибудь Филимонов, Филиппов, Филенков, а?

— А может, имя. Филипп. Да хоть бы Феликс. И то не факт.

— Я так понял, что документов при нем никаких?

— Нет. И осмотр ничего не дал. Ни наколок, ни особых примет никаких. Барахло — штаны, сапоги, ватник — такого добра море разливанное.

— Немецкая. Тоже завал. Где угодно мог взять. Пистолет проверяют по номеру, но вряд ли найдут.

— Ясно. Теперь машина! Надо поднять ОРУД на предмет проверки. Хотя, я так понимаю, что «Виллисов» этих тоже немало по всяким организациям. Тут стоит и воинские части проверить тоже. Кстати, не исключено, что в задний борт я все же попал.

— Ну и по разным отделам кадров проверить. Может, где не вышел на работу сотрудник с такими-то приметами. Пропал безвестно.

— Все верно… — как-то задумчиво откликнулся Лагунов. — Ну и главное по этой части: насколько это ограбление может быть привязано к нашей главной линии? А?

— Вот тут, товарищ полковник, есть одна ниточка, но настолько тонкая…

И я последовательно изложил свои соображения, начиная с того, что осенило меня на крыльце Управления и заканчивая тем, что исчезло в огне и пепле.

Итак, в рассказах Наймушина и Егорова, людей, никак не связанных друг с другом, присутствовал персонаж, который может поговорить по-латыни и от которого исходит легкий запах медицинских препаратов. Может речь идти об одном и том же человеке? Вполне. И вот теперь ограбление сберкассы. Здесь присутствует медицинское учреждение: аптека. Да еще как присутствует! Из ее окна место ограбления как на ладони. То есть контроль. И вроде бы не подкопаешься! Ну, аптека, ну сберкасса, случайно рядом оказались… И вот еще словечко инвитро — в пузырьке, в пробирке! Чем не аптекарский жаргон?

— Само по себе — конечно, нет. Так мог любой ляпнуть, кто в гимназии учился. Да и не только. Но все вместе! В совокупности! Уж как-то все так складывается…

— Наведем справки. Теперь по Наймушину… Погоди-ка!

— Лагунов говорит. Покровский у вас? Позовите.

С минуту, наверное, он ждал, потом кратко бросил:

В трубке забормотало. Полковник слушал с совершенно бесстрастным выражением лица, затем прервал:

— Есть кое-что, — сказал он. Взглянул на огромные напольные часы в дубовом футляре: — Значит, так. Будь у себя. Безотлучно. Жди звонка.

И я отправился в свой кабинет. Чтобы не терять время зря, стал просматривать текущие агентурные донесения. Все это был мой, так сказать, черный хлеб оперативника МГБ, вещи необходимые. Но ничего относящегося к главному делу, здесь не было.

…Сидоров, будучи в пьяном виде, материл коммунистов и Советскую власть нехорошими словами… а что, кого-то хорошими словами матерят? Грамотеи… А Сидорову, дураку, надо мозги вправить, чтобы по глупости не загремел, куда Макар телят не гонял… Хотя, такому балбесу вряд ли поможет.

…Фельдшер Омельченко, похоже, производит незаконные аборты… Фельдшер Омельченко — мужчина или женщина? Поди разбери! Тоже, кстати, медик… Э, нет! Этак бзик на медицинской почве будет. И вообще, это дело милиции, надо будет им переправить. Ладно, дальше.

…Инвалид Григорьев нагло напялил медаль «За оборону Кавказа» и ходит с ней, хотя никакой медалью не награжден… Где-медаль-то раздобыл? Купил, что ли, у какого-то бедолаги, вроде того безногого на рынке? Ладно, отметим, потом разберемся. Дальше…

В частном доме по ночам гости, слышны тихие голоса. Подозрительные звуки. Один раз брякнуло, похоже на оружие. Просьба разобраться. Адрес.

Я положил бумагу, задумался. Наши информаторы народ тертый, зря писать не будут. Во всяком случае, этим сообщением пренебрегать нельзя. На днях…

Мои раздумья прервал звонок. Я схватил трубку.

В кабинете у него был Покровский. Лицо усталое, но довольное.

— Тебя ждем, — поощрил меня начальник. И заместителю:

В изложении подполковника дело обстояло так, что они стали «работать» с арестантами из восьмой камеры. Как — раскрывать не стал, да это теперь и неважно. По ходу работы раскололся один — признался, что Рашпиля задушили некие Банкет и Труба, взятые за попытку продажи золотых монет: царских и советских червонцев. С такой темой их пригрели в изоляторе МГБ. Да, так вот: удавили и неуклюже имитировали суицид.

Естественно, Покровский и работники СИЗО принялись за «интенсивный допрос» нумизматов. Труба ушел в отказ, несмотря ни на что, а Банкет все же пошел трещинами: сказал, что задание кончить Рашпиля они получили от надзирателя Жеребкова.

— Вот! — и Покровский торжественно шлепнул на стол папку: личное дело сотрудника СИЗО Жеребкова.

Полковник раскрыл папку, с интересом вгляделся:

— Ты смотри, молодой совсем. Двадцать первого года рождения… Жеребков Максим Афанасьевич. Анкетные данные?

— Безупречные! — подхватил Покровский. — По всем направлениям чист. Член ВЛКСМ. Воевал. Медали. «За Отвагу» есть.

— Да, — Лагунов качнул головой. — Бывает и такое. Он вчера дежурил?

— А эти два золотаря не наклепали, часом, на него?

— Вряд ли, — Покровский невольно усмехнулся. — Мы с ними поработали так, что не соврешь. То есть с этим, с Банкетом. Второй-то, собака, не раскололся. Ну да черт с ним!

— Да. Ну что ж, надо брать Максима Афанасьевича. Как минимум, потолкуем.

— Да что там потолкуем, Николай Михалыч! Вывернем наизнанку и высушим. Не сомневайтесь!

— Тогда бери своих оперов. Соколова тоже. И жарьте к нему. Адрес?

Через двадцать минут на тентованном «Додже-¾» по полутемным улицам мы мчались на окраину Пскова — надсмотрщик Жеребков жил в частном доме. У тещи. С женой и детьми.

— Там прямо не подъехать, — озабоченно говорил один из оперативников, живший неподалеку. — Шуму наделаем, спугнем еще! Надо машину оставить в укромном месте и пешком до проулка. Да, и с огорода надо будет дом заблокировать.

— Разберемся, — сквозь зубы процедил подполковник.

— Вот тут встань, — сказал местный опер. — Незаметно будет.

Здесь, в частном секторе, было совсем темно. Шофер пристроил машину на каком-то беспорядочном пустыре.

— Конечно! — ответил Покровский. — А что, замерзнуть боишься?

— Да ну, — смутился водитель. — Я к тому, что машина без присмотра… Место тут бедовое.

— Ничего, — отрезал подполковник. — Не тронут. А тронут — не рады будут. Все, пошли! Тихо.

По дороге он распределил обязанности. Мне велел страховать дом с задней, огородной стороны. На всякий случай. А остальные просто должны войти в дом. Эффект внезапности.

Здешний житель объяснил мне, как обойти здание, в окошках которого тускло теплился свет керосинки. Я кивнул и бесшумным невидимкой проскользнул в обход, без труда вышел в тыл домика. Хотел было перемахнуть забор, но вовремя услышал ворчание пса. Пригляделся: точно, будка, цепь. Какой уж там барбос, не разглядел — тот бухтел из будки. Но лезть через забор точно не стоило. К тому же заднее крыльцо отсюда как на ладони.

Не знаю, как скоординировали действия чекисты, да только псина вдруг стремглав вылетела из своего домика и заорала во всю дурь. Ор мигом подхватили хвостатые собратья, и вся округа залилась неистовым лаем.

— З-зараза! — различил я голос Покровского. — Давай!

Что давать — непонятно, да уже неважно, потому что задняя дверь открылась, в темно-желтом полусвете предъявив силуэт поджарой мужской фигуры. Она стремительно сбежала с крыльца и припустила влево.

Мощным прыжком я перескочил забор. Бросился наперерез. Бегущий метнулся в сторону, но я четкой подсечкой по ногам снес его. Он полетел на грязные от только-только стаявшего снега грядки.

Коленом я придавил беглеца к земле и завернул правую руку за спину.

— Жеребков? Жеребков, я говорю⁈ Максим Афанасьевич?

— За незаконную коллекцию фантиков. Не задавать глупых вопросов!

Чавкая подошвами по раскисшей земле, подбежали коллеги.

— Задача, прямо говоря, несложная, — усмехнулся я.

— Тем не менее… Жеребков, вставай! Не в плацкартном вагоне.

В дверном проеме возникла молодая женщина, и сквозь собачью брехню долетел плачевный стон:

— Корнеев, успокой ее, — распорядился подполковник.

— Гражданка Жеребкова, идите домой! Идите! Ваш муж задержан органами безопасности. Идите! Ложитесь спать. Вас известят!

— Корнеев! Предупреди их, чтобы никому ни слова, ни звука насчет того, куда муж и зять делся. Не то сами сядут!

— Слыхали? И вы гражданка теща, давайте в дом. И чтобы тише воды, ниже травы! Ясно?

— Пошли, — распорядился Покровский. — Жеребков, двигай копытами. Вперед!

— Ре…ребята, — стуча зубами, забормотал тот, — куда… я не одетый, холодно…

— Не разговаривать! — был короткий ответ. — Вперед.

За несколько минут мы добежали до машины, волоча с собой перепачканного, ошалевшего, так и не начавшего соображать Жеребкова, втолкнули его, сели сами. Понеслись в Управление.

— Ну, говори, паскуда! Как дошел до жизни такой? Как продался за копейку?

В полутьме я не увидел, но услышал, как задержанный затрясся от плача:

— Ребята, простите… Я… Бес попутал! Двое у меня. Двойня родилась… Теща инвалид, тесть погиб. До весны еще дожить… До огорода. Денег не хватало… Бес как под руку толкнул!

— Ну, понятно, бес виноват, а не ты! Только бесу-то плевать на это, а тебе, похоже, высшая мера социальной защиты корячится. А если короче — стенка.

— Как… ребята, как стенка⁈ Мне нельзя стенку, у меня двойня, вот только родились! В феврале. На день Красной Армии… Как же…

— Как-как! Чего раскакался⁈ Посидишь в камере, может сам сообразишь как…

Ну, до камеры пока дело не дошло, а в кабинет подполковника его вскоре втолкнули, грубо кинули на стул. Покровский включил настольную лампу, яркий сноп света направил в грязное, заплаканное лицо.

Глава 8

Лицо задержанного вновь слезливо перекосилось:

— То… гражданин подполковник, простите, сам не знаю, как вышло…

— Про беса даже не говори, — предупредил Покровский. — Бесу в протоколе не место.

— Не буду! Сам виноват, понимаю. Позарился на деньги… Мальцы слабенькие родились, двойня. Молоко надо, мед надо…

— Это младенцев-то медом кормить надо? — Покровский сдвинул брови.

— Теща сказала. Мед, говорит, нужен. А я пошел на базар, так это ползарплаты отдай за этот мед… Отдал, ясное дело. А жить на что? Зубы на полку… а тут этот черт…

Вряд ли Покровский хотел шутить, но вышло так, что сострил ненароком.

— Да нет, — заторопился Жеребков, — я не про то! Я в другом смысле. В этом… В переносном!

В переносном смысле бес-искуситель возник почти как в сказке Гоголя. Там он пересыпал с руки на руку золотые монеты, хохоча и подмигивая… Ну и здесь близко к этому. Жеребков жил, ел, спал, нес службу — а в голову как гвоздь вбивали: где взять деньги? Где? Где⁈

Ответ: нигде. Один сержантский оклад и больше ничего. И четыре живых души на горбу: жена, теща и двое новорожденных пацанов. Ну и от горьких, как хрен с редькой, дум Максим забрел в пивнушку. В штатском, разумеется. Выпил кружку — вроде полегчало. Взялся за другую. Выпил половину — еще легче стало. Как-то мягче, вольготней на душе. И мысли потекли хмельные, лихие: а, хрен с ним! Прорвемся! Что-нибудь придумаем…

И как раз в этот миг рядом с ним возник развязный бойкий тип уголовно-жлобского вида. Драповые пальто и кепка, наглая рожа. При себе пиво, вобла — как положено.

— Здорово, сержант, — сказал он. — Грустишь, что ли?

Находчивостью Максим никогда не отличался, потому оторопел, не сообразив, что ответить. А тип вдруг нырнул рукой во внутренний карман пальто и вынул оттуда несколько купюр. Показал — и тут же спрятал обратно.

Жеребков смотрел остановившимися глазами на серый драп пальто. Про пиво забыл. А этот гаденыш с удовольствием хлебнул, отгрыз кусочек воблы, вновь глотнул.

— Так-то, сержант! Кто ищет, тот всегда найдет. Вот ты искал — и нашел. Понял?

— … Хотите верьте, хотите нет, — жалостливо лепетал Жеребков, — я первым делом хотел в рожу ему плюнуть и уйти!

— Не верим, — отрезал Покровский. — Не крась навоз сметаной. Хотел бы — ушел. Не ушел ведь?

— Пива жалко стало, — сказал я. — Недопитого.

— Ладно, — подполковник поморщился. — Психологию побоку. Давай факты!

Факты были таковы: вид денег обжег душу надзирателя… впрочем, это тоже психология. Факты: остолбенел, не ушел и стал слушать, что говорит тот проклятый.

А он говорил вполголоса, чтобы никто не услыхал: тебе же нужны деньги? Нужны. А где ты их найдешь? Нигде. Только у меня! И хлопнул себя по груди. Ну и так дальше слово за слово.

Видно было, как трудно дается Жеребкову признание. Он запинался, мямлил, отводил взгляд… Но говорил честно.

Неизвестный сразу открыл карты: нужно устранить заключенного Наймушина. За это заплатят очень хорошо. Если согласен — аванс сейчас, а расчет по исполнении.

— Ну, — выдавил сержант, — ну, я и согласился.

Мы с Покровским переглянулись. Поняли друг друга. Допрос, по сути, кончился. Началась оперативная комбинация.

Жеребков подумал — и воспрянул. Не мыслитель, но тут смекнул, чем дело пахнет.

— То… гражданин подполковник! Разрешите! Я все исправлю! Виноват. Разрешите искупить вину⁈

Все это он прокричал с надрывом и надеждой. Подполковник не ответил. Я тоже. После недолгой паузы Покровский попросил меня:

— Товарищ подполковник, младший сержант Дремов прибыл…

— Забери этого, — прервал Покровский. — Под замок. До дальнейших распоряжений. И чтобы никаких контактов ни с кем!

— Ну? — спросил Покровский, когда мы остались вдвоем. — Что скажешь?

Я не стал уточнять, конечно. «Думай» — это приказ к немедленному исполнению. Сон, отдых — несущественно.

— Сорок минут, — распорядился подполковник. — И жду здесь.

Вновь стол, бумага, карандаш. Крепчайший чай. Вновь исписанный, изрисованный лист. Вновь пепельница, спичка, пламя. И все в памяти. Тридцать шесть минут на все, про все. И я в кабинете Покровского:

— Значит, так. Вижу два варианта. Первый: Жеребкова отправляем на встречу с этим неизвестным одного. Сами наблюдаем со стороны. Далее придется решать на месте: либо брать сразу и активно колоть, либо скрытно вести его и проследить, куда он придет. Тем самым выявив его связи.

— Ну, скорее всего встреча будет поздно, в темноте. А мы не чудотворцы. Упустим — нам такую клизму вставят… Так что в Пинкертонов играть не будем. Ладно! А второй вариант?

Я изложил второй. Он же основной. В рамках той модели, которую прежде мы обсуждали с Лагуновым. Покровский слушал внимательно, потом долго соображал, прикидывал. Видно было, как трудится его мысль. Наконец, он промолвил:

— Ну, вот это, пожалуй… Надо будет подумать. Еще соображения есть?

Я сказал, что сейчас самое главное — предотвратить любую утечку информации. Задача вроде бы простая, но трудоемкая. Надо, чтобы никто лишний не узнал об аресте Жеребкова, чтобы Банкет, Труба, да и все обитатели той камеры на момент убийства Рашпиля были изолированы.

— Ну, на этот счет можно не беспокоиться, — Покровский усмехнулся. — Наш изолятор на то и изолятор, чтобы изолировать. Ничего не протечет.

— Но откуда-то же протекло, что Жеребков в деньгах нуждается! Не случайно ведь те узнали?

— Это дело такое, — подполковник поморщился. — Какой-то дурак из охраны болтал по пьяному делу, вот тебе слово и не воробей. Но это выясним! И кто трепался, и кто мог услышать. А сейчас так воспитаем, что сразу все свои языки засунут поглубже. Да заодно и выясним, кто мог проболтаться.

— Ну, майор! Ты что, все думаешь, что это вы только в СМЕРШе работать умели? Мы тоже мух ноздрями не ловим.

— Тогда хорошо! — подытожил он. — Будем думать, и думать быстро. А для этого сейчас что нам требуется?

— Золотое слово. Всё, отдыхаем, и в девять утра здесь.

Утром в девять я прибыл, настроенный работать по Жеребкову, но меня вдруг вызвал Лагунов.

— Соколов, — сказал он, — тут один наш сотрудник неплохо, кажется, поработал по ограблению сберкассы. На сегодня подключись к нему, вдвоем, глядишь, быстро дожмете вопрос до конца.

— Есть, товарищ полковник. Разрешите обратиться?

— Деньги, которые Жеребков получил от неизвестного…

— Изымем. Изучим. Мысль верная. А сейчас погоди.

Он поднял трубку одного из телефонов, кратко бросил:

Через пять минут возник совершенно неприметного, можно сказать невзрачного вида паренек:

— Товарищ полковник, разрешите? Старший лейтенант Кудрявцев по вашему приказанию явился.

— Поверхностно, — старлей улыбнулся. Я вроде бы тоже припомнил его среди тех, кому показывал рукопашку и стрельбу.

— Кудрявцев, расскажешь Соколову свои наработки, — велел полковник. — И действуйте. Вперед!

— Слушаю вас, господин поручик, — пошутил я. — Делитесь вашими наработками.

Старлей охотно начал говорить, и я быстро убедился в его толковости и хваткости.

Он отправился в ОРУД и въедливо там постарался прошерстить все данные по «Виллисам». Работал с умом: скажем, по заведениям типа ГорОНО, где сплошь женщины, пробежался бегло, а вот разные технические организации: заводы, Горкомхоз, а особенно полукоммерческие артели — вот это привлекло его пристальное внимание.

— Видите, товарищ майор⁈ Шарашкина контора! Практически бесконтрольность полная! Я уже первичную разведку провел: да, разъезжают по окрестностям, скупают всякие рога и копыта. Ну не работа, а песня!

Речь шла о системе Потребкооперации. Действительно, работники этой организации мотались по сельской местности, скупая у населения по сходным ценам продукцию натурального хозяйства вплоть до ягод и грибов. Вольница, в общем-то. Очень удобная легальная маска для темных дел.

— Интересно… — я тоже испытал сыщицкий кураж. — Как бы нам начальника этой конторы на беседу выдернуть, не заезжая туда?

— Спугнем-не спугнем, а береженого Бог бережет.

— Позвоним? Пригласим сюда под каким-нибудь предлогом?

— Не годится. Вот так точно напугаем до обморока. А вот позвонить-пригласить… Давай из паспортного стола. Здесь как раз предлог несложно придумать.

В паспортном столе наш визит с предъявлением удостоверений вызвал легкую дрожь волнения:

— Д-да, здравствуйте, товарищи офицеры… Вы к начальнику?

— Конечно, — сухо отвечал Кудрявцев. — У себя?

Начальник Семен Лукич — немолодой милицейский капитан — напротив, был спокоен и даже радушен. Предложил чаю. Но мы вежливо отказались.

Разговор, естественно, проходил с глазу на глаз. На троих.

— Кооперация? Знаем, как же… Главный там Прохоров Андрей Андреич. Мужик ушлый! Крутится как уж на сковородке, но без нарушений. И так, и сяк его проверяли — по бумагам все чисто. Ну, так уметь надо.

— С чем его и поздравляем, — сказал я. — Нам бы с ним потолковать. Здесь, у вас. Чтобы без свидетелей.

— Понимаю, — многоопытный капитан не стал спрашивать ничего лишнего. А нужное спросил: — Какие-то документы ему взять с собой?

Капитан кивнул, открыл записную книжку, порылся в ней, нашел номер:

— Андрей Андреевич? Узнал? Ну, ты бы да не узнал! Ладно, сразу к делу: срочно ко мне. И книгу учета кадров с собой возьми. Да, очень нужно. Что?.. Здесь скажу. Да, сейчас, сию минуту. Не опаздывай! Жду.

— Сейчас будет, — Семен Лукич положил трубку. — Может, все-таки чаю, ребята? Ну что так сидеть насухо?

Уговорил. Только попили чаю, как в дверь кабинета робко постучали:

Это и был Андрей Андреевич. Типичный мелкий делец, хоть карикатуру с него рисуй: маленький, толстенький, лысенький. Мордочка пугливая и хитрая, глазки бегают. Увидев в кабинете троих, эти глазки забегали еще тревожнее.

Я мысленно усмехнулся. Ну, готовься, кооператор. Сейчас огорошим.

— Здрассь, Семен Лукич! И вам, товарищи, тоже здрасьте наше…

— Здравствуй, — сухо обронил капитан. — Проходи, садись.

— Товарищи с тобой хотят поговорить. А я пойду, кое-что проверить надо, — объяснил он.

Я подождал, когда за капитаном закроется дверь, и вынул удостоверение:

— Министерство госбезопасности. Разговор секретный. Никому и ничего. Это ясно?

— Так точно, ясно… — едва слышно прошелестел бледный Прохоров. — А что такое…?

— Вопросы задаем мы. Товарищ Кудрявцев, прошу.

Кудрявцев, молодец, сообразил: сделал такую значительную физиономию, что дальше некуда.

— Скажите, товарищ Прохоров, у вас в конторе ведь такие машины числятся…

И перечислил все автомобили, включая два «Виллиса».

— Ну да… То есть одни в гараже, другие в разъездах, по районам…

Андрей Андреич содрогнулся и вмиг все выложил.

В разъездах четыре машины. Две полуторки, трофейный «Опель-Блитц» и «Виллис». Последний должен заехать в лесную глушь — потому его туда и отправили. Три человека — два заготовителя и шофер.

Я ощутил знакомое чувство лихой удачи. Нюх гончей, напавшей на след. Но спросил очень спокойно:

— Трое-то? Э-э… Старший заготовитель Фильченков Геннадий. Помощник его Ступин Виктор. И шофер Величкин Марат.

— Ну да, — Прохоров криво улыбнулся. — А что?

— Ничего. В книге учета все трое есть? Их адреса?

— Да! Конечно! Вот. Все есть. У нас учет строгий! Бдительность!

Амбарная книга тут же возникла в его мелко дрожащих руках.

— Хорошо. Андрей Андреевич, вам надо проехать с нами. Пойдемте… Да не волнуйтесь вы так! У вас что, по нашей линии что-то не в порядке?

— У меня⁈ Нет-нет! Все в порядке! Я и в оккупации не был. Как призвался в июне сорок первого, так вернулся-то сюда в прошлом годе… В Венгрии закончил. Награжден медалями!

— Ну и отлично. Идем. Но предупреждаю: крепкие нервы вам понадобятся.

В морге очень бледный Прохоров долго и молча смотрел на труп с дырявой башкой. Губы тряслись.

— Это… — наконец, шепнул он, — это да… Фильченков. Но как так⁈ Что это…

— Вот так. Никому ни звука. Ясно? Вы ничего не видели. И никого. И нас тоже.

— Вопросов не задавать. Спасибо, вы нам очень помогли. Эти трое формально еще в командировке?

— Ну, Фильченков не вернется. А те двое — если вдруг появятся, то немедленно сообщайте нам. Немедля! Вот телефон.

Еще раз проинструктировав Прохорова, мы его отпустили и наскоро обсудили ситуацию.

— Ну и где они могут быть? Может, и правда в глухомани отлеживаются?

— Надо выяснить, откуда они родом. Если кто-то из деревни, не исключено, что да. Займись этим. Выяснишь — мне доложишь. И все. Без самодеятельности! Может, они и здесь, на городских квартирах. Очень аккуратно. Очень!

— Смотри. А мне тут надо кое-какие свои дела решить.

Первым делом я забежал в тюремный лазарет к Егорову. Надо было просто его приободрить, чтобы не раскисал. Заодно же обронил несколько туманно-многозначительных фраз. Пусть думает. А я помчался в Управление.

В кабинете у Покровского меня ждал приятный сюрприз. Или не совсем сюрприз — все же я этого ожидал. Подполковник торжественно вынул из письменного стола купюры, конфискованные дома у Жеребкова:

Купюры были разные, но были среди них и те самые. Новенькие. Довоенной серии.

— Да. Сейчас вызовем этого поганца. Как считаешь, можно его перевоспитать?

— Не безнадежен. И все-таки надо выяснить, кто и где протрепался про него. Что за уши там оказались рядом.

Привели Жеребкова. Тот сильно осунулся и даже, как будто бы, похудел. Видать, переживал всерьез.

— Ну, садись, — голосом, не предвещающим хорошего, произнес Покровский, — что скажешь?

— Я, товарищ подполковник, все понял. Осознал. Виноват! Да. И если меня простят, я все готов сделать. Все!

Подполковник молчал, но уже не исправил «товарища» на «гражданина». Наконец, решил, что хватит паузы.

— Ладно, — сказал он. — Так и быть. Дадим тебе шанс.

И вот ночь. Все верно: неизвестный назначил Жеребкову встречу ночью. Не на окраине, но в месте глухом: заросшем углу городского парка. И счастье нам, что здесь, среди елок, можно было затаиться. Несколько часов мне пришлось провести в этой засаде не в самых, мягко говоря, комфортных условиях, но дело того стоило.

В 23.00, строго по уговору, появился Жеребков. Я до того собрался, что и видеть-то в темноте стал почти как кошка. И различил рослую сухощавую фигуру в пальто. Впрочем, неподалеку горел одинокий фонарь, все же превращая мрак в полумрак.

В движениях идущего сразу чувствовались боязнь и неуверенность. И это верно! Так и надо. Правдоподобно. Остановившись метрах в десяти от меня, Жеребков огляделся, поежился зябко. На самом деле, было прохладно. Я оделся потеплее, но и меня пробирало.

Я следил во все глаза, стараясь не прозевать появление фигуранта. И не прозевал. Сперва различил движение тени, вцепился в нее взглядом и уже не отпустил.

Тень превратилась в человека. Я сумел разглядеть, что одет он был в ватник, галифе, сапоги.

Неизвестный зашел к Жеребкову со спины, а тот дурак и не чухнулся. Мне так хотелось крикнуть: оглянись! По правде говоря, боялся, что сейчас сержанта попросту пырнут ножом сзади — и два младенца сироты.

Но, слава Богу, он все же услыхал шаги. Обернулся поспешно.

— Чего это не ждал? — дернулся Жеребков. — А чего ж я тогда здесь?

— Гвозди пальцем гну! — громко сказал я, выходя из засады.

Неизвестный крутанулся как пружинах. Реакция нормальная, ничего не скажешь.

В полумгле я хорошо различал его лицо. Ну, лицо как лицо, ничего особенного. Только выражение…

На этом лице мгновенно сменилось несколько выражений. Узнавание — изумление — страх и ненависть.

— Старший лейтенант? — как бы само собой слетело с его губ. — Соколов⁈

Глава 9

— Уже майор, — уточнил я, на ходу соображая, что говорить дальше. Голова, казалось, трещала от мыслей. Лихорадочно копошась в памяти настоящего Соколова, я подошел ближе.

— Ну, — сказал дружелюбно, — будем знакомиться заново? А ты, никак, моего человека, — кивок в сторону сержанта, — завалить хотел? Нехорошо! Придется воспитывать.

Говоря так, я и стремительно думал о прошлом знакомстве, и прикидывал, как вести роль. В какие точки бить, чтобы этот тип поверил мне.

Но самое главное, что мне все-таки удалось найти нужную информацию в памяти Соколова.

Этого типа Соколов видел в сентябре сорок третьего года, на Центральном фронте. В районе города Рыльска. Четыре человека были задержаны как дезертиры, в том числе и этот. Все — рядовые, прибывшие из запаса. Реальность Центрального фронта настолько испугала и потрясла их, что они решили драпануть. А в итоге все предстали перед грозным ликом СМЕРШа.

Троих прочих я вспомнил смутно. Серые, унылые, безликие. А у этого в глазах лихость, наглость и отчаянность. И рванул с передовой он не по трусости, а по какой-то другой причине.

Тогда в моей власти было повернуть протокол в разные стороны. Либо расстрел перед строем, либо штрафная рота. Я не господь Бог, брать на себя его задачи не хотел. Отправил в штрафную — может, честно искупит вину.

Оказалось, что выжил. Вновь свела нас судьба.

— Да ты не трясись, — сказал я миролюбиво. — Подумай. Только быстро. Прикинь: кто я? Зачем я здесь? Ну?

Судорога отчаянной мысли дернула рот, носогубные складки.

Так! Кажется, я ввожу его в самое то русло. Теперь…

Жеребков, до сих пор стоявший столбом, вдруг ожил. Что у него щелкнуло в башке — не знаю. Должно быть, все пережитое, собравшись в горючую смесь, внезапно взорвалось.

— А! — мстительно вскричал он. — Товарищ майор, держите его, гада! Вот гад! Держи!

При этом он с места не двинулся, даже пальцем не шевельнул, только орал, как репродуктор. Видно, и вправду, от всего случившегося малость повредился.

Но и у бандита мозги раскалились от бешеной работы. И этот вопль сработал как выплеск ледяной воды на пылающую поверхность.

Рожа бандита злобно перекосилась. В правой руке блеснул нож.

— Брось нож! Руки за голову! — отскочив, я выхватил пистолет.

Кляня дурака, поломавшего всю игру, я теперь думал лишь о том, как взять врага живым. С дурного дела хоть копейку, так сказать.

Противник особо не рыпался, не зная, что делать.

Потом вдруг метнулся прочь, стремясь сбежать в совсем темный угол парка, подальше от фонаря. Я бросился вдогонку:

Он мчался резво — опасность придала сил. Я понял, что могу упустить его. И потому вскинул ствол, целясь ему пониже спины.

Бандит полетел наземь как подкошенный. Я бросился к нему. И тут случилось то, чего я никак не ждал.

Раненый с силой ткнул себя ножом в горло и резко рванул лезвие влево.

Изо рта или из раны вырвался страшный хриплый то ли выдох, то ли вопль.

Я подбежал, но мне осталось только смотреть, как кровь толчками хлещет из разодранной шейной артерии, а тело припадочно дергается в агонии — с каждым разом все слабей.

Вскоре подбежал и Жеребков. Застыл, остолбенев. Я слышал его прерывистое дыхание.

— Ну и зачем ты влез? — с ледяным бешенством произнес я.

Видно, голос мой был таков, что сержант сильно трухнул.

— Я? Не… Не знаю, товарищ майор! Не знаю, как так получилось, само вырвалось…

— Опять бес? Слушай, Жеребков, ты как-то со своим бесом разберись, что ли. Он тебя уже до цугундера довел, теперь в могилу поведет. И ты за ним строевым шагом?

Голос мой переполняли разочарование и злость. Нет, ну ведь уже брал я его! Да мало того, что брал — практически вербовал, прямо-таки по плану все шло. Так нет же, все коту под хвост! Оно, конечно, защиту от дурака не предусмотришь, но все-таки досадно.

Послышался топот, сбитое дыхание — группа поддержки спешила на помощь. Уже ненужную. Я махнул рукой, отошел в сторону. Все прочее теперь без меня.

Наутро в кабинете Лагунова мы совещались втроем: начальник, заместитель, я. Всем было невесело. Покровский докладывал:

— … дактилоскопией идентифицировать не удалось. Документов нет. Особые приметы — несколько татуировок общеуголовного характера. Ничего конкретного. Такое где угодно могли набить. В любом лагере.

— Погоди, — прервал полковник и обратился ко мне: — Так он же тебя вроде бы узнал? И ты его? Так?

— Так-то оно так, — согласился я. — Да толку нет. Да, отправил я его в штрафники в сорок третьем. Рожу запомнил навсегда. А вот имя-фамилию — нет. Ни проблеска.

— М-да. Выходит, нить оборвана. Вот ведь заставили дурака Богу молиться! Теперь его еще и прикрывать надо. Думали об этом?

Конечно, мы думали. Какие тут варианты могли быть? Самый для нас подходящий — начать распространение слухов определенного характера. Но делать это надо было очень тонко. Тут одно неверное слово, не та интонация…

И когда Покровский доложил Лагунову нашу идею, тот покачал головой:

— Как один из вариантов. У нас ведь есть еще эти двое заготовителей… Как там они, Соколов?

— Еще не факт. Они могут быть банальными грабителями. И все! Кстати, этого Фильченкова установили?

— Да. Соколов… — тут Покровский бросил беглый взгляд на меня, — прав оказался. — Бывший командир взвода связи. Будучи на территории Германии, в составе оккупационных войск, подозревался в мародерстве и перепродаже награбленного. Снюхался с англичанами. Международная банда, можно сказать!

— Хм! — Лагунов качнул головой. — Рисковый парень был. И как же выкрутился при таких подозрениях?

— А подозрения подозрениями и остались. Насколько я понял, доказать ничего нельзя было, и Фильченкова этого просто уволили от греха подальше. Нашли предлог и демобилизовали. А он здесь, видите, как… Не унялся.

— Ну, теперь могила исправила, — полковник ухмыльнулся. — Что Кудрявцев?

— Тех двоих устанавливает. Должен сегодня быть с докладом.

— Прямых доказательств нет, но по косвенным — есть такой старшина Боровков.

— Да. Хороший, говорят, служивый, никаких нареканий. Но вот выпил лишнего, распустил язык. Ничего, я с ним поработаю.

Полковник подумал, покрутил в руках карандаш, постучал его донцем по столу.

Но я особой уверенности в его голосе не услышал.

Когда мы вышли от начальника, подполковник распорядился:

— Идем ко мне, я хочу, чтобы ты присутствовал.

Я увидел долговязую прямую фигуру — выправка у старшины была безупречная. Настоящая военная косточка. Завидев нас, он вытянулся еще сильнее:

— Товарищ подполковник! Старшина Боровков по вашему приказанию…

— Вольно, — скомандовал Покровский. — Заходи. Вы тоже, товарищ майор.

Ко мне он обратился несравненно мягче, нежели к старшине. Я мысленно усмехнулся: психология!

Дылда Боровков заметно нервничал. Вызов к столь высокому начальству не сулил ничего хорошего. А что предстояло плохого, он еще не знал.

И подполковник не спешил разъяснить, понимая, что проштрафившегося нужно еще потомить, довести до кондиции. Тот стоял посреди кабинета, не решаясь сесть, а Покровский с хмурым видом рылся в ящиках стола, делая вид, что ищет нечто. Наконец, вытащил какую-то папку, бросил на стол, раскрыл. И лишь тогда велел:

Старшина присел так осторожно, словно боялся сломать стул.

— Так что же, Боровков, — заговорил полковник, — говорим мы, говорим о бдительности, а тебе все как горох о стену, да? Ты что, со службы захотел вылететь? Или под суд? А⁈

И огорошив бедолагу, подполковник принялся его отчитывать, постепенно подводя к осознанию проступка. Так, чтобы тот сам догадался. И добился цели: Боровков понял, где он провинился.

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! Я… Я понял. Виноват, исправлюсь…

— Разговорился в нетрезвом виде. Больше не повторится! Свояк пришел, такой мужик веселый, язык подвешен… Как-то так выпили по первой, по второй… Да ведь я и говорить-то не мастер, что я, оратор какой! А тут прямо так понесло…

— Понесло его! А голова у тебя для чего? Фуражку носить?

— Конечно, виноват. Что ты болтал? Конкретно!

— Да так-то ничего особенного. Про службу, значит, про сослуживцев. Что-то смешное всякое. Он-то, свояк, такой веселый, выпили, смеялись. Но ничего секретного, ни-ни! Да он и не спрашивал.

— А зачем ему спрашивать? Ты же сам все разболтал, как баба на базаре. Про Жеребкова трепал? Что тот на жизнь жаловался?

— Было, — понурился недалекий, но честный старшина. — Мне ведь, по правде-то, жалко его было, Максимку-то. Двойня сразу, это ж сколько хлопот! Тут и двойной оклад не выручит…

— Не твоего ума дело! А теперь видишь, что вышло?

— Вижу, — вздохнул Боровков. — Больше не повторится!

Подполковник помолчал. И сказал особенным тоном:

— Так же. Примерно. Ну-ка, скажи, кто он, этот свояк твой…

Когда жестко проинструктированный и окрыленный прощением начальства Боровков убыл, мы с Покровским еще раз прогнали информацию через анализ.

Свояк старшины объявился недавно. Женился на сестре жены, вдове, чей первый муж погиб на фронте. Работал снабженцем или экспедитором на продовольственной базе. Работенка выгодная и мутная, самое то для ушлых ребят. И подход к служащему МГБ, пусть и совсем невысокого ранга, пронырливый экспедитор, вполне возможно, стал искать не просто так…

— Еще раз, — строго и внятно выговорил Покровский. — Имя, фамилия?

— Синельников! Алексей, — торопливо отрапортовал старшина.

— Не знаю. Честно! Все Леха, да Леха… да он молодой!

— Молодой, да ранний. Ладно, черт с ним! Ты задание понял?

— Так точно! Это, значит, как он придет в гости, выпить, сделать вид, что захмелел. Ну, чтобы весело так, хорошо…

— Так точно! Доверительный вид. И сказать с таким видом, что у нас, мол, одного бандита ликвидировали. Жеребкова для этого привлекли… а сделал все…

— Да! Организовал все майор Соколов, — тут старшина зыркнул на меня. — Это, значит, надо как бы между делом сказать. И обронить, что странный он, этот Соколов, что-то в нем подозрительное есть. Не нравится он мне…

— Нет, товарищ подполковник! Все сделаю как надо, будьте надежны. Посадим его на крючок…

— Ты про крючки не думай! Ты делай только то, что сказали, ни на копейку больше.

Старшина пустился клясться и божиться, что он все сделает в самом лучшем виде. И я, глядя на него, вдруг поверил. А что? Жизнь заставит, сыграешь не хуже Станиславского!

— … Ты этим займись, — сказал Покровский. — Синельниковым. Максимум сведений.

Я чувствовал, что в самом деле мы что-то зацепили верно. Еще не видим толком цельной картины, но уже вокруг да около ходим. Теперь бы не сорваться этим зацепкам! Вывести на крупную рыбу. Вот и думай, майор, вот и думай…

За этим занятием и застал меня Кудрявцев. По его лицу я сразу понял: кое-что интересное уже имеется.

И не ошибся. Подсев к столу, старший лейтенант таинственно зашептал:

— Очень хорошо, — улыбнулся я. — А почему шепотом?

Кашлянув виновато, старлей поведал следующее.

Заготовитель Ступин на самом деле родом из деревни. Восемьдесят километров от Пскова. Шофер Величкин — местный, городской. Кудрявцев побывал у него в доме. Разумеется, инкогнито. Выяснил, что тот отсутствует примерно неделю.

— И это тоже. Участковый там очень толковый мужик. Ну просто повезло с ним! Общий язык нашли. Сдружились, можно сказать.

Хороший участковый инспектор для чекиста неоценимый кладезь информации. Знаю это по себе. С таким работать — счастье. Надо только уметь найти к нему подход. Он и своему ментовскому начальству ни слова не скажет о контакте с госбезопасностью, если в том нет нужды. Оно и не узнает отродясь, что их сотрудник подрабатывал на спецслужбу. А вот разного интересного и важного от такого человека можно узнать — вагон.

Кудрявцев именно так и сработал. Солидно. Сдружившись с участковым лейтенантом, он почерпнул максимум. Узнал, что Величкин элемент сумеречный, нехороший. Хотя формальных претензий к нему нет. Жил, работал, не нарушал, не замечен. Отслужил. На войне был тем же водилой в продслужбе. Без нареканий. Выпивал умеренно. Но чутье участкового милиционера было глубже формальностей. И этим чутьем лейтенант угадывал в шофере Потребкооперации душонку гнилую и темную.

Чекист ни слова не сказал про ограбление сберкассы, а милиционер уже смекнул:

— А вы уж не то ли дело копаете? Сберкассу. Уж не Величкин ли за рулем был?

— Ну, я не удивлюсь, если он. Тут еще два дружка у него крутились, такие же прощелыги. Один Витька, другой не знаю, здоровый такой. Тоже вроде из кооперации, там уточните.

— Ты и участковый. Я не шучу. Все конкретно. Ну что? Едем брать?

— Тогда надо сию минуту. Знаю я этот район, дороги там одно название. А нам надо засветло доехать.

— Дельно говоришь, — я уже брал трубку, чтобы звонить Покровскому…

И через полчаса мы уже неслись на знакомом «Додже» со знакомым шофером. Тот слегка ныл:

— Ничего, — отшутился я, — это нам так, слегка. За небольшие грехи. Чтобы больших не было.

Дорога, точно, оказалась испытанием для нас и авто. «Додж» выл, ревел, вилял в грязи, грозил перегреться… Но все же прорвался.

Ближе к деревне мы отшлифовали легенду нашего появления здесь.

— На вид за районное начальство сойдем? — спросил Кудрявцев.

— Сойти-то сойдем, — сказал я, — но районное они наверняка в лицо знают. Нет, мы из Пскова, но кто?

Решили, что мы из областного Финансового управления. С проверкой.

В Сельсовете сперва так и сказали, напугав обитателей, а потом уединились с председателем Совета в его кабинете.

— Не волнуйтесь так, — сказал я. — Мы совсем по иному поводу.

И предъявили наши удостоверения, вызвав у председателя переброс эмоций по принципу «из огня да в полымя».

— Не волнуйтесь, — уже с нажимом повторил я. — Мы не по вашу душу… И прежде всего: нас никто здесь не услышит?

— Хорошо. Виктора Ступина вы хорошо знаете? Ваш житель?

Председатель горячо и взахлеб доложил: да! Но после войны переехал в Псков. В здешнем доме проживает его вдовая сестра. А несколько дней назад он явился к ней. Сказал, что приехал на заготовки всякой сельской продукции. С напарником. Но странное дело…

— Мне сразу что-то не так показалось! Сразу! — зафонтанировал председатель запоздалой дедукцией. — Во-первых, какие, на хрен, заготовки ранней весной⁈ Извиняюсь, конечно. Нет, ну можно там шкуры какие-то у охотников, но все равно не сезон. А во-вторых, что-то они как встали у Витьки дома, так и стоят. Не ездят никуда. Машину как поставили, так и стоит. Да и сами не видно, чтобы ходили.

Мы с Кудрявцевым переглянулись. Одна мысль на двоих: пока здесь, надо срочно брать! Весенний день уже заметно потускнел, скоро сумерки.

Когда въехали в окраинный проулок, председатель показал пальцем:

— Спасибо. Все, ступайте. Еще раз спасибо. Вы в Совете будете?

И поехали. Хитроумных планов мы не выдумывали, имея в запасе один простой как полено: ворваться в дом, огорошить, уложить, упаковать. Всё!

Дом оказался старенькой, просевшей избой с маленькими окошками. Но участок аккуратный, чистенький. Чувствуется женская крестьянская рука.

«Виллис» стоял тут же, тщательно накрытый брезентом.

Мы очень быстрым шагом, почти бегом, двинулись к крыльцу. Оставалось всего метров пять, когда вдруг на него из дома вышел, поеживаясь от холодка, полуодетый парень.

Увидев нас, он обалдел. Замер на миг. И завопил:

— Стой! — одним прыжком я взлетел на крыльцо.

Глава 10

Ступин попытался было захлопнуть за собой дверь. Но я этого ему не позволил.

Броском вклинился в дверной проем, отшвырнул налетчика в глубь дома.

В ноздри мне ударил запах деревенского жилья.

— Лежать! Лежать, не двигаться! — свирепо заорал я, зная, как такой крик ломает волю.

Ступин замешкался, и я врезал ему рукоятью ТТ в левую скулу. Не слишком сильно, но этого хватило. Он рухнул, что-то невнятно крикнув. А я приказал громко и отчетливо:

— Лицом вниз! Руки за спину. Руки! — и застегнул ему на запястьях наручники.

Судя по звукам из комнаты, из шофера Величкина боец оказался так себе. Кудрявцев успешно трамбовал и обездвиживал его.

Помимо наручников имелись у нас и надежные веревочные «вязки». Я прочно закрепил ими лодыжки Ступина, лежавшего совершенно смирно и не помышлявшего даже чуть-чуть взбрыкнуть. После чего подхватил задержанного под руки и поволок в комнату. Там Кудрявцев заканчивал примерно так же паковать второго. Ну, тот все же немного подергался.

— Тихо, тихо, — урезонивал его старлей. — Привыкай! Теперь тебе лет десять на лесоповале топором махать, так что силы береги. Понадобятся.

Мы усадили задержанных на полу, спинами к стенке. В доброго и злого полицейских играть не стали. В данной ситуации такой спектакль ни к чему.

— Ну, граждане разбойники, предупреждаю сразу, — произнес я. — Чистосердечное признание смягчает… И так далее. Поэтому колитесь по-хорошему. И сдавайте похищенное. И оружие, понятно. Труп вашего Фили нами опознан. Ждет вас в морге. Шутка! Пряников печатных, конечно, обещать не стану, а вот признание зафиксирую. Год-два со срока слетит. А это немало. Итак, вопрос: где деньги? Жду ответа.

Ответа не последовало. Двое тяжело дышали, старались не смотреть друг на друга. Наверное, никто не решался начать первым. По уму бы, конечно, было неплохо растащить их по разным комнатам и допросить порознь. Но на это пока не было времени.

— Так, ребята, — сказал я без эмоций, — может, вы не поняли, с кем имеете дело? Поясняю: государственная безопасность. Не милиция, не думайте. Все очень серьезно.

Говоря это, я внимательнейшим образом отслеживал реакцию обоих. Уловил, что у Ступина она поживее. Величкин, видимо, вообще обладал туговатой психикой. Не то, чтобы дурак, а тормозила такой. Не знаю уж, какой из него шофер был. По тому, что я видел у сберкассы — рулил он неплохо. Но там ситуация была такая, что жить захочешь — зашевелишься.

Кстати, вспомнив это, я вспомнил и еще кое-что. Надо глянуть! Только не сейчас.

— Ступин, — нажал я, — ну какого черта? Ну шевельни ты мозгами! Найдем же, все перевернем. Тебе оно надо? Сестре твоей? А так скидку получишь! Ты же не стрелял, не убивал. Крови не тебе нет. Кассиршу по голове если ты звезданул, ну это так, легкая травма. Выведем за скобки. Да, свое получишь, спору нет. Но это ведь не конец жизни! Раньше выйдешь. Всё, не думай больше о прошлом, думай о будущем!

Эта жаркая речь сработала внезапным образом: очнулся Величкин. Зашевелился, заерзал на полу и с трудом произнес:

— Так это… вон, в подполе, — и указал взглядом.

Я вмиг приподнял домотканый полосатый половичок. Под ним обнаружился люк в подпол.

Фонарь у меня, разумеется, при себе имелся. Включив его, я обнаружил в подвальном помещении три мешка разной степени наполненности: видимо, хватали и гребли деньги в спешке, как попало. Обнаружил и два стареньких нагана — один двадцатых годов выпуска, другой и вовсе царских времен.

— Все здесь? — сурово спросил я, тряся мешками перед унылыми рожами грабителей. — Точно⁈

— Точно, точно… — бубнили они, — все тут, все на месте…

Они стали куда словоохотливее. Первое признание оказалось самым трудным, дальше дело пошло бодрее. Мы с Кудрявцевым работали с задержанными, так сказать, в две головы, и я чем дальше, тем больше убеждался в толковости старшего лейтенанта. Это радовало. А вот результат допроса не очень.

Величкин и Ступин не лгали. И мы прокачивали их вопросами так, что не соврешь, да и в сущности врать им было ни к чему. Из их показаний следовало, что никакой связи с предполагаемой резидентурой у них нет. Могла быть у Фильченкова, но тоже не факт.

— Да он же, Филя, принес, — бормотал Ступин. — Не знаю, откуда. Мы не спрашивали. Он это не любил… когда вопросы задают.

И я постепенно склонялся к мысли, что главарь мини-шайки был в контакте с организацией, а подчиненных в это дело не посвящал. Охмурил дураков вслепую, чистой уголовщиной. Пока вместе работали, он подавил их могучим интеллектом, пошатнул моральные устои, и без того, видать, не сильно прочные. Так вот и сбил на кривую дорожку.

Убедившись в том, я вышел в сумерки, кликнул водителя.

— А ну-ка, давай внимательно их машину осмотрим.

Но внимательно смотреть и не пришлось. Только задрали брезент, как обнаружили след пули, скользнувшей по левому борту. Она содрала краску, вмяла и чуть пропорола жестянку — ну и улетела в неизвестность, слава Богу, никого не задев.

Я велел шоферу вместе с Кудрявцевым караулить задержанных, а сам прыгнул за руль «Доджа», включил фары и понесся к Сельсовету.

Председатель, мужик дисциплинированный, дожидался меня при свете керосинки.

— А то как же! — вскинулся он с гордостью. — Вот!

— Милиция? — председатель удивился так, словно я спросил его про месторождение алмазов. Впрочем, тут же выяснилось, что опорный пункт в соседнем селе, километрах в трех. Единственный милиционер на всю округу — старшина Иванов.

— Транспорт? Да какой… На четырех копытах. Кобыла.

На созвон, объяснение и кавалерийский рейд старшины Иванова ушло примерно полчаса. Выяснилось, что в участковом пункте какое-то подобие каталажки есть — мы отвезли туда задержанных, вещдоки, под протокол передали все это старшине, окончательно перевалив дело другому ведомству.

Иванов стал через всякие инстанции дозваниваться до Пскова, чтобы вызвать на завтра конвой, предложив нам заночевать у него. Что мы и сделали, потому что водила наш категорически заявил, что через эту адскую грязюку ночью он не поедет.

Ну, как бы там ни было, утром следующего дня мы были в Управлении, и я доложил о результатах задержания Покровскому. Его эти результаты, конечно, не слишком-то обрадовали.

— Точно все прокачали? — на всякий случай все же переспросил он.

— Маневр с Боровковым. Но тут надо ждать. Еще Егоров. Потом аптека. А тут надо думать.

Я думал об этом и вчера вечером, и утром, когда возвращались в Псков. И линия эта была романтическая. Аптекарша Мария.

По правде сказать, главный интерес тут был совсем не служебный. Просто девушка мне понравилась, вот и все. В ней не было ничего, что напоминало мне о прошлом. Она ни на кого не была похожа. Но было в ней собственное совершенно неповторимое очарование, которое влекло меня. Правда, говорить об этом начальству я, разумеется, не стал. Просто сказал, что попробую прощупать фармацевта — и сделал замысловатое выражение лица.

— Ты смотри… Как бы чего не вышло. Начнешь щупать, да не остановишься.

— Я себя контролирую, товарищ подполковник.

— Смотри, — повторил он. — Ты, конечно, розыскник неплохой, но внимание и осмотрительность — прежде всего.

Сохраняя невозмутимость, я лишь молча кивнул в ответ.

— Кстати, как там с Егоровым? — уточнил Покровский.

Подполковник посмотрел на меня, помолчал. Вдруг спросил:

— Года два, — четко ответил я. — назначен в феврале сорок четвертого.

Это я, разумеется, выучил назубок из документов.

Подполковник еще несколько секунд задумчиво смотрел на меня, но ничего больше не добавил. Лишь кивнул сам себе и махнул рукой:

Я пошел, на ходу поразмыслив, чем мог быть вызван вопрос Покровского. Никак собрались меня повысить в звании и должности? Вообще-то, говоря по правде, это было бы разумно с точки зрения руководства Управления. Я в самом деле резко активизировал его работу, и с моим появлением возник шанс решить сложнейшую задачу… Впрочем, не о том думаю. Работать надо!

Первым делом я постарался собрать максимум информации о «свояке» — Алексее Синельникове. Из полученных сведений вырисовывался в самом деле тип мутноватый, подозрительный.

Главное, как смог он устроиться на продовольственную базу? Местечко такое, куда так просто не протиснешься. Кто-то помог? Наверняка. Сам-то по себе Синельников, конечно, мелочь, а вот «кто-то»… Он должен быть влиятельным человеком, иметь прямое отношение к системе снабжения. А можно и шире сказать: системе городского хозяйства.

Выходит, там и следует искать корень проблем? Возможно. Но в любом случае следует спровоцировать неведомого нам противника.

Между прочим, нам так и не удалось идентифицировать труп Барона, лидера ликвидированной группировки. Ни имени, ни чего-либо еще. С задержанными работали плотно, но все они были лишь рядовыми боевиками, всех их использовали тупо в качестве пушечного мяса, и ничего ценного они нам дать не смогли.

За исключением Егорова. Вот он мог стать нашей «торпедой».

Я думал, глядя в окно. Ярко-синее весеннее небо было немыслимо прекрасно, но я не замечал красоты, погрузившись в мысли.

Егоров выглядел заметно бодрее прежнего, хотя вставать ему пока запрещали. Лечащий врач, молодой сутуловатый парень, был настроен позитивно:

— Динамика очень хорошая, редко такую можно встретить. Ну, организм молодой, жизнестойкий…

— Вот только бы этот организм да в разумных целях использовать, — хмуро пошутил я.

— Ну, это уже не по нашей части, — сказал врач.

— Зато по нашей. Доктор, попрошу оставить нас для разговора.

И когда остались вдвоем, я присел на табурет. Улыбнулся:

— Слушай, помнишь, ты рассказывал, как двое не по-русски говорили?

И постарался внушить ему, что и как повторить.

— … понимаешь? Твоя главная задача — показать себя таким дурачком, что ли. Который болтает и не думает, как его поймут окружающие. Что на уме, то и на языке. Ясно?

— Да, — Митя был бледен и напряжен, я видел, что он пытается всерьез подойти к задаче. Мозги работают вовсю.

— Сболтни это как будто ненароком. И чтобы народу было как можно больше в тот момент.

— Гм! Что дело вел майор Соколов. Мужик нормальный. Не злой. Но странный. Взгляд какой-то у него, как будто прямо в душу хочет заглянуть. И что-то все на иностранном языке возьмет, да брякнет, как бы в шутку.

— Да не знаю, — подхватил Егоров, включаясь в игру. — Но вроде не по-немецки. И не по-польски. Эти-то я малость разбираю…

— Точно. И не просто так, а выбери подходящий момент. Когда разговор зайдет на близкую тему. Помни: ты немного дурачок. Ну, простофиля такой.

Похоже, моего пациента начал разбирать азарт. Ну, это хорошо.

— Сделаешь, как я велю, — внушительно сказал я, — постараюсь за тебя похлопотать. Я слов на ветер не бросаю.

— Я понял, понял, — благодарно закивал Егоров.

— Ну давай. Дебютируй, — и я улыбнулся вновь. После чего пригласил эскулапа:

— Доктор, ваше мнение. Можно пациента переводить в общую палату?

И направился в аптеку. Шел наудачу, не зная, на месте ли Мария. Ее не оказалось, зато за прилавком обретался сам Валентин Никитич. Пришлось перестраиваться на ходу:

— Добрый день! Нет вашего заместителя? — я сделал выразительный взгляд.

— Отгул взяла. А я не смогу ее заменить? — на лице аптекаря нарисовалась неуловимая усмешка.

— Никоим образом. Тот случай, когда дело не в профессии, а в природе вещей.

— Совершенно справедливо. Как говорят наши бывшие союзники: Woman is the key to life mystery.

Я произнес английскую фразу с грубоватым американским акцентом — слава Богу, начальство в ФСБ заставляло учить такие тонкости. Вот никогда заранее не знаешь, где что пригодится!

Фармацевт уставился на меня с особенным прищуром. Я подмигнул с ухмылкой:

— И это правильно. Ну, добрых мыслей, благих начинаний!

И вышел, мысленно прокручивая разыгранную сценку. Вроде бы как зашло! И тем лучше, что сам заведующий меня услышал. Прямо карта легла в масть.

Дальше я очутился в спецскладе Управления, напомнившем мне театральную реквизиторскую. Заведовала этим гардеробом пожилая тетушка со следами хороших манер царского времени.

— Так вы говорите, нужен образ преуспевающего пижона? Гм. Так, сказать, нувориша наших дней?

— Примерно. Нечто вроде нэпмана, но на современный лад.

Через полчаса подборов и примерок остановились на бостоновом двубортном костюме цвета «маренго» с широченными лацканами пиджака. Он был чуть-чуть маловат мне, но вполне терпимо.

— Белая сорочка! — вдохновенно вещала реквизиторша. — И галстук типа «павлиний хвост»! Это пошловато, но как раз в образ. Именно то, что надо. Идеально!

Шляпа, пальто, черные лаковые штиблеты — все нашлось.

— Слушайте, у вас тут Клондайк какой-то, — пошутил я.

Я глянул на себя в ростовое зеркало — и дух захватило. На меня смотрел лощеный, нагловатый, самоуверенный джентльмен. Хозяин жизни!

— Володя… — мечтательно произнесла завскладом, — вы неотразимы!

Ну и, наконец, съемная квартира. Чтоб в общежитии предстать в таком наряде — о том и речи быть не могло. Обрядившись в скромный пролетарский наряд, я порыскал по дворам в центре города, без труда снял комнату в укромном месте, заплатив за месяц вперед.

Перед «выходом в свет» со мной пожелал поговорить сам Лагунов.

— Ну, — сказал он, — по старому обычаю: ни пуха, ни пера…

И в субботний вечер роскошный денди в шляпе, в кашемировом пальто с подбитыми ватой плечами вышел закоулками из тихого двора на одну из центральных улиц. Неторопливо прогулялся, ловя на себе заинтересованные женские и ревнивые мужские взгляды, и с небрежным видом поднялся на крыльцо коммерческого ресторана. Швейцар в черной с золотом униформе выжидательно уставился на меня.

— Что, папаша, — надменно произнес я, — места есть?

— А это как посмотреть… — проскрипел он со значением.

— Да вот так хотя бы, — я вынул заранее приготовленную купюру.

В бостоне и «павлиньем хвосте», блестя штиблетами, я подошел к столику, сопровождаемый юрким официантом.

Карточка тут же предстала передо мной. Я посмотрел на ассортимент и цены. Однако!

Деньги мне, конечно, выделили. Но, возможно, и своими придется раскошелиться. Искусство требует жертв.

— Коньяк грузинский. Крабы. Мясо заливное. Бутылку «Боржоми». Пока так, а дальше видно будет.

Веселье здесь, чувствовалось, шло по нарастающей. Посетители только-только входили в раж. Голоса, смех, звон бокалов… Оркестранты на эстраде пробовали инструменты, сыгрывались. Наконец, некто во фраке вышел на передний край сцены, провозгласил:

— Добрый вечер, уважаемые гости! Рады приветствовать вас в этот чудесный весенний вечер! И начинаем нашу музыкальную программу замечательным танцем… Танго!

К некоторому удивлению моему, зазвучала композиция Петра Лещенко. Вернее, Оскара Строка, но прославил ее эмигрант. Впрочем, звучала мелодия без слов. Несколько расфуфыренных мужчин и женщин пустились танцевать.

Я налил в рюмку коньяк. С этим делом надо быть, конечно, осторожнее, но и соответствовать придется…

— Разрешите? — раздался за спиной обворожительный женский голос.

Глава 11

— Пожалуйста, — любезно ответил я, ощутив едва уловимый, волнующий и тонкий аромат духов.

Я не оглядывался. Но вот она появилась в поле моего зрения. Молодая эффектная брюнетка в темно-синем шелковом платье.

— Теперь нет. Было бы просто стыдно скучать в такой компании!

— Надеюсь, скучать не придется, — она засмеялась.

Смех ее был такой же чарующий, что и голос. И внешность не подкачала.

Правильные, четкие черты лица. Темные волосы. Изящные руки. Колечко с синим камнем на среднем пальце правой кисти. Женщина экстра-класса, что там говорить. Думаю, мы с ней составили самую сногсшибательную пару в этом зале. Я заметил, как мужские взгляды так и летят исподтишка в ее сторону.

— Тогда позвольте угостить. Не скажу, что напиток дамский, но все же благородный. Впрочем, если коньяк для вас чересчур, давайте закажем вина. Что вы предпочитаете?

Я говорил все это с развязностью гвардейского подпоручика, дополняя речь шикарными жестами. Она пожала плечами:

— Нет, почему же… Хороший коньяк — это на самом деле прекрасная вещь. Главное, знать меру.

В эту минуту я ощущал себя не то, чтобы захмелевшим, но уже в приподнятом настроении. Однако полностью контролировал и себя, и ситуацию. Незаметное наблюдение не выявило ничего тревожного или настораживающего. Музыка, веселье, звон бокалов, танцы. Послевоенные нувориши прожигали жизнь как могли и умели, в хмельном угаре. Музыканты старались на славу, играя почти без перерывов: то залихватские фокстроты и регтаймы, то душевные вальсы неустанно наполняли зал, и хмельные люди плясали, танцевали, запахи здорового пота мешались с запахами кухни, пудры и духов.

Я уже примерно представлял развитие событий. Предчувствие наполняло дерзкой лихостью, которую я сдерживал, не торопя бег времени. Пусть все идет, как идет. В зале все ровно. Обстановка контролируемая. А вот что ждет меня за выходом из ресторана — это уже другой вопрос. Считать знакомство случайностью смешно. Мысленно я прокручивал варианты, сводя их к одному знаменателю — надо быть готовым ко всему.

Когда наполнили и подняли по первой рюмке, провозгласил:

— Ну что ж, первый тост за знакомство и за развитие отношений! Согласны?

— Я вообще стараюсь смотреть вперед, — веско заметил я. — Как же иначе? Но пока у нас на повестке пункт первый: знакомство. Будем знакомы? Владимир!

— Прекрасное имя! Где вера, там надежда и любовь, — малость скаламбурил я.

— Поживем-увидим, — ответила она, и наши рюмки соприкоснулись с хрустальным звоном.

Так мы и познакомились. Разговорились. Для начала — так, игривая болтовня ресторанного пошиба. Само собой, я вплетал в эту трепотню такие мотивы, которые незаметно для собеседника приоткрывают его. И по ходу дела убедился в том, что двигались мы в правильном направлении. Предположения превратились в уверенность. Через эту самую Веру на меня выходили теневые силы. Все-таки я выманил их на себя, правильная оказалась стратегия!

При этом я действительно ощутил симпатию к этой женщине. Вроде бы оно мне и ни к чему, а как-то само собой вышло. Было в ней нечто необычное, что-то сверх даже той непростой роли, которую ей приходилось играть.

— Скажите, вы не медик по профессии? — спросил я.

— Не то, чтобы именно так подумал. Но в вас чувствуется аккуратность.

— Да уж, — философски промолвил я. — Жизнь учит многому. И нужному, и лишнему. Научит — а оно потом и не нужно. Мертвый груз.

Примерно так мы колесили словами вокруг да около. И наши беседы постепенно привели к тому, что пора было вставать и уходить. Вместе, разумеется. Ведь ясно, что я должен повестись на такую приманку.

Публику в зале залихорадило вторжением двух инородных тел. Два явных жигана-уркагана, вроде покойного Рашпиля, откуда-то ввалились в заведение, сходу начав вести себя по-хамски вызывающе.

— Халдей! — орали они официанту, — ты чо, как инвалид второй группы? Шевели мослами!

К ним подскочил толстенький метрдотель, пытался урезонивать: бормотал что-то заискивающе, прижимая к жирной груди пухлую, как у младенца ручку. Вроде бы уговорит — но через минуту опять пьяный ор, теперь к музыкантам:

— Эй, лабухи! А ну давай! «Серенаду солнечной долины»!

И вновь им что-то слезливо бухтел «мэтр», и почему-то не решался применить более действенные меры. Меня это немного раздражало, но в я решил пока не реагировать на распоясавшихся жлобов.

Но все бы, глядишь, обошлось, если бы один из полудурков случайно не увидел Веру. Я издалека разглядел, какое животное изумление выразилось на его глупой роже. А поскольку навыком обдумывать свои желания и действия, тем более просчитывать последствия, он не владел, то, увидав красавицу, сразу же вскочил и попер к нам.

— Зд-рассь… — проронил он. — Будьте любезны! Как насчет это… станцевать? Танго!

Вера взглянула на него с сарказмом, чего тот, конечно, не понял.

— Молодой человек, — вежливо сказал я. — С этим вопросом надо обратиться ко мне.

— Ч-чего? — он перевел взгляд на меня, нехорошо кривя рот.

— Всего. Я говорю: с вопросом «можно ли потанцевать с вашей дамой» нужно обратиться ко мне. Ответ — нет. Вопрос исчерпан.

Не знаю, что он понял из моей тирады, но в тоне сказанного, видимо, ощутил насмешку.

— Ты чо, дядя… — зловеще начал он, — выступаешь? Умный, что ли, такой?

— Отскочим-побормочем? — усмехнулся я. — Это можно.

— Если что, — сказала она, — уборные вон там.

— Отлично, — я встал. — Ну, пойдем, герой с дырой.

Тут до него стало доходить, что он затеял игру не по средствам, и он с фасоном завыпендривался:

— Тебе чо, фраер, зубы жмут? Или два глаза слишком много?

Но я уже увидел, что за показной дерзостью маячит готовность разойтись без стычки.

И крепко схватил его за рукав шевиотового пиджака.

Боевой опыт Соколова, обученного превращать в оружие все, что подвернется под руку, даже одежду противника, сработал молниеносно.

Я рванул рукав вниз и вправо. Парня мотануло, и я мгновенно пнул его ребром лакированной туфли по голени, повыше лендлизовского ботинка «джимми». Очень больно.

И не давая очухаться, подхватил под руку, дернул. Пара секунд — и мы за бархатной портьерой, отделяющей зал от служебного коридора.

Тут было пусто. За все время совместного движения мой соперник успел издать несколько бессмысленных междометий, при этом болтался, как нечто в проруби, поскольку я малозаметными, но резкими движениями то дергал, то толкал его, ни на миг, не дав ему ни равновесия, ни собраться с мыслью. А в коридоре всей массой, как хоккеист приемом «толчок на борт» я шваркнул дебила в стену с добавкой локтем в шею.

Конечно, я отчасти сдержал силу броска. Не убивать же дурака. Он врезался в стену плечом и головой, мгновенно словив состояние «грогги». И я тут же втолкнул обмякшее тело в дверь мужского туалета.

Повезло: никого. Я прислонил одуревшего «урку» к стене, слегка придерживая. Еще в зале заметил, что второй «жиган» взволнованно зашевелился, когда я поволок этого. Надо полагать, сейчас будет здесь.

Дверь распахнулась. Этот, видать, был не умнее первого — он влетел в помещение без оглядки, без раздумья, с вытаращенными глазами.

Я швырнул очумелого первого навстречу второму с таким расчетом, чтобы они столкнулись бошками. Ну, точно так и вышло!

Звук удара был такой, точно сшиблись два бильярдных шара. И оба блатных повалились на кафельный пол. Я подхватил одного, втолкнул в тесную кабинку уборной. Тот бесчувственно шлепнулся задницей на деревянный стульчак и тут же съехал в проем между унитазом и стеной в жутко нелепой позе. Туда же я забросил и другого, не заботясь о том, насколько им там комфортно сидеть друг на друге. Закрыл кабинку. Вышел в коридор — и наткнулся на ошарашенного мэтра.

— Товарищ метрдотель, — ледяным голосом произнес я, — что у вас тут происходит? Почему вы покрываете хулиганов⁈ Что они здесь себе позволяют при вашем попустительстве?

На щекастой рожице нарисовался ужас. Оно и понятно: выглядел и выражался я как человек из высших сфер советского общества.

— Я… вы извините, я сейчас… — забормотал он растерянно, не находя мыслей и слов.

Через минуту возник директор — дородный, солиднейший пожилой джентльмен. В старых пьесах таких персонажей называли «благородный отец».

— Отойдем на минутку, — внушительно сказал я. И когда отошли, вынул удостоверение МГБ.

У «благородного отца» сделался такой вид, словно ему объявили о принудительном призыве в Трудовую армию.

— Послушайте, что у вас творится? Вы ведь считаете себя приличным заведением?

И я рассказал ему про инцидент. Пока говорил, он то багровел, то бледнел, то шел пятнами.

— Простите, ради Бога! Наша оплошность. Признаю. Недосмотрели… Вы не думайте, мы с вами всегда… Николай Михайлович с нами на связи всегда. И Николай Алексеевич тоже.

Ты смотри-ка. Начальников милиции и УМГБ по имени-отчеству знает. Впрочем, это могут быть и понты. Проверим.

— Тем более. Чтобы духу здесь этих мерзавцев не было, когда очнутся.

— И клянусь, — усмехнулся я. — Ладно, это проехали. Да, кстати: обо мне никому ни слова, ни полслова, ни вздоха. Ясно?

— Ну, что вы, Владимир Палыч! Что вы! Ни звука! Могила.

— Смотрите. Потом, если что, обижайтесь на себя.

Директор еще раз поклялся страшной клятвой, как масон, вступающий в ложу.

— Вы женщину за моим столиком знаете? В синем платье, красивая брюнетка.

— А! Как же. Это Вера… как же ее по фамилии… А! Шаталова. Да. Вера Шаталова. Как же! Это, знаете ли, своего рода местная этуаль. А, простите, она сама к вам подсела?

— Гм! Как бы она вас не скомпрометировала… Про нее ведь, знаете, слухи ходят, что она фаворитка неких лиц… но здесь я умолкаю, ибо не смею, так сказать, смотреть на Солнце. Понимаете? Я бы на вашем месте был осторожнее.

— За совет благодарю. Напомню: о нашем разговоре и вообще знакомстве — ни одной живой душе. Не огорчайте меня.

И я вернулся за столик. Вера встретила меня взглядом иронически-любопытным:

— До сих пор я все свои вопросы решал. Изменять этому правилу не собираюсь.

— Пришлось подключить администрацию. Все в порядке. И знаете, что? Мне кажется, мы с вами переросли это заведение. Может, продолжим в другом месте?

— На ваше усмотрение. Я здесь, можно сказать, человек новый.

Она помолчала, как бы обдумывая расклады. И согласилась:

— Хорошо. Есть место, где можно приятно провести время. Поедем?

— Охотно. Вопрос только: на чём? Такси, насколько я понял, здесь нет. Не Москва, не Ленинград.

— Вот именно. Значит, прогуляемся? Весенняя ночь и все такое…

— Не стоит. Может, это и романтично, да ноги отвалятся.

И объяснила, что местные шоферы калымят у таких заведений, как этот ресторан. Ловят клиентов. Это не очень законно, вернее, совсем незаконно, но ОРУД смотрит сквозь пальцы.

В гардеробе я получил свое роскошное пальто с ватными плечами и шляпу, она — кокетливую кацавейку, сшитую со вкусом, но давно. Заметно поношенную. Оделись, вышли на плохо освещенную пустынную улицу.

Впрочем, почти полная Луна помогала Горкомхозу. И еще — я вдруг обратил внимание, как потеплело за последние несколько суток. Хотя, что тут удивляться! Весна. Скоро май.

— Так, — сказал я. — Ну и где местные таксомоторы?

Вера со странной озабоченностью оглядывалась.

Тут я разглядел притаившуюся в тени здания «эмку».

— Да как сказать, — откликнулась она, — возможно, и встречала… Но сейчас посмотрим!

Водитель оказался мордастым малосимпатичным мужиком лет тридцати пяти.

— Ага! — обрадовалась Вера. — Алексей, кажется?

— Анатолий, — проворчал тот без особой радости.

— Да, конечно. Анатолий. Нас по тому же адресу. Помните? Не обидим.

— Меня захочешь, да не обидишь, — примерно так же буркнул он. — Садитесь.

— Сядем сзади, — предложил я, распахнув левую заднюю дверцу:

Анатолий нажал стартер, и старенький мотор ворчливо забарахтался под капотом. Завелся. Поехали.

Водитель развернулся, въехал в неосвещенный проулок. Тусклый свет фар заплясал по мостовой, по стенам зданий.

— Так я сразу и рассчитаюсь, — беззаботно сказал я.

Правой рукой я полез в левый нагрудный карман пиджака, нарочно сделанный широким и глубоким.

Маленький «Вальтер-ППК», специально созданный для скрытного ношения. Стволом для убедительности я ткнул шофера в шею:

— Тихо! Без глупостей. Всем слушать мою команду!

Машина вильнула. Но профи есть профи. Даже похолодев и онемев от ужаса, он рулил на автомате. «Эмка» выровнялась, продолжала ехать прямо, правда, заметно сбросив скорость.

— Вот так, — поощрил я. — Пока так, а дальше скажу. Дорогая Вера, вас тоже попрошу резких движений не делать, поскольку в этом случае трупов будет два. И рука не дрогнет, обещаю. А ты, Анатолий, крути баранку, жми педали. Короче говоря, делай свое дело. Не отвлекайся. Ты всегда на мушке, не забудь.

И я взвел курок, хотя «Вальтер» работал самовзводом — первый выстрел мог делать без ручного включения курка. Но характерный щелчок возле самого уха — отличный психологический прием. Мгновенно делает объект смирным и послушным.

Разговаривая самым любезным тоном, я обдумывал ситуацию. Вернее, додумывал. В целом-то я проработал все варианты, в том числе и примерно такой.

— Значит, делаем следующее, — произнес я голосом полководца, объясняющего приказ. — Уважаемая Вера…

— Значит, так. Вера Васильевна, сейчас мы едем к вам домой. Не нужно посторонних мыслей, это чисто деловой подход. Распорядитесь-ка, вы ведь старшая в вашей группе. Анатолий поедет за другими. Теми, кто нас с вами ждал в условном месте. Теперь мы будем ждать их.

Говоря это, я продолжал держать шофера на прицеле. «Эмка» под его очумелым управлением катилась со скоростью пятнадцать-двадцать километров в час.

— Поспешишь — людей насмешишь, — парировала она, однако сказала:

Я не ошибся: она действительно была по иерархии выше. Водила ослушаться не посмел, свернул влево, проехал переулком, вновь повернул влево, и мы покатили в обратном направлении.

Псков, конечно, город старинный, однако мы подкатили к неказистому двухэтажному дому уже советской постройки. Такое типичное жилье эпохи первых пятилеток

— Ну вот и приехали. Пистолет можете спрятать, гражданин Пинкертон, — сказала Вера не без ехидства.

— Тоже верно, — она вздохнула. И распорядилась:

И «эмка» с натужным рокотом укатила. А мы с Верой стали подниматься по скрипучей деревянной лестнице. На втором этаже девушка так уверенно стала открывать дверь ключом, что я поинтересовался:

По тем временам — роскошь почти немыслимая.

— Почти, — сказала она. — Две комнаты моих, одна соседки, но она тут толком и не живет. Актриса!

— Да. Театр наш, сами знаете, разрушен. Так Ольга — это соседка — крутится-вертится, как может. Всякие концерты, выступления, мотается по окрестностям. В ресторане этом, кстати говоря, поет. Три вечера — и месячная зарплата есть… Прошу!

Я вошел, огляделся. Обстановка, конечно, не самая богатая, но по тем временам и не бедная. Круглый стол под бархатной скатертью, оранжевый абажур.

— В самом деле неплохо живете, Вера Васильевна, — огляделся я, снимая пальто и вспоминая слова директора ресторана.

— Хорошо ли, плохо ли, — она вздохнула, — а жить как-то надо. Выживать, точнее.

Замечательно, что диалог мы вели совершенно по-приятельски, словно десять минут тому назад и не было никакого пистолета в руке и никакого обострения на грани выстрела. Забыли это, закрыли, запечатали в памяти. И теперь говорим по-дружески.

— Ну, — сказала она хозяйским тоном, — пока суд, да дело — выпьем чаю?

Вера отправилась на кухню, а я последовал за ней. Несмотря на установившееся между нами взаимопонимание и даже симпатию, я не хотел выпускать ее из виду. Осторожность превыше всего.

— Думаю, пришло время поговорить открыто? — предложил я хозяйке. — Вы ведь поняли, кто я такой? Ведь не просто же так выходили на меня. Прощупывали. Проверяли.

Она кивнула. Красивое лицо ее было серьезно и немного печально. Кстати говоря, здесь она стала мне казаться другой, чем в ресторане. Старше, серьезнее и красивее. «Этуаль» — как сказал директор по-французски. Правда, слишком правильная, холодная, что ли. Без той живой искорки, перчинки, чертовщинки, что и придает женщине шарм.

— Слушайте, — спросил я с любопытством. — А как вас вообще занесло в эту сферу?

— Ну как… А вообще попадает кто-нибудь сюда по доброй воле?

— Не знаю. А меня, можно сказать, со стороны задуло. Я ведь не здешняя. Из Брянска. Училась. Не закончила. Тут война. Эвакуироваться не успела. В начале октября немцы Брянск взяли. Ну что? Либо жить, либо с голоду помирать. Как видите, жива. Вопрос — какой ценой?

— Ну, а то вы не понимаете! Пришлось работать в городской управе. А там — коготок увяз, всей птичке пропасть. Понятно, что с приходом Красной армии пришлось скрываться. Где, как — долго объяснять, да и неинтересно. Но вот я здесь, и понятно, что другого пути у меня нет.

Она говорила так, а я вспоминал того типа, что пришел на встречу с Жеребковым. Бывшего дезертира. Он совершил самоубийство, да не просто так, а диким, мучительным способом. Предпочел сделать это, но не попадаться нам. Почему⁈

Да, конечно, в нашей тюрьме его бы пирогами не кормили. Но все равно это чересчур. И он не маменькин сынок. Настолько тертый жизнью, что больше и представить трудно. Но что-то страшило его сильнее тюремных стен и смерти. Что?

Мы успели сделать разве что по глотку чая, как в дверь простучали длинноватой и вкрадчивой дробью.

— Ну вот, — сказала Вера. — Продолжение нашего Марлезонского балета.

Глава 12

Через полминуты в комнату вошли двое. Один незнакомый, а второй… Усы и бакенбарды для кого-то может и делали его незнакомым. Но я-то легко разглядел за шпионским маскарадом знакомый облик.

— Добрый вечер, Валентин Никитич, — насмешливо сказал я. — Все-таки шерше ля фам, вы правы. Правда, фам другая, но главное — принцип.

Он снял пальто и шляпу, остался в элегантном костюме. Видимо, таким его и видел Рашпиль, пытаясь потом косноязычно выразить впечатления.

Надо сказать, что несложный грим и вправду заметно менял облик аптекаря. Это у меня зоркий глаз, а кто иной — на самом деле вряд ли и заметил бы здесь театр одного актера. Для обычного взгляда фармацевт Лапшин один человек, а этот импозантный тип — кто-то совсем другой.

— А вы, я вижу, вошли уже в контакт, — процедил он, подсаживаясь к столу. — Чаи распиваете… Тогда и мы составим компанию, если не возражаете.

— Нет, конечно, — сказал я. — Наоборот. Иначе для чего же я здесь нахожусь.

— Пойду еще чашки принесу, — сказала Вера, мельком глянув на меня. Показалось, что этим взглядом она постаралась передать мне нечто большее.

Спутник фармацевта, здоровый детина пролетарского вида, молча уселся за стол. Краем глаза я успел заметить, какие могучие у него кисти рук и запястья. Подковы может гнуть, собака! Да, вряд ли он какой-либо спортсмен — в движеньях, в походке я не заметил той пружинной собранности, точности, культуры тела, которая вырабатывается тренировками и заметна наметанному глазу… Нет, все это у него сыро, грузно, топорно. Однако природная силища, не нашедшая спортивного применения — она, конечно, имеется. Этот мужик родился, чтобы стать борцом или тяжелоатлетом — да вот жизнь повернула не туда.

Вера принесла еще две чашки, брякнула на стол.

Он явно попытался перехватить инициативу в разговоре. Разумно с его стороны. А мне важно не дать ему этого сделать. В таких ситуациях надо психологически все сразу ставить по местам.

— Ну, положим, сначала поговорю я. Ваша задача — слушать. И ничего не упустить. Начну с того, что я самый настоящий, самый реальный сотрудник МГБ. Самый русский. И никакой другой. И даже советский. Был.

— Теперь не советский, — Лапшин криво ухмыльнулся.

— Теперь нет, — спокойно ответил я. — А русским остался. И буду. Но не об этом речь. Итак! Я сотрудник МГБ. А до того был таким же настоящим сотрудником военной контрразведки. В Берлине. В советской зоне оккупации. Был в постоянном контакте с американцами. С англичанами тоже, но меньше. С французами совсем не сталкивался. Понятно, надеюсь, к чему я клоню? Не буду говорить о мотивах. Сразу вывод…

— А почему же не будете? Мне это очень любопытно знать.

— Вполне понимаю вас! Больше скажу: и для меня это самое важное в жизни. Душевный переворот. Но я уже сказал: это отдельная тема, не сейчас. Когда-нибудь, возможно, и поговорим. А сейчас нет времени. Сейчас только факты. Короче, продолжаю.

И я поведал о том, как стал искать контакты, и нашел. Встречались в обстановке глубокой секретности. Американские разведчики постепенно поверили мне. И сказали, что хотят отправить меня в Советский Союз с заданием. На что я согласился.

В моей версии со мной беседовал обаятельный и представительный дядя средних лет в штатском, неплохо говорящий по-русски. Похожих типов Соколов встречал в Германии среди американцев, его память помогла мне воссоздать обобщенный портрет такого человека.

Нам известно, что в некоторых местах западной части СССР, побывавшей под оккупацией, остались разрозненные ячейки бывших местных служак Гитлера. Нам — не скрывал американец — плевать, кто они такие, хоть сатанисты. В нашем деле отбросов нет. Есть только польза. Если от них польза будет, значит, так тому и быть.

— Мы хотим направить вас в город Псков. Бывали там?

Задача ясна: будучи переведенным по службе в Псков, наладить контакт с самодеятельной резидентурой. Превратить ее из доморощенной партизанщины в структуру ЦРГ.

— Нам надо стать подразделением Центральной разведывательной группы, — внушительно объяснил я. — То есть разведки США.

Разумеется, я прилично осведомлен в истории американских спецслужб. Изучали в обязательном порядке.

Во время войны существовало Управление стратегических служб, расформированное сразу после наступления мира. Но уже в январе 1946 президент Трумэн создал ЦРГ, которое через год преобразовали в знаменитое ЦРУ.

На лице Валентина Никитича явственно выразилась работа мысли.

— Что же выходит, — поразмыслил он вслух, — вас так вот взяли и по желанию американцев перевели в Псков?

— Так оно и есть. Да еще в другое ведомство, — подтвердил я. — Из Министерства вооруженных сил в Министерство госбезопасности.

— Это значит, — я указал пальцем вверх, — что там работают наши люди. Кто? Не знаю. И не лезу в это.

— Так-так… — промолвил аптекарь. — Ну ладно. Федя, — внезапно сказал он здоровяку, — вон там в шкафу общая тетрадь, дай-ка сюда.

Федя массивно встал, начал обходить стол, чтобы протиснуться между мной и шкафом.

Эта мысль пробежала во мне как-то призрачно, зато Вера вновь стремительно метнула взгляд прямо мне в глаза.

Федина ручища уже коснулась моего плеча, и вариант ухода у меня был только один: вниз.

Что я и сделал, упав на пол и ногами отшвырнув от себя стул. И левой ногой со всей силы жахнул Феде в пах.

Амбал взвыл, скрючился. Почти уперся огромной башкой в стол. Я вскочил уже с «Вальтером» в руке.

Все надо делать не быстро, а мгновенно. Секунда! — и я рукояткой пистолета врезал по Фединому жбану. И еще раз для гарантии. Такому бугаю — как раз.

Утробно хрюкнув, громила свалился на пол. Почти бесшумно. Я перешагнул через него.

Остолбеневший аптекарь сидел, глядя на меня. Видать, произошедшее пока не вместилось в его сознание.

— Ну что же это вы, Валентин Никитич? Нехорошо. А главное — глупо. Ну-ка встаньте!

Этот приказ я сопроводил легким движением пистолетного ствола. Загипнотизированный Лапшин поднялся.

— Я понимаю, что вывеску вам портить нельзя. Сам в этом не заинтересован. Поэтому починим каптерку.

— Мм-м… — болезненно сморщился фармацевт, сползая на пол.

Не очень сильным ударом колена в голову я опрокинул его на бок. А вот здесь уж грохнул посильнее — носком лакированной туфли в промежность. Весьма больно и наверняка немного травматично. Но старался, чтобы не слишком.

Сдавленный обиженный стон был ответом на это оскорбление действием.

— Странные у вас партнеры, Вера Васильевна. Надо же думать хоть немного!

Она пожала плечами, а во взгляде промелькнул юмор.

— Ладно, — сказал я. — Первое знакомство вышло так себе, но ничего. Не прощаюсь… А! Кажется, Федя возвращается.

Вцепившись руками в стол и ворча нечленораздельное, детина в самом деле с трудом поднимался. Его заметно пошатывало.

Шагнув к нему, я в третий раз шарахнул по кумполу — на этот раз сдержанно, ибо даже для такой кабаньей башки может быть перебор. Федя вновь рухнул.

— Опять ушел, — прокомментировал я. — Итак! Не прощаюсь, увидимся. Вам, Вера Васильевна, всего доброго!

Так я покинул этот дом. Проулками, дворами, как можно незаметнее, добрался до конспиративной комнаты, где и переночевал. А утром был в Управлении. Докладывал лично Лагунову.

— … Судя по всему, план у них был меня малость придушить, помять. Сломать психологически. И выпытать, что правда, что неправда. Считаю, начало положено, стоит развивать знакомство. И еще, товарищ полковник! Пожалуй, это самое важное наблюдение.

— Слушаю, — Лагунов заинтересованно глянул на меня.

— Из произошедшего я делаю вывод, что Лапшин — лишь связной. Передаточное звено. Немаловажное в данной системе, но не главное. Наблюдатель, информатор. Аналитик. Бесспорно, он человек неглупый. Образованный. Аптека в центре города, посетителей много, сведения рекой льются. Анализировать их, сообщать наверх — вот его задача.

— А наша задача — добраться до этого верха… — проговорил полковник раздельно. — Да. Ну так что ты дальше предлагаешь?

Я сказал, что по здравому смыслу вести надо себя так, как будто ничего не было. И им, и мне. Ну, шофера Анатолия и дуболома Федю я в расчет не беру — это низшее звено, пушечное мясо…

— Между прочим, — перебил полковник, — ты номер машины запомнил?

Чернильной ручкой «вечное перо» он нацарапал номер на листочке, пообещал:

— Между прочим, — сказал я, — директор ресторана на вас ссылался. И на полковника Алмазова.

— Все верно. Наш человек. Ну, то есть как? — он сдержанно усмехнулся. — Принудительно наш. Знаем грехи его тяжкие. Деятель с гнильцой. И сейчас, подозреваю, крутит-мутит. Но потихоньку. По-крупному — боится. И правильно. Понимает, что хорошо живет, пока мы ему разрешаем. Кстати, можешь с ним работать. Его зовут Георгий Георгиевич Христофоров. Я ему скажу. Только ты с ним аккуратно.

Я повторил, что Анатолий и Федя вряд ли представляют какой-то оперативный интерес, а вот Лапшин и Шаталова…

— На Шаталову эту мне Христофоров усиленно намекал.

И я скуповато пояснил, на что именно намекал директор ресторана, добавив:

— И у нее хорошая жилплощадь. При том, что здесь она без году неделя. Откуда?

Лицо полковника посуровело. Возможно, он подумал о том, о чем не хотел или не мог мне сказать.

— Навестить аптекаря. Надавить на него. Аккуратно, но твердо. Сказать, чтобы глупостей больше не делал, а вывел меня на верхушку их системы. Потом хотел заглянуть к Христофорову. Выясню побольше про Шаталову. Параллельно. Наверняка он может такие нюансы знать, какие официальные данные не скажут. Кстати, товарищ полковник: вы Кудрявцева подключаете ко мне в помощь?

— Толковый. Но молодой еще. А ведь если работать, придется ему раскрыть суть нашей комбинации. Он, конечно, парень свой, предан, выдержан и так далее. Но по молодости может сболтнуть нечаянно и все обрушить… Твое мнение?

— Я с ним поговорю как следует. Он все на лету хватает. Объясню. Справится.

Полковник долго смотрел на меня проникающим и оценивающим взглядом.

— Ну, гляди, — сказал он, наконец. — Ответственность на тебе.

И выйдя от начальника Управления, потребовал к себе Кудрявцева. Он прибыл через пять минут:

— Вызывали, товарищ майор? — воскликнул весело.

— Присаживайся, — я кивнул на стул. — Разговор под грифом два нуля. Совершенно секретно. Вник?

К этой секунде я уже продумал план разговора.

Во все детали посвящать старшего лейтенанта я не стал. Но главное сказал. Работаем по легенде: я агент ЦРГ, внедренный в систему советского МГБ с конкретным заданием — выявить антисоветскую сеть, созданную в Пскове и области, поставить ее на службу США.

— Ты понимаешь, какая это ответственность? — сказал я, видя, что у молодого офицера уже захватывает дух от того, в какую сложную тонкую игру он может быть вовлечен. И какие тут перспективы. Какие приключения! Поэтому я счел нужным остудить младшего коллегу:

— Иван, послушай внимательно. В нашем деле нет ничего вреднее романтизма. Холодная голова, внимание к мелочам, расчетливость на каждом шагу — вот наше главное оружие. Понял?

Он кивнул, но я счел нужным усилить воспитательный момент:

— Поверь мне как старшему товарищу: в идеале чекист не должен вынимать пистолет. Не должен махать кулаками. В широком смысле слова. Его основной инструмент — голова!

Тут я, конечно, внутренне усмехнулся, вспомнив себя с «Вальтером» и рукопашным боем. И сказал так:

— Нет, конечно, к этому всему надо быть готовым. И надо уметь. Хорошо уметь.

— Н-ну, товарищ майор, — старлей расплылся в улыбке, — вы нам показали, как вы умеете все это делать…

— Да. Умею. Спасибо тем, кто учил. И делаю неплохо. Скромничать не стану. И жизнь не идеал. Но главное: голова, голова и еще раз голова. Как сказал Феликс Эдмундович: у чекиста должно быть горячее сердце и холодная голова! Без восторгов. Без эмоций. Без полетов мыслей. Сбор информации — анализ — вывод. Только так!

Говоря это, я видел, что Кудрявцев вникает внимательно. Мои слова для него не пустой звук. Он умеет учиться. Из него получится толк.

И я поручил ему линию «Боровков — Синельников».

— Задача непростая, — сказал я. — Ты должен сам это сделать и охранника настроить — так, чтобы этот Синельников ничего не заподозрил. Продумай хорошенько. Я верю, что сделаешь, но надо работать тонко. Задача ясна?

Испытывал смешанные чувства. С одной стороны — легкое злорадство, представляя себе физиономию заведующего этим учреждением. С другой — опять же мне хотелось увидеть Марию. Ее взгляд, ее улыбку… Это уже вне всяких расчетов и планов. Просто хотелось, и все.

Хотелось — и сбылось. Шагнул в помещение, и увидел. Правда, народу толпилось много, но она тоже заметила меня, радостно улыбнулась…

Я улыбнулся в ответ, но сдержанно. И речь моя была официальна:

Она отлучилась на несколько секунд и вышла вместе с Лапшиным.

Нужно отдать ему должное: он держался совершенно спокойно, точно вчера ничего и не было. Мой прогноз оказался верным.

— Можете не волноваться. Хотя кричать все же не следует.

— Не собираюсь. Вчерашнего хватит. Поговорим по делу.

Он старался держаться уверенно, смотреть твердо — и я подумал, что на самом деле Наймушин мог уловить в нем то, что заставило смотреть на «фраера» с почтением, и понимать, что борзеть с ним нельзя.

Но то гопник Рашпиль, а меня-то на проймешь этим психологическим театром. Валентин Никитич, оставляя в стороне моральные качества, конечно, не дурак, такие вещи он понимал отлично. А задание надавить на меня получил сверху. Сам он на роль резидента не тянет.

— Не будем колесить вокруг да около, — сказал я. — Вы убедились в моих серьезных намерениях. Мне нужна встреча с резидентом. Но я не настаиваю. Не хотите — не надо. Но в этом случае прошу не забывать, что я действующий офицер МГБ. И выходы на вашу сеть у меня есть. Конечно, основных лиц я трогать не буду. Пока. Но проредить эту сеть смогу очень даже хорошо. Рядовое и среднее звено, вот вроде вас, Валентин Никитич. А оставшихся подчиню. Делать я это умею хорошо. Да, на всякий случай: прикрыт я очень надежно, так что никакие доносы типа «Соколов американский шпион» — не сработают. Так что, коллеги, — последнее слово я выделил ироническим тоном, — выбор простой: либо со мной, либо никак. Времени вам на раздумье сутки. Может, чуть больше. Завтра… — я вскинул руку, глянул на «Тиссо», — в это же время я приду сюда за ответом. И никаких лишних движений — надеюсь, все вы это понимаете.

Я сделал паузу. И Лапшин молчал. На меня не смотрел, вид имел угрюмый.

— Кстати, Валентин Никитич, — напомнил я. — Вы намекали Наймушину, что если он устранит подельников, то все деньги ему достанутся?

— Какому Наймушину? — вполголоса проронил аптекарь.

— Вашему собутыльнику в ресторане. Мелкий уголовник Наймушин, кличка Рашпиль.

— Неважно, — я встал. — Я это к тому, что схема работает в обе стороны.

— Предупреждаю. Валентин Никитич, вы человек неглупый. Вы же понимаете, что сейчас вы живете на белом свете потому, что я этого хочу. Я в вас заинтересован. Постарайтесь сделать так, чтобы этот мой интерес длился как можно дольше. Вот и все! Очень просто. Итак, до встречи завтра!

Шагая, напряженно думал. Выведет ли фармацевт меня на резидента? Или хотя бы на лиц, к нему приближенных… Ну, замотивировать его мне удалось, это точно. Должен постараться. Другой вопрос, что не от него тут все зависит… Но посмотрим. По крайней мере, завтра посмотрим на результат.

Ну, а сейчас — к Георгию Георгиевичу. Тоже тип занятный! Познакомимся поближе.

Время, конечно, для наплыва посетителей раннее, однако ресторан был открыт. Швейцар — не тот, а другой, помоложе — преградил мне путь с воинственно-надменным видом. Почтения я у него не вызвал, поскольку одет был непрезентабельно, как большинство мужчин той поры. Смесь гражданского и армейского.

— Куда? — грозно надыбился форменный страж.

Я выхватил удостоверение и сунул ему чуть ли не в нос.

— От полковника Лагунова, — сказал я жестко, не сомневаясь, что швейцар в курсе отношений начальника с УМГБ. — Георгий Георгиевич у себя?

Он так подобострастно просиял, как будто вдруг увидел воскресшего Ленина или как минимум, Луначарского.

— А! От Николая Михайловича⁈ Как же, как же… Георгеоргич? Да! У себя. На второй этаж, вон туда, и по лестнице. Второй этаж! Второй кабинет направо. Да.

От служебного рвения он начал мельтешить повторами.

— Благодарю, — сухо обронил я, свернул в указанный коридорчик, увидел тесную крутую лестницу в два пролета, стал подниматься.

И явственно услышал, как наверху скрипнула дверь.

А потом вдруг быстрые шаги. Они удалялись от меня, и между ними и дверным скрипом была пауза секунд в пять.

Какое-то нехорошее предчувствие овеяло меня. Я резко ускорился, вбежал на второй этаж.

Полутемный коридор, тускло освещенный сиротливой лампочкой без плафона. Слева — глухая стена, справа — три двери. Из-за ближайшей ко мне я различил негромкие женские голоса, мелодию, звучащую по радио, и щелканье счетных костяшек. Бухгалтерия, должно быть.

Вторая — кабинет директора. Богато обита черной кожей, медные заклепки. Но роскошь древняя, винтажная, кожа сильно потерта. Я для проформы бухнул кулаком в эту облезлую поверхность:

— Можно? — и распахнул дверь, не дождавшись ответа.

Христофоров сидел в кресле за рабочим столом, смотрел прямо на меня тоскливым взором. Рот перекошен, а сам он неловко скрючился вбок, прижимая левую руку к груди.

Увидел, что левый борт пиджака и рукав стремительно намокают кровью, глаза из тоскливых сделались страдальческими, а губы слабо кривятся, пытаясь что-то произнести.

— Сейчас! Георгий Георгиевич, потерпите, я сейчас!

В мгновенье ока я выскочил в коридор, рванул на себя первую дверь.

Три женщины за столами, полными разграфленных бумаг, уставились на меня. Рука ближней застыла над канцелярскими счетами.

— Молодой человек… — грозовым голосом начала она.

— Скорей! — рявкнул я. — Ваш директор ранен. Нападение! Есть медик?

— Я… — залепетала другая, — я курсы медсестер кончала…

Я пробежал директорский кабинет, с силой дернул третью дверь. Заперто!

Дальше — коридор, площадка, и еще лестница! Черный ход.

Я стремглав сбежал вниз, не упуская никаких деталей. Правда, их и не было. Ступени, перила, стены — вот и все детали.

Выходная дверь была приоткрыта. Я очутился в глухом дворе, правда, со множеством всяких разных дверей. Метнулся к первой — заперто! Вторая — закрыта. Третья — открыта!

Полутемный сквозной коридор. Я пробежал по нему, толкнул обратную дверь…

И оказался на улице. Люди, машины. Лошадь с грохотом везет телегу с какой-то поклажей.

Мысленно плюнув, я вернулся. Уже на входе на «черную» лестницу ясно стало, какая паника и неразбериха царят наверху.

— Врача! Врача! — истерил визгливый женский голос.

— Да куда врача? — тоже женский, но низкий, контральто. — Милицию вызывайте.

Взбежав наверх, я застал в коридоре суету и суматоху, создаваемую женским персоналом и одним немолодым мужчиной в довольно приличном, хотя и потертом костюме.

— Вот! — воскликнула одна особа. — Вот этот гражданин, который сообщил!

— Все верно, — заметил я. — Кто здесь за старшего?

— Я, — растерянно сказал мужчина. — Я… заместитель директора. Карташов Геннадий Ильич.

Я показал ему удостоверение, но он был так огорошен случившимся, что даже не удивился.

— Вызывайте. Немедля. И где мы с вами можем поговорить?

— Хорошо. А вот это что за дверь? — я указал пальцем на запертую.

Ключи оказались у старшего бухгалтера, одной из трех теток. Я велел отпереть архив — это оказался чулан без окон. Осторожно осмотревшись, я убедился, что последние несколько дней здесь точно никто не был.

Все верно. Значит, убийца выбежал через черный ход. И я слышал его шаги.

— А вы? — обратился я к женщинам. — Вы что-то слышали, видели?

— У нас радио играло! Оперетта. «Мадемуазель Нитуш»!

Христофоров завалился в угол роскошного старинного кресла, чуть ли не трона, уронив голову на грудь. Не прикасаясь к телу и вообще ни к чему, я осмотрел труп. Убедился, что причиной смерти явилось проникающее колото-резаное ранение в грудь. Скорее всего, точно в сердце. Похоже, что удар был один, и нанес его профессионал. Лезвие узкое и обоюдоострое, типа стилета.

Картина преступления мало-помалу прояснялась, но требовала уточнений.

— Геннадий Ильич, — позвал я, — пойдемте к вам.

В кабинете Карташова я прежде всего пустился выяснять, что это за черный ход. Обнаружилась история странная и слегка нелепая: ну, черный ход и черный ход, в принципе ходи по нему любой. Но покойник Христофоров, оказывается, страшно не любил, когда там кто-то шляется, кроме него. Прямо скандал мог закатить, хоть святых выноси. Только сам его использовал, а все прочие работники ресторана от греха подальше туда не совались. Почему так? Да кто ж его знает.

— Может, из самолюбия такого. Вроде как это его директорская привилегия.

— Да, наверное. Точно не знаю, но секрета здесь никакого не было.

Это было главное, что я выяснил, а прочее — мелочь. Милиции и прокуратуры я ждать не стал, прямиком в управление, а там напрямик к начальнику.

Тут мне повезло, я наткнулся на Лагунова, выходящего из кабинета.

— Товарищ полковник, разрешите? Очень срочно!

Глава 13

Вернулись в кабинет. Там я и доложил об убийстве. Как опытный чекист, Лагунов и бровью не повел, услышав о гибели Христофорова, который, разумеется, был ценным агентом. Лишь сказал:

— М-да, неприятное известие. Есть соображения?

Я в подробностях доложил о разговоре в аптеке. Лагунов вновь глянул на часы:

— Хорошо. Я часа через два с половиной буду, вызову.

Это значило, что через два с лишним часа у меня должен быть план действий. Некие прикидки у меня действительно были, но было нужно их превратить в рабочую модель.

Технология знакомая: крепчайший чай, листок бумаги, карандаш. И главное — голова, это я сказал Кудрявцеву совершенно искренне.

Я вытащил из папки знакомое донесение информатора о домике, где по ночам происходят таинственные шевеления. Внимательно перечитал его. На листе добавились несколько штрихов — и в общих чертах план готов. И вновь спичка, пламя, пепел — все осталось в голове. Я занялся текущими делами, а вскоре последовал и вызов от начальника Управления.

— Есть соображения, — сказал я. — Но прежде разрешите вопрос?

Он самую малость помедлил, прежде чем сказать:

Среди постоянных сотрудников ресторана — то есть не официантов-швейцаров-уборщиц, а административного персонала — есть кто-то из разыскиваемой нами резидентуры. Этот кто-то знает, что директор на постоянной связи с УМГБ. Подслушивает. Каким образом? — пока загадка. Выясним! Вот в этот раз доносчику стало известно, что должен прийти для беседы майор Соколов. Информация утекла к резиденту либо его ближнему кругу — и было принято решение директора устранить.

— Зачем! — поспешно воскликнул я, предупредив вопрос полковника. — Вот и я думал: зачем устранять Христофорова? На кой-черт? Как агента госбезопасности? Но раньше его не устраняли. Значит, устраивал в таком виде. Побоялись, что сейчас он Соколову что-то сболтнет? Да, это возможно. Но есть аргумент посильнее.

Я такой реакции и ждал. Заинтересованной. И изложил свое видение ситуации.

Зная, что к директору сейчас придет Соколов, «пятая колонна» решила показать ему, что знают каждый его шаг. Что еще не очень доверяют ему и проверяют. Если вдруг Соколов не американский агент, а играет роль, то убийство должно его припугнуть. И возможно, завтра он не придет на встречу с Лапшиным, если подумает, что завтра с ним сделают то же самое. Вот и посмотрим, как он себя поведет. А что такое жалость — предателям неведомо. Христофоров? Да черт с ним! Одним меньше.

— И как должен вести себя американский агент? — полковник чуть усмехнулся.

— Думаю, что он должен нанести ответный удар. Показать, что все понял. Уступать не собирается. И знает их слабые места.

— Ты выяснил какое-то их слабое место? — Лагунов чуть приподнял правую бровь.

И рассказал про дом, где происходит подозрительная деятельность по ночам. План мой состоял в том, чтобы мне, взяв в подручные одного человека (я имел в виду Кудрявцева) ворваться в дом как можно грубее, взять, как говорится, хозяев «на слабо». Нахрапом заставить признаться в хранении оружия — и уйти, оставив все, как есть. Чтобы информация об этом немедленно стала известна резиденту.

— Надеюсь двух зайцев убить, — подытожил я. — Во-первых, покажу, что я все вижу, все знаю. А во-вторых, покажу, что в Управлении я не один. Как минимум одного офицера завербовал. Нас уже двое.

Я сознавал, что в этом плане больше наглости, чем расчета, и что сейчас меня могут раскритиковать. Но в интуицию свою я верил! А она подсказывала, что я на верном пути. Я готов был отстаивать свою позицию.

Правда, этого делать не пришлось. Реакция полковника оказалась неожиданной.

— Какой адрес этого дома? — вдруг спросил он. — Есть у тебя с собой?

— Хм, — произнес начальник таким тоном, что я понял: попал в точку. Сказал нечто интересное.

Лагунов задумался, возникла пауза. И я решился спросить:

— Пожалуй… — процедил Лагунов. — Был слушок раньше, но совсем с другой стороны.

Он побарабанил пальцами по столу — и я понял, что он не решается сказать мне что-то. Конечно, я в данной ситуации деликатно помалкивал. Скажет — скажет, а нет…

— Мне информация об этом домике притекла от Христофорова. Лично сообщил. Чуть ли не бил себя в грудь, страшными клятвами клялся: все железно! Все подтвердится! Понимаешь, какой поворот?

Я кивнул. Догадка блеснула в уме, а полковник тут же все разложил по полочкам:

— Значит, он агентом-перевертышем был. Как Азеф. Кое-что сдавал нам, чтобы не заподозрили в главном: что он работает на резидентуру. Понимаешь? Вот он мне сказал про этот дом, что там может быть склад с оружием. Но ни слова про то, чей это склад. Выходит — и нашим, и вашим за копейку спляшем! Допустим, взяли бы мы хозяина с поличным. Много ли он знает? Да что там! А с другой стороны, если Христофоров сдал нам этот склад, значит уверен был, что подозрение на него не падет. Это уж точно! Так что можем не искать в ресторане их доносчика. Ясно? Это он сам и был.

— Так, — подхватил я мысль, — значит, вы с ним поговорили, и он срочно перезвонил кому-то. Этот кто-то говорит: я сейчас буду. Или пришлю человека. И прислал. И этот человек убирает Христофорова. Так? Как будто так!

— Да логика все та же: понять, кто я такой. Кто вы, майор Соколов? Если настоящий сотрудник МГБ, то он поймет, что они его раскрыли. И на встречу, скорее всего, не придет. А если американский агент, то после убийства поймет, что это проверка. И должен будет доказать, что он именно такой и есть. Вот этот налет и будет доказательством! Только надо сделать так…

— … ну, добро, — согласился полковник. — Действуйте! Кудрявцева к тебе пришлем, как появится.

Кудрявцев явился скоро, часа не прошло. Вид имел озабоченный.

— Да серединка наполовинку, — недовольно ответил он.

Выяснилось, что Боровков никак со своим свояком Синельниковым не встретятся по причине тугодумия и медлительности первого.

— Отругал его, — поделился старлей. — Он мне бубнит: да что-то нет и нет его, никак не увидимся… Я ему: ну ты сам пошевелись хоть немного, загляни домой к нему, найди предлог. Или как будто случайно мимо проходил… Ну, придумай, говорю, что-нибудь! Ладно, говорит… Чурбан, короче говоря! Не знаю, как он будет решать нашу задачу. Я, конечно, его постарался настроить. Можно сказать, порепетировал с ним. Но не знаю, товарищ майор!

— Вот и хорошо. Ладно, Боровковым ты и дальше занимайся, никто с тебя эту заботу не снимает. Но на сегодня у нас другая задача. Очень ответственная. Слушай внимательно!

…В сумерках мы приближались к тому самому дому. Пскович Кудрявцев дельно говорил:

— Нам лучше вон по тому переулку пройти. Видите, това…

— Да! Смотрите: если там пройдем, нас не увидят. Это чуть дольше получится, зато там вправо повернем — и сразу у крыльца.

— А дальше, — я усмехнулся, — действуем по обстановке. То есть, как получится.

— Да должно получиться! По достоверным сведениям, в доме он один должен быть. Хозяин.

Сумерки темнели. Стало заметно прохладнее. Я ощутил в себе знакомую азартную раскрутку — так оно и должно быть перед началом всякого рискового дела.

Ну вот мы на крыльце. Пришла пора действовать по обстановке.

В лица нам пахнуло печным теплом с запахом прогоревшей древесины.

Я шагнул в комнату. Хозяин — самый обычный мужичок, ничем не примечательный — растерянно смотрел на нас.

— Что? — ухмыльнулся я. — Не те? А вот и нет! Самые что ни на есть те.

— Старший лейтенант Кудрявцев, — сказал Иван, не показав, правда, документов.

Мужик смотрел на нас в полнейшем обалдении. Ну что ж! Куй железо, пока горячо.

— Э-э… — выпало из полуоткрытого рта. — Так это… Нету с собой.

— Как так — нету? — я свел брови. — Ты что, шутки с нами шутить вздумал? Паспорт!

Хозяин как-то сжался, скрючился, промычал невнятное.

— Нет паспорта, что ли? — вступил в разговор Кудрявцев. — Справка об освобождении?

— Не, — с каким-то испугом открестился от справки мужик. — Не судим!

— Ну показывай паспорт, — сказал я спокойным, но ледяным голосом.

Почему-то напоминание о паспорте ввергало этого типа в ступор. Он молча смотрел на меня ошалевшим взором.

— Очумел, — с досадой сказал я. — Ладно, черт с тобой. Не хочешь, не надо. Где оружие спрятано? Показывай!

Этот приказ лишь усугубил столбняк. Кудрявцев сказал:

— Да где прячет? В подполе, небось! Или на чердаке. Что здесь еще придумать можно?

Кудрявцев обернулся, оглянулся — в две секунды нашел крышку подпола.

Хозяин рыпнулся было, но я резким толчком отправил его на кровать. И добавил на всякий случай сапогом по голени, не сильно, но болезненно:

Старший лейтенант уже лез в погреб, подсвечивая фонариком:

— Ого-го! Товарищ майор, да тут целый арсенал! Ручные пулеметы! МГ-42 трофейный, наш «Дегтярев». Автоматы! Пистолеты!

Слыша это, хозяин судорожно вскочил, но я вновь отправил его сидеть, на сей раз легким джебом в челюсть.

Кудрявцев высунулся из погреба с радостным лицом:

— Тут можно усиленный взвод вооружить, если не роту!

— Очень хорошо, — зловеще проговорил я, — оч-чень хорошо…

У меня и вправду от сердца отлегло. Чутье чутьем, но все же полной уверенности у меня не было. А вдруг этот схрон — имущество какой-то мелкой банды? Конечно, вряд ли, но кто знает… Ну, а теперь я железно уверился, что пришли по адресу. Обнаружили оружейный склад резидентуры. И никак иначе.

Я думал об этом, а краем мысли держал тот факт, что хозяин кого-то ждал. Мы нагрянули перед самым приходом неизвестного кого-то. Спросил:

— Ну что, человек без паспорта? А кого ты ждал, кто должен к тебе прийти?

— Ждал? — нервно дернулся тот. — Кого ждал? Никого, — начал бестолково отпираться. — Кого мне ждать?

— Тебе виднее, — я усмехнулся. И обернулся к Кудрявцеву:

— Не то слово, Владимир Палыч! — он вылез из погреба. — Прихватим себе что-нибудь на память? Я там карманный «Маузер» видел. Неплохая штучка!

— Тихо! — оборвал его я. — И ты ни звука! — это хозяину.

Оба застыли. И в тишине стали слышны шаги по крыльцу.

Глазами я указал Кудрявцеву: вправо! Стань за стену.

Он бесшумно скользнул туда. А безымянному я внушительно показал кулак. Этого хватило.

Дверь со скрипом открылась. Грубоватый голос:

Ага. Значит, беспаспортный — Алексей. Ясно. А голос вроде бы знакомый!

Шаги протопали по сенцам, суконная занавеска откинулась…

Продвигался он сюда с матюками, но увидав меня, заткнулся так, как будто рот залепили. Хотя рот остался открытым, а глаза вылупились и остекленели.

— О, старый знакомый, — насмешливо приветствовал я. — Иван, знакомься, это Толик… Ну, проходи, коли явился! Что встал, как пень на лужайке?

Толик не проходил. Стоял, как вбитый в пол. Мучительно искал решение: что делать⁈ А поскольку интеллектом, судя по всему, он не сиял, то решение принял неверное.

Развернулся и устремился прочь. Но я, конечно, был быстрее. Бросок вперед — и простейшей подсечкой я заплел ноги бегущего. Он с грохотом растянулся в сенцах.

Поверженный лежал ни жив, ни мертв, не делая ни малейшей попытки встать. «Вальтер-ППК» он помнил очень хорошо.

— Граждане диверсанты, — с неуловимой усмешкой произнес я, — благодарю за службу. Все очень хорошо. Так и передайте. Толик, слышишь?

— Так и передай. Соколов доволен. Прямо сейчас и иди. Понял?

И мы вышли. Видимо, Анатолий притопал пешком: машины не было. Да мы бы и услыхали.

— Так что, Владимир Палыч, мы пока не тронем этот склад с оружием? Так и оставим?

— Досадно. Ведь это все у них в руках останется…

— Слушай, старлей! Если хочешь стать хотя бы подполковником — умей смотреть на несколько шагов вперед. Учись. Усвоил?

— Нам сейчас важнее всего, чтобы они поверили: я — американский агент. Вот тогда весь корень выдернем, а не листочки оборвем.

И пока мы шли до общежития, я старался учить старшего лейтенанта несложным, но эффективным премудростям нашего ремесла. Как говорится, начинай с азов, дойдешь и до ижицы. Еще раз убедился, насколько он хваткий, сметливый парень, и толк из него обязательно будет. Если…

Об этом «если» думать не хотелось, но все мы под Богом ходим, а уж чекисты в 1946 году, на территории, совсем недавно освобожденной от захватчиков… Впрочем, нечего тут грустить, работаем! Правое дело делаем, а там уж как судьба распорядится.

Назавтра меня с самого утра вызвал Покровский.

— Я в курсе твоих дел, — предупредил он. — Лагунов сказал. Слушай! Первое дело: номер той «эмки» пробили. Принадлежит Горкомхозу. Уже интересно, да?

— Машина не персональная, кого-то из начальников, а разъездная. Сгоняй туда, отвези того, привези это… Шофер закреплен один — некто Анатолий Топоров.

— Дальше тоже. Значит, Шаталова Вера Васильевна, так?

— Проживает по адресу… Ладно, понятно. Работает… догадайся, где?

— Вот этого не знаю. Думаю, рядовой технический сотрудник. Возможно, чья-то секретарша, но вряд ли.

Подполковник уставился на меня с сумрачным интересом:

— Думаю, на работе она старается не отсвечивать. Более того, предполагаю, что и одевается в барахло. И вообще старается выглядеть зашмурыгой. Такой серой канцелярщиной. А уж вечером у нее светская жизнь…

Я говорил это и вспоминал ее взгляды, которыми она без слов подсказала мне все, что надо. Выручила! Зачем?

Этот вопрос я себе задал и честно вынужден был ответить: не знаю. Но узнаю. Обязательно.

Подполковник по-прежнему пристально смотрел на меня. Наконец, произнес:

— И это близко к правде. Она копировщица в техническом отделе. На хорошем счету. Ну как — на хорошем? Лучше сказать, и счета-то никакого нет. Должность самая скромная, с работой справляется без нареканий, зарплату получает. Тоже невеликую. Вот и все.

— Это видимая часть ее жизни, — сказал я. — Второстепенная. А главная вне поля зрения общественности.

— Зато в нашем поле, — жестко ухмыльнулся подполковник.

— Справедливо, — Покровский посмотрел на часы. — Ладно, к этому еще вернемся. Тебе, когда в аптеку?

В условленное время я был в аптеке. Пока шел, слегка размечтался. Вспомнил Марию, ее лучистые глаза, улыбку… Чудесная девушка все-таки. В ней очарование, а это больше, чем красота. При том, что красотой ее тоже судьба не обидела.

Но к огорчению моему, Марии сегодня не оказалось. На смене стояла другая провизор, приземистая тетка под пятьдесят. На меня она посмотрела с подозрением.

Но я доставать удостоверение не стал, а сказал:

— Валентина Никитича позовите, — так веско, что она не рискнула словесно выступать, а пошла за заведующим. Когда тот появился, я предложил ему выйти на крыльцо.

— Сегодня в восемнадцать ноль-ноль по известному вам адресу.

«Где ты отхватил по разным органам,» — подумал я, кивнул и, не прощаясь, пошел.

Легонько стукнул в дверь. Вера открыла ее мгновенно, точно прямо за дверью и стояла.

На сей раз она была в темно-зеленом, изумрудного цвета платье. Прическа, макияж, платье — все смотрелось так же роскошно, что и в прошлый раз. С трудом можно было представить, как она выглядит в техническом отделе, копируя схемы и чертежи.

— Здравствуйте, — сказал я корректно-суховато.

— Добрый вечер, — ее тон был теплее. — Проходите.

И вновь в темно-синих глазах женщины мне почудилось нечто недосказанное.

Я прошел в комнату, где от моих действий пострадали Федя с Лапшиным. Здесь все было так же. И никого.

Хотел обернуться, но мужской голос за спиной сказал:

Глава 14

— Здравствуйте, — ответил я, не оборачиваясь.

В эту секунду важнее всего — показать, что я не боюсь. Что уверен в себе абсолютно.

Мужчина лет под сорок в опрятном сером костюмчике вышел из соседней комнаты.

Типичный советский служащий среднего ранга. Скромный костюм, светлая рубашка, галстук. Самая обычная внешность. Увидел, отвернулся — и забыл.

Конечно же, это не просто так. Умелый подход к созданию образа.

Невзрачный гражданин свободно, по-хозяйски, присел за стол.

— Ну что ж, давайте знакомиться, — произнес он с позитивным настроем. Я ответил тоже в приподнятом тоне, даже с пафосом:

— Давно пора! Если мы делаем одно дело, то должны делать его сообща!

— Очень приятно. Ну, обо мне вы уже знаете: майор Соколов Владимир Павлович.

Он сказал, что работает все в том же Горкомхозе. Заместитель начальника экономического отдела.

— Однако! В Пскове не Горкомхоз, а прямо штаб-квартира для нелегалов! — вырвалось у меня. — Ну да ладно. Начало положено, давайте знакомиться ближе.

— Тогда мне придется рассказать немного о себе.

Он рассказал, что расхождения с Советской властью у него давние. Точнее, схождений-то и не было. Его, сына обеспеченного мещанина-домовладельца, разоренного революцией, новая жизнь выбросила из уютного гнезда в непогоду… Ну и так далее. Поэтому, когда через две недели войны немцы ворвались в Псков, он испытал облегчение и злорадство. Правда, в отличие от некоторых других, не спешил бежать к оккупационным властям, клясться им в вечной преданности.

— Знаете, — усмехнулся он, — у нас ведь тут многие помнят еще ту оккупацию, в восемнадцатом году…

Щетинин сказал об этих типах с явным сарказмом, и я угадал ход его мысли. Он стал присматриваться и быстро понял, что немцы кайзера Вильгельма и немцы Гитлера — это две очень сильно разные породы. Вторые куда хуже, хотя и первые были не сахарные. И что Гитлеру и его Германии быть битыми. С такими-то взглядами на жизнь, на человечество, на будущее.

— Особенно после того, когда узнал, что Англия и Америка на этой стороне, — он криво усмехнулся. — Думаю: нет, гражданин фюрер. Плохо кончите.

Да, конечно, он устроился на работу в городскую управу. Под начало городского головы Василия Черепенькина. Работал, но на глаза начальству не лез. От всяких общественных нагрузок старался уклониться.

— У нас ведь тут создали такой… «Русский национальный комитет», — он ухмыльнулся шире, — туда всеми правдами и неправдами старались загнать, но я уклонился. Я и больше скажу! Вышел на подполье. Сумел найти ходы. Сотрудничал. Заодно учился. Как создавать рабочую подпольную организацию. Должен сказать, что ваши были хорошими учителями! Спасибо им.

— Вы хотите сказать, что начали создавать резидентуру конкретно под нас? То есть, разведку США. И к немцам никакого отношения не имеете?

— Можно и так, — спокойно ответил Щетинин. — Ясно же было, что как только Гитлера добьют, американцы с англичанами из союзников тут же станут врагами. Вот тут-то мы им в самый раз и пригодимся. Не верите?

— Вообще не имею привычки верить или не верить, — сказал я с холодком. — Меня убеждают факты.

— То есть я. Бывший работник городской управы при немцах. Живой, здоровый и даже награжденный медалью «Партизану Великой Отечественной войны». Второй степени. Показать наградное удостоверение?

Он вынул из кармана картонную книжечку. Я развернул, прочел. Все верно: Щетинин Антон Иванович… награжден… второй степени.

— Разумно. Дальновидно мыслите. Полагаю, власть Сталина доживает последние месяцы. Имею совершенно достоверные сведения, что в высшем руководстве США разрабатывается план атомной атаки на СССР. Название — «Дропшот». Надеюсь, вы английский язык интенсивно учите?

— Ну, что же вы! — сказал я снисходительно. — Freedom will come to you in English. Надо владеть. Дропшот, если дословно — капельная стрельба. По смыслу — точечные бомбардировки. Будут нанесены удары атомными бомбами по крупнейшим индустриальным центрам Союза. Кроме Москвы и Киева это Харьков, Ростов-на-Дону, Горький, Куйбышев, Челябинск, Уфа, Свердловск, Новосибирск… Обратите внимание, что весь северо-запад, включая Ленинград — то есть для нас, конечно, Санкт-Петербург — остается вне зоны ядерного поражения. Именно здесь будет воссоздана будущая власть новой России. В частности, в Пскове. И не только.

— А где еще? — с жадностью спросил Щетинин, слушавший очень внимательно. — В Новгороде? В Великих Луках?

— Всему свое время. Узнаете. Обязательно. Кстати! Есть подозрение, что от вас к нам, то есть в Управление МГБ протекает в каком-то месте. А в каком — неизвестно.

Я сказал так намеренно, чтобы проследить реакцию. Щетинин, конечно, старался выглядеть хладнокровным, но мой-то опытный взор просекал мимические реакции. Нечто в лице собеседника дрогнуло. Значит, новость для него.

— Но я постараюсь выяснить в ближайшие дни, — сказал я. — Нужно как можно скорее это пресечь, пока не стало поздно.

Он по-прежнему старался выглядеть невозмутимым, но я видел, что он обеспокоен. И мозги уже крутятся в направлении: откуда течет? Кто стукач⁈

А вот Вера, пока мы так беседовали, была совершенно невозмутима. Разумеется, я следил и за ней. И видел: если Щетинина психологически покачивало от моих проверок, то она оставалась абсолютно устойчивой.

Тоже результат. Шаталова не шатается. Это говорит о ее подготовке. Значит, она куда более прожженный агент, чем он… Информация к размышлению!

— Итак, я этим займусь. Ну что ж, давайте ознакомимся со структурой организации? Расскажите. Можете схему набросать для наглядности. Уничтожим.

— Вы извините, но мне бы хотелось и от вас услышать… Расскажите о себе.

И я пустился говорить о службе в Германии, по-прежнему затемнив мотивы моего «перехода на сторону американцев»:

— Это слишком личное, от объяснений уклонюсь. Потом как-нибудь.

А в остальном рассказ сплел на славу. Излагал недолго, но ближе к концу Щетинин явно забеспокоился, стал поглядывать на часы.

— Вы извините, Владимир Павлович, — повторился он, — мне срочно надо… Очень рад познакомиться. Теперь мы вливаемся, так сказать…

— В ряды сильнейшей спецслужбы мира, — сказал я, намеренно произнося слово, в те годы незнакомое. И попал в цель.

— Как вы сказали? — заинтересованно переспросил Антон Иванович.

— Специальная служба. Американцы так говорят: special serviсe. Привыкайте. Ну, хорошо! Где и когда следующая встреча? Здесь нежелательно. Вообще не стоит несколько раз встречаться в одном месте.

Мне почему-то упорно казалось, что Вере есть что мне сказать отдельно от Щетинина и вообще от всей этой ситуации. Но она не решилась.

В целом впечатление у меня осталось неясное. Я чувствовал, что до всей истины не докопался. Какие-то подводные камни тут чувствовались. И надо было мне сильней нажать на тему высоких покровителей! Вот это я упустил, черт возьми. Нужно было туманно, но солидно намекнуть: мол, высоко в МГБ есть люди… Они все знают, все контролируют. И придет время…

И на этом месте многозначительно умолкнуть.

А вот выдумка со стукачом хорошо попала в жилу. Потенциал здесь есть. Однако, вопрос в том, как сыграть дальше! Кого оформить на роль доносчика?

Подсказка сама пришла назавтра утром. В лице старшего лейтенанта Кудрявцева. Он влетел в мой кабинет страшно взбудораженный:

— Тебе не разрешишь… — пошутил я. — Садись! Что стряслось?

— Есть! — торжественно выдохнул он. — Есть результат!

Сегодня в самую рань он явился в тюрьму: навестить Боровкова, только-только заступившего на смену. Тот пребывал в нетерпении, и едва увидев Кудрявцева, так и бросился к нему:

— Тихо, — остудил его старлей. — Я понял. Где здесь у вас пошептаться можно?

Нашли укромное место. И надзиратель поведал, что вчера к нему заявился свояк. Под видом — «шел мимо, дай, думаю, загляну…» Выставил бутылку водки. Но был как будто озабочен, даже встревожен.

— Я тут сразу догадался… — загордился собой Боровков, но Кудрявцев не дал развиться пояснениям:

Видно было, что Синельников нервничает. И спешит поскорей напоить свояка. Чтобы развязать тому язык.

Выпили по первой, гость поспешил налить по второй.

— Слышь, — сказал он, — тут такое дело. У вас там один заключенный есть…

— Какой еще заключенный? — внушительно перебил Боровков. — У нас таких нет, только подследственные.

— Ну, неважно, — перебил свояк. — Короче, фамилия его Егоров. Давай по второй!

Казалось, он не только хочет напоить хозяина, но и себя взбодрить, без того не решаясь сказать главное. Все равно, что прыгнуть в холодную воду.

— Короче, — повторил он. — Ты не подумай ничего… Просили ему записку передать. Это знакомые мои. Не могу отказать. Да ты не думай, ничего такого, просто люди волнуются. Ну, я к тебе по родству, по дружбе. Помоги, будь другом!

Тут Боровков, по его словам, возмущенно запротивился, но не так уж. Как бы дал понять, что и готов пойти на помощь, но дело трудное, рисковое… Прозрачно намекнул, другим словом.

— Это насчет хрустов? Будут! Вообще без разговоров! Сколько?

Охраннику хватило ума смекнуть, что тут надо ни продешевить, ни заламывать цену. И он притворился захмелевшим. Пьяно задумался.

— Ладно, — якобы решился Боровков. — Только для тебя. По-братски.

Все это Кудрявцев изложил мне кратко и толково.

— Так, — сказал я, стремительно соображая. — Записку передал?

— Нет. Сказал — на днях. Тогда же, мол, и деньги.

— Так! Слушай, Ваня. Надо срочно — слышишь, срочно! — назначить встречу этому Синельникову. Место чтобы глухое, но не подозрительное. Ты местный, все тут закоулки знаешь. Где?

— Есть! Почти в самом центре. Возле вокзала. Там руины, еще не восстановили. Зайти туда — никто не увидит, не услышит.

— Годится. Боровкова накрути так, чтобы пар от него пошел! Ясно? Чтобы сегодня же назначил встречу. Пусть наизнанку вывернется, но, чтобы сделал! Придумай, почему срочность.

— Ясно, товарищ… Владимир Павлович! Придумаем, вопросов нет. У Синельникова вроде телефон на работе есть, можно позвонить.

— Отлично. Жми, аллюр три креста! И сразу ко мне. Я здесь буду.

А я принялся за размышления. Крепкий чай и все прочее.

По ряду причин я не хотел посвящать начальство в эту комбинацию. Слишком много придется объяснять и согласовывать. И Кудрявцеву не сказал всего задуманного. Молодой еще, впадет в шок. Пусть все будет по ходу. Пусть поймет, что госбезопасность — это сплав поиска, почти научного познания и тяжелой, грубой, жестокой работы.

И эту жестокость мне придется взять на себя.

Как всегда, я проработал детали, а часа через полтора прибыл сияющий Кудрявцев.

— Владимир Палыч! Все получилось! Договорились!

Боровков позвонил свояку. Жестко сказал: сегодня вечером, и никак иначе. Без вариантов. Слышно было, как в трубке взволнованно забухтело, но надзиратель тупо стоял на своем. Либо так, либо никак. Договорились. Нынче вечером. Уже в темноте.

— Вот, — показал старлей на квартал неподалеку от вокзала. — Вот тут дворик такой. Это все руины. Вот тут подворотня, такой тоннель небольшой. Боровкова я проинструктировал.

— Понял. Разумно. Смотри: нам надо туда прийти за полчаса до встречи. Нет! Минут за сорок. Все аккуратно просмотреть. Отходные пути. Не упустить его случайно.

— И чтобы ни звука никому. Это, надеюсь, ясно?

Мы прибыли на «точку» почти за час. Быстро сгущались сумерки. Место на самом деле жутковатое: квартал полуразрушенных зданий, окаймлявших запущенный, захламленный двор. Совершенно безлюдно, народ как будто побаивался заходить сюда.

Бесшумно, словно тени, мы прошлись по развалинам. Свояки должны были встретиться у подворотни, пройти через нее во двор, где и произойдет обмен «письмо — деньги». Все это было обговорено.

— Смотри: ты будь вот тут. Жди, когда они войдут во двор. А я подстрахую у входа, вот здесь.

И показал на зияющий тьмой дверной проем у самого входа в подворотню. План такой: когда эти двое встретятся, и Боровков пригласит Синельникова во двор, я должен незаметно выйти из засады, заблокировать подворотню. Ну, а как войдут во двор, тут мы предателя врасплох и возьмем. С того места, что я выбрал для себя, можно было и на улицу выйти, и во двор пробраться. Второе — посложнее, но это как запасной вариант. Надеюсь, не понадобится.

Прикинув мысленно все это, я глянул на «Тиссо». Десять минут до встречи.

Мы заняли позиции. За дверным проемом был выступ, я затаился за ним. Отсюда видно не было, зато все слышно.

Вскоре раздались шаги. Размеренная, ровная, туповатая походка. Конечно, это Боровков.

Шаги приблизились и смолкли. Невидимый Боровков гулко откашлялся, потоптался на месте. И почти тут же слух мой уловил другие шаги.

Эти были торопливые, как бы скользящие. Сперва едва слышные, они сделались громче. И высокий мужской голос произнес:

— Здорово, — грубоватый голос надсмотрщика. — Принес?

— Ну как зачем! Для надежности. Чтобы не видел никто. Как договаривались.

— Да здесь-то, кто видит⁈ Не, пустое дело ходить куда-то. На, держи. Вот записка. Вот твое лаве. И все, расход!

Нутром я ощутил, как Боровков растерялся. Как медленно заворочались его мозги, пытаясь сообразить, что делать, когда все пошло не по плану. А смекалки ему не было дано.

— Да нет, — недовольно сказал он. — Пошли туда.

— Нет, — нервно отказался изменник. — На! А я пошел. Ты все понял? Надо незаметно. Смотри, не влипни!

— Нет, погоди, — упрямо проговорил охранник. — Так не пойдет. Давай туда.

Я понял: пора! Сейчас старшина перегнет палку. И шагнул вперед.

И как назло, под ногу попала какая-то деревяшка, громко хрустнув.

— Это что? — вскрикнул Синельников. — Кто… Ты что, продал, падла⁈

Я выбежал из-за укрытия. Боровков обалдело торчал на месте, как столб.

Метнувшись вперед, я увидел, как во тьме подворотни мелькнуло нечто еще темнее.

— Иван! — страшным шепотом вскричал я. — Иван!

Страх придал убегающему сил, я ощутил, что могу не нагнать. Старлей, зараза, тоже прошляпил.

Память сверкнула вспышкой — строительный мусор! Пригнувшись, я вслепую зашарил по земле…

Прием «метание гранаты» я помню четко. Замах, бросок!

Кусок кирпича попал точно в шею, чуть ниже затылка. Взмахнув руками, беглец упал.

Я подбежал секунды через три. Поверженный пытался встать, но я сильным толчком швырнул его наземь:

Тут подбежали оплошавшие Кудрявцев с Боровковым. Мне хотелось обругать их, но не до того. Надо потрошить задержанного.

— У меня, — торопливо сказал Боровков. — У меня записка, он мне сунул…

— Уже хорошо, — сказал я. — Дай сюда. А ты, Синельников, говори. Как дошел до жизни такой?

— Предательской! — рявкнул я шепотом, но яростно.

И резким рывком перевернул его. Коленом придавил грудь, а правой рукой жестко стиснул горло.

— Кто? Говори, паскуда! Кто тебя послал⁈ Кто твой прямой начальник в шайке? Ну⁈

Ткнул коленом в ребра сильнее. И треснул башкой оземь.

— Это… капитан. Офицер военно-строительного батальона. Командир роты.

Я глянул на Кудрявцева. Тот кивнул: есть такой батальон. Да я и чувствовал, что негодяй не врет.

— Он тебе дал задание выйти на Егорова? Зачем?

— Не знаю! Товарищи чекисты, не знаю! Я только самый рядовой тут. Каюсь! Дал слабину, повелся на деньгу. Виноват! Но на этом все. Больше ничего не знаю. Зачем мне лезть в эти дела⁈

— Не ври, гнида, — я рассердился всерьез. — Ты к свояку сколько раз лез с расспросами? Служил им как пудель, на задних лапках! Только что не лаял по команде.

— Заткнись. Кого еще знаешь из банды? Говори! Убью!

Конечно, этот тип сдал всех. Другой вопрос, что знал немногих. И вряд ли это были значимые лица. Но и то хлеб. А Сурков — это, конечно, фигура.

Ну вот и все. Что можно было, мы из предателя вытряхнули.

Гада надо было кончать. Я твердо решил сделать это сам, не вешая тяжесть ни на кого другого. Но стрелять, конечно, было категорически нельзя.

— Да, — с испугом сказал он. — НР-40. Армейский.

Мертвая тишина воцарилась вокруг. И тут, даже в звездной полутьме, я увидел, как лицо Синельникова побелело и пошло крупной испариной.

Глава 15

Кудрявцев протянул нож. Я взял. Пальцы сжали рукоятку. Ну…

Синельников втянул воздух и выдохнул со словами:

— Товарищи… товарищи чекисты, я больше не буду… Клянусь. Простите! Только не убивайте. Прошу! Прошу!

И он заплакал самыми горькими и неподдельными слезами.

Твою мать! Я стоял, стиснув нож, и чувствовал, что не могу. Вся моя природа — русская, советская — вся встала против этого. Нет! Не смогу.

— Возьми, — я передал нож Кудрявцеву. — Синельников!

— Живи, паскуда. Но с глаз долой! Исчезнешь из города. Навсегда. Понял?

— Заткнись! Я сообщу Суркову и выше, что ты предатель, ясно? Сдал нам всех. Я тебя вычислил и устранил. Твой труп в реке. Следов нет.

И я приказал Кудрявцеву и Боровкову сопроводить этого поганца до вокзала. И проследить, чтобы без лишних глаз. Посадить на ближайший поезд. И пусть катит.

— Чем дальше, тем лучше. Понял? Страна у нас большая, ищи себя. Вставай на верный путь. О прошлом забудь. Жена? Сам виноват. Ее забудь тоже. Не хочешь? Так! Кудрявцев, дай нож, этот идиот мне надоел.

— Кудрявцев, под твою ответственность. Чтобы никто не видел, что он уехал. Никто! Ни один глаз.

Направился я не в общагу, а на съемную комнату, где содержался пижонский гардероб. По двору проскользнул незамеченным, бесшумно поднялся на второй этаж. Сунул ключ в скважину…

Странно. Какое-то не то ощущение. Слишком свободно провернулся ключ. Раньше такого не было.

Я дернул дверь и сам отшагнул в сторону, не заходя. Подождал. Тихо.

Ладно. Я беззвучно вынул «Вальтер» и пригнулся.

— Темнота — союзник чекиста, — я, выпрямился и шагнул в комнату.

В том, что никаких враждебных действий со стороны Веры ждать не следует, я не сомневался. Чутье без слов говорило: Вера не враг. Да, она входит в преступную организацию. Но…

Вот на этом «но» наступала развилка. Я видел тут несколько разных вариантов. и поставил в памяти засечку: обязательно это выяснить. Чем быстрее, тем лучше. С «быстрее» не слишком получалось, однако я не забывал. А Вера сама решила ускорить ход событий.

— Думаю, — сказал я, переходя на «ты», — не стоит спрашивать, как ты смогла вычислить эту комнату. И открыть замок.

— Ну почему же, — спокойно возразила она. — Можешь и спросить. Но слушайте, товарищ майор! Давайте я все по порядку расскажу? Думаю, в четверть часа уложусь. Ну, чуть больше.

— Начну с того, что про Брянск и городскую управу — это правда. Но не вся. Поверхность.

В сорок первом году студентка Вера Шаталова готовилась закончить учительский институт, но не успела из-за войны. Тут же подала заявление — добровольцем на фронт. Однако ей оказалось уготовано иное.

В первых числах июля внезапно вызвали в УНКГБ на беседу. Беседовал незнакомый старший лейтенант — по тем временам аналог армейского майора.

Этот старлей-майор предложил девушке совершенно неожиданный вариант. Видимо уже тогда, в июле возникло опасение, что Брянск придется оставить. И начали готовить систему глубоко легендированного подполья.

Впрочем, чекист старался выражаться очень аккуратно:

— Вы же понимаете, — внушительно диктовал он, — нужно быть готовым ко всему. И если здесь окажутся немцы, как в Минске, как в Риге, нам надо быть готовыми. На всякий случай. Понимаете?

Сознательная советская девушка все поняла. И согласилась. Подписала бумаги. Старший лейтенант ГБ взял их, аккуратно положил в папку. И лишь тогда позволил себе улыбнуться:

— Вот с этого момента будем знакомы по-настоящему. Старший лейтенант Матвеев.

А ровно через три месяца он явился к ней на квартиру в таком виде, что не узнать: небритый, лохматый, в замызганном ватнике. Был угрюм и по роли, и по жизни — знал уже, что Брянск не удержать.

— Ну что, товарищ Шаталова, готовься. Все же сложилось по худшему пути. Не сильно этого хотелось, прямо скажу. Но что есть, то есть. Будем работать в немецком тылу. Первое задание тебе: ты особа образованная, такой самое место в городской управе.

— Где? — искренне удивилась Вера, непривычная к таким названиям.

— Немцы свои органы местной власти создают. Из всякой сволочи. Везде этого отребья хватает, и здесь найдется, это точно. В общем, твоя задача туда устроиться. Ясно? Придется изображать немецкую болонку-собачонку. Противно, понимаю. Но такая наша служба. Легкого нам не обещано.

Он подробно объяснил, как держать связь. И вновь исчез на пару месяцев.

— Ну… — произнесла она, заметно прогибая себя, — наверное, ты догадываешься, почему взяли.

— За красоту, — сказал я утвердительно, без вопроса.

Она помолчала. Затем сказала с заметным вызовом:

— О чем ты думаешь? Была ли этой самой? Была. Подстилкой. Не знаю, как справилась. Сперва сдохнуть хотелось. Думала: вот сейчас петлю сделаю и… Однако, привыкла. Как-то отключалась. Как будто не со мной, и ладно.

Наверное, в темноте ей это легче было говорить. А я и не думал осуждать ее. Кому, как не мне знать, что такое разведка-контрразведка.

Видимо, это было главное усилие, которое ей пришлось сделать над собой. Дальше пошло легче. Она рассказала, что в декабре сорок первого увидела условный знак на стене дома, и вскоре встретилась с Матвеевым.

Тот сообщил, что им поручается ответственное и очень сложное задание: ликвидировать городского голову, паскудного немецкого прихвостня Шефановского. Как минимум. А максимум — генерал-лейтенанта Фридриха Густава Бернгарда, командующего тылового округа 2-й танковой армии. И скупо пояснил:

— Не только мы с тобой, конечно. Несколько групп. Подстраховка.

Вера поняла, что начальник сказал далеко не все. Но вопросов задавать не стала. Начали подготовку.

Тогда она и освоила множество тонкостей шпионского ремесла. Стрелять сквозь одежду; вскрывать замки подручными железками; вести наблюдение на улице и проверяться, не следят ли за тобой; ходить бесшумно; менять внешность; не оставлять никаких следов пребывания в помещениях; использовать в порядке самообороны любой предмет, типа тарелки или дамской шпильки… Куча премудростей! До Бернгарда, правда, было далеко, но к Шефановскому уже подбирались.

Как, почему? — этого Вера так никогда и не узнала. Подпольщики, готовившие покушение, были схвачены. Дело засекречено. Сама Вера лишь слышала мутные сплетни, шепотком блуждавшие по управе. Сама она провела две недели «на лезвии бритвы», каждую минуту ожидая появления жандармов…

Однако, обошлось. Но с тех пор она не видела Матвеева, а больше в системе госбезопасности никого не знала. С приходом Красной Армии она ждала, что на нее выйдут, но ее лишь потрясли, как сотрудницу управы, ничего предосудительного не вытрясли и отпустили с миром. Если не считать анкетного клейма «проживала на оккупированной территории» — но таких ведь были миллионы.

Тем не менее, в Брянске оставаться Вера не захотела. Все-таки слишком многие помнили ее при немецкой власти. Почему Псков? Во-первых, подальше от Брянска, а во-вторых, здесь тоже тысячи таких же, с тем же анкетным минусом. Все-таки легче среди них.

Пока шел этот монолог, мой мозг работал, как кочегар на паровозе.

— Так что же получается, — рассудительно сказал я, — никаких подтверждений твоей работы в подполье?

— Никаких, — подтвердила она. — Почему? Думала, конечно. Скорее всего, Матвеев не успел оформить, передать… Ну, осень сорок первого — помнишь, что творилось. А при немцах успел все уничтожить. Чтобы следов не было.

А здесь Шаталова, очутившись в Горкомхозе, быстро уловила нечто в Щетинине. Сыграла с ним по-женски. Клюнул. Влюбился по уши. Прочее было делом техники. Выйти на шпионскую сеть, погрузиться в нее, выявить ее щупальца…

— Послушай, но ведь с твоим-то шармом — какой-то там замнач отдела это же не твой уровень. Мелкая рыбешка! Умные же видят этот диссонанс. Это не подозрительно?

— Умные видят, что ко мне клеится зампред Облисполкома. Уже приглашал на работу в штат. Но трусит. И хочется, и колется.

— Конечно. Слушай, Володя! Можно так? Давай честно: я ведь вижу, что никакой ты не американский агент. Ты вскрываешь эту шпионскую сеть. А я почти всю ее знаю! И я по-прежнему наш разведчик. Я дала присягу. И это не пустые слова. Правда…

Тут она запнулась, а я мгновенно сомкнул все, что бешено работало во мне во время ее рассказа.

Интуиция и разум потянули в стороны, как лебедь и рак из басни. Разве что щуки не хватает.

С одной стороны — я ей верю. Вот верю, и все тут! Это многолетний опыт, он как свет фар в ночи, он видит истину.

Но разум, логика! Они шептали мне, что это может быть опять проверка. Хитроумный ход со стороны противника. Все эти сказки о Брянском подполье, о потерянной связи с НКВД. Все ради того, чтобы поймать меня на каком-нибудь проколе. Вдруг поверю? Поведусь! Тогда пиши пропало. Раскололи.

— Не веришь? Понимаю. Я бы тоже постереглась.

— Слушай, а ты знаешь, я ведь пробил крота. Того, кто у вас стучит в МГБ.

— Да черт с ним, — нетерпеливо сказала она — Это уже неважно. Тут другое…

Вот тут я ей поверил. Вряд ли возможно так сыграть! Если бы она в самом деле была шпионка, она бы от такого известия запнулась бы. Хоть на секунду. Хоть на полсекунды! Но это ее даже не задело.

Ладно! Поверим. Всего не предусмотришь. В случае чего — действуем по обстановке.

— … ты можешь мне не верить. Согласна. Но я вот что тебе скажу…

Она ушла, а я остался и никак не мог заснуть. Чертыхался, ворочался, давно миновала полночь, утром на службу, а я все не спал.

Не давало уснуть то, что она сказала напоследок. Это ведь походило на правду, я тоже успел подумать в этом направлении… Похоже, похоже! Значит, проверим.

Не заметил, как уснул. Утром чуть не проспал. Помчался, как ошпаренный — мне надо было перехватить Кудрявцева до входа в Управление.

Успел. Впрочем, он тоже явно искал этой неофициальной встречи.

Мы остановились за углом метрах в двухстах от входа.

— Посадили этого на поезд? — негромко спросил я.

— Да. Общий жесткий вагон до Москвы. А там на все четыре стороны.

— Нет! Ничего подозрительного. Я смотрел в оба.

— Хорошо, — повторил я. — Вот что, Иван… Я вчера, наверное, слабину дал. Но не смог, понимаешь?

— Да что вы! Конечно, понимаю. Служба службой, но мы же люди.

— Рад, что ты меня понял. И начальству — молчок. Придет время, скажем. Ты, главное, Боровкову внуши.

— Да уже вчера вдолбил, чтобы рот на замке держал. Но вот что: ведь рано или поздно спохватятся? Жена этого Синельникова: муж пропал! В милицию побежит.

— Да очень просто: почуял, что вокруг него тучи сгущаются, что угодил меж двух огней. И смылся. Да, объявят розыск, начнут искать. И найдут, наверное. Но не скоро. Нам до того времени надо будет всю резидентуру взять. За это нам мелкие грехи простят.

ЖДИ. ПРИДЕМ НА ВЫРУЧКУ. СВЯЗЬ ЧЕРЕЗ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА.

— Так ведь эта линия нам теперь уже без надобности?

— Пока так, а дальше посмотрим. Ты не бойся, без работы не останешься! Ты этот военно-строительный батальон знаешь?

— Ну, не особо. Специально им не занимался. Хотя не помешало бы! Состав там тоже тот еще! Бывшие пленные, штрафники. Западная Украина, западная Белоруссия. Короче, публика темная.

— Вот-вот! Прямо питательная среда. А Суркова знаешь?

— Теперь вникай. Все об этом Суркове. Но так, чтобы он и ухом не повел! Чтобы и пылинки подозрения у него не возникло.

— Вот этим и займись. А с начальством я сам решу.

…Выслушав, подполковник задумался. Долго, не мигая и молча смотрел на меня.

— Значит, говоришь, путем оперативных мероприятий?

— Это Шаталова у тебя — оперативное мероприятие?

— Темная личность. Ну да ладно. Значит, считаем, что две крупные рыбы у нас есть: Щетинин и Сурков. Так?

— И еще Лапшин. Но это мало. Надо вскрыть все.

Покровский вновь задумался. Пробарабанил пальцами по столу какой-то мотив. Вдруг спросил без улыбки:

— Слушай, Соколов. Не думай, что я лезу куда не надо. Это как раз куда надо. Ты с этой Шаталовой — того?

— Нет, товарищ подполковник, — отчеканил я нарочито официально. — Не того.

Он хмыкнул, но прямо переспросить не решился. Сказал:

Вот тут он позволил себе усмехнуться. Я пожал плечами.

— Ладно, — он сменил тон. — План ближайших мероприятий?

— Вы командира военного стройбата хорошо знаете?

— Нет. Шапочно. Подполковник Проценко. Но сразу скажу: тип так себе. Ловкач. Шахер-махер. Положиться на него нельзя. Но зацепки там есть. Оперативные данные будут.

— А Щетинина я возьму на себя. Но брать его сейчас рано. Оборвем корни. Еще бы день-два, я все его главные связи выявлю. А не главные уже не будут представлять опасности.

— Ладно. Несколько дней у нас в запасе есть. А потом, чую, Москва насядет на нас так, что шея затрещит. И жди варягов.

То, что в стройбате у Покровского свои прихваты есть — это так и должно быть. У чекиста такого уровня свои глаза и уши должны быть в идеале везде. Но и Кудрявцев пусть работает. Опыта набирается. Глядишь, найдет что-то свое. Парень он перспективный. На вырост.

А что касается Щетинина… Тут я в разговоре с начальством малость слукавил. Но из лучших побуждений. Здесь необходимо было учинить проверку.

Встретиться договорились у меня же на квартире. В том же составе. Трое.

Идя на эту встречу, я испытывал сложную смесь чувств. Ведь тут решится многое, если не все. Может, и моя жизнь.

Вторая! — усмехнулся я про себя. Но не будем об этом. Что сделано, о сделано, путь выбран. Теперь будь, что будет.

Я пришел чуть пораньше, дверь оставил приоткрытой. Там, конечно, люди ходили, голоса звучали, но все это было мимо, я был уверен, что нужные звуки сразу отличу среди других.

Так оно и вышло. Я услыхал их шаги издалека, еще на лестнице. Тут же проверил «Вальтер». На автомате, так сказать. Куда ж он денется!

Вера вошла первой, Щетинин следом. Видно было, что на взводе, хоть и старается держать себя в руках. Я улыбнулся, пригласительно повел рукой:

— Прошу, присаживайтесь! Есть хорошие новости, сразу скажу.

Это был своего рода тест на реакцию Щетинина. Такое сообщение, конечно, должно было его оживить. Но он лишь криво улыбнулся.

Слишком озабочен, слишком что-то ворочает в голове.

— Итак, — сказал я. — Вычислил я доносчика. И мало того. Ликвидировал.

Это стало новостью не только для Щетинина, но и для Веры. Он как-то так нервно передернул плечами. Она не дергалась, но внимательно воззрилась на меня.

— Это некто Синельников, — объявил я. — Знакомое имя?

В глазах Щетинина промелькнула бесплодная попытка узнавания. Нет. Не вспомнил. Вера чуть сузила красивые темно-синие глаза:

— Синельников? Знаю. Это экспедитор с продбазы, помнишь? Мы у них недавно продукты забирали для сотрудников.

— А! — вспомнил Щетинин. — Да. И что, он передавал данные?

— Да. Мне, — усмехнулся я. — Теперь не передает. Все шито-крыто, не волнуйтесь. Все на мне и замкнулось. И скрылось.

— Скрылось в земле? — попробовал сострить Щетинин.

— Не совсем, — я встал, прошелся, как бы разминаясь. — В воде. В реке Великой. Сейчас уж, возможно, в Псковском озере… А, впрочем, какая разница!

Я оказался у Щетинина за спиной. Взглянул на Веру. Она сидела, положив ногу на ногу, совершенно невозмутимая.

Бесшумно я вынул «Вальтер». Шагнул к гостю. Он повернул голову — и окаменел, увидев дуло пистолета, смотрящее в лицо.

— А теперь, — сказал я, — как говорят мои соратники-американцы: правду, только правду, и ничего, кроме правды.

Глава 16

Он ошалело молчал секунды две-три. Затем выдавил из себя:

— А то и есть, — невозмутимо сказал я, слегка сыграв стволом «Вальтера» туда-сюда. — Неужели вы подумали, что я вам поверю? Что вы и есть резидент. Нет уж! Я слава Богу, профессионал в контрразведке.

Не раз мне приходилось и слышать, и читать: мол настоящий спец, истинный профи не вытащит пистолет просто так, чтобы припугнуть, вообще ради психологии. Вынул — стреляй!

Так вот: чушь это. Вынутый ствол работает отлично. Доброе слово плюс пистолет убеждают лучше, чем одно лишь доброе слово. Только надо знать, где и когда применить. А вот это и есть профессионализм.

В данном случае сработало на все сто. Скажу больше: мы с Верой обсуждали это. Еще тогда, на той встрече в потемках.

— Ты понимаешь⁈ — с напором говорила она. — Я быстро разобралась, что Щетинин — лицо подставное. Зиц-председатель. Помнишь, как в книге «Золотой теленок»…

Слова Веры укрепили и подтвердили то, к чему я уже подбирался сам. Не тянет замначальника техотдела на резидента. Не тот калибр. Не станет из-за такого кончать с собой его подчиненный. Как тот, в парке. Нет! Кто-то здесь есть куда мощнее, и самоубийца его прекрасно знал. И решил, что лучше на тот свет, чем жить остаток дней в диком страхе перед тем, кто не пощадит. Пусть сразу, нежели то же самое, но плюс дни и ночи в смертной тоске.

— Ну и кто же за ним стоит? Не поверю, что ты не думала об этом.

Она вполне резонно предположила, что резидент живет почти незаметно. Занимает какую-то скромную должность, позволяющую, однако, собирать порядком информации. Но вряд ли государственный или вообще конторский служащий. И наверняка не пролетарий. Скорее всего, что-то связано с хранением продуктов и товаров, со снабжением ими. Область мутная, зыбкая, затеряться там легко. А сведения из сфер власти доставляет ему Щетинин.

А у меня мелькнула мысль, что этот Фантомас может иметь отношение к органам печати или местного радио. Вот тебе и поток информации!

— Значит, — протянул я, соображая, — Щетинин единственный, с кем держит связь наш мистер Икс? Из предосторожности.

— Примерно так. И предлагаю: нам надо психологически сломать его. Внезапно. Резко. И он сдаст этого мистера.

— Ох… Слушай, ну я ведь его, можно сказать, изнутри знаю. Как-никак, а душу он мне приоткрывал. Да и я сама умею туда влезть. Ну… понимаешь, о чем я.

Я кивнул. Жизнь заставила стать Веру Шаталову психологом особого рода. Кружить мужчинам головы и делать их разговорчивыми в своих интересах. Не сомневаюсь, что и Щетинину она развязала язык.

— Он умный, — сказала она. — Очень хорошо соображает. Я убедилась. Не голова, а Дом Советов. Мозговой центр. Но он не организатор! Понимаешь? Вот этого настоящего стержня, что мужчину делает мужчиной, у него нет. Я это распознала. Значит, лидер не он. Я, конечно, пыталась выяснить, но тут он встал стеной. Не прошибешь.

— Другого способа не вижу. Говорю же, стержня в нем нет. Резко нажать — сломается.

Я увидел, как смертельно побледнел Щетинин. Хороший признак.

— Антон Иванович, — промолвил я со зловещим спокойствием. — Вопрос жизни и смерти. Вашей. Вы мне никто. Резидентуру я возглавлю и без вас. Хотите жить — скажите правду. Ложь или отказ — смерть. Выстрел почти бесшумный. Никто не шелохнется. Труп ночью вынесем. Убийство будет нераскрыто. Впрочем, это вам уже неважно.

Всю эту лютую пургу я нес замогильным тоном, не ослабляя давления на психику. Щетинин бросил затравленный взгляд на Веру.

— Антон. Я полностью за. Майор Соколов говорит дело. Я на его стороне.

Он умолк, и это было опасно. Нельзя было позволить ему погрузиться в душевные глубины. Кто знает, что там может быть.

— В вашем распоряжении десять секунд, — объявил я.

И Щетинин сломался. Видимо, последним ударом стали слова любовницы.

— Ладно, — глухо молвил он. — Это Маслов Павел Николаевич. Корреспондент областной газеты.

Наши с Верой взгляды встретились. Она неуловимо улыбнулась глазами: похоже на правду.

— Да я главное, в общем, сказал, — покривился Щетинин. — Одна правда на двоих. Он и до войны репортером был, и при немцах в местной газете работал…

В сущности, да: судьбы Щетинина и Маслова сплелись мотивами и обстоятельствами. Оба они духовно отвергали Советскую власть, оба, отведав власть гитлеровскую, отвергли и ее. До войны были чуть знакомы — так, в лицо друг друга распознавали. А в оккупации сдружились-не сдружились, но сблизились. С Масловым трудно было дружить. Он обладал какой-то давящей, тяжелой харизмой, его можно было либо избегать, либо подчиниться. Так и произошло с этими двумя. И в тайных разговорах ведущего и ведомого вызрела мысль: стать советскими подпольщиками с дальним прицелом — подготовить тайную организацию в расчете на будущий глобальный мир. Англосаксонский, разумеется. Они были совершенно убеждены, особенно после появления атомной бомбы, что США и Великобритания не замедлят порвать СССР на части.

Он так спокойно сказал об этом, что у меня возникло совершенно реальное желание всадить ему пулю в башку. Гад!

Нет, разумеется, я бровью не повел, и этот порыв остался навсегда похороненным в недрах моей души. Но он был.

И я не удержался от того, чтобы не подразнить поклонника англосаксов.

— Антон Иванович, а что, если я на самом деле никакой не американский агент, а настоящий сотрудник госбезопасности? И вы мне были нужны лишь для того, чтобы выявить истину? А?

Он окаменел. Я с удовольствием понаблюдал это и рассмеялся:

— Шучу! Живите. Пока, — и спрятал пистолет. — Я и Маслову не скажу, что это вы его сдали. Сам вычислил. Как? Теперь это не ваше дело. Вы свободны. Идите. А вас, Вера, я попрошу остаться.

— Я ему верю, — просто ответила она. — Следила за его реакцией. Так сыграть… Ну, не знаю. Для этого надо Станиславским быть. Или Качаловым. Щетинин в этом не замечен.

— А как же! Через Ольгу. Соседку. Она мне все уши прожужжала этой системой.

А можно и не верить. Я и об этом не забывал. В том числе, когда назавтра докладывал руководству. Разумеется, самому Лагунову. Впрочем, Покровский тоже присутствовал.

— А ты не допускаешь, что они сценку разыграли по этой самой системе? Вывели тебя на ложный след. Подставили Маслова, пустышку. И будут смотреть, вцепишься ты в него или нет.

— В принципе допускаю. Думал об этом. Но не поверил.

— Верят в церкви, — насупился Лагунов. — А у нас — не верь, а проверь. Значит, говоришь, газетчик. Корреспондент?

— Хорошо. По материалам проверю лично сам. А ты наружку за ним установишь, — велел полковник Покровскому.

— Так, чтобы он ни сном, ни духом ничего не ведал!

— Сделаем, товарищ полковник. Даже тени нашей не заметит.

— А стройбатом у тебя Кудрявцев занимается?

— Этот стройбат в печенках у меня сидит! Контингент там…

— Ну где ж другой взять? А строить-то надо. У нас вся область, считай, разрушена.

— Так-то оно так… Ладно! Вроде бы толковый парень, а?

— Кудрявцев? — переспросил я. — Да. Может из него настоящий чекист вырасти.

— Хорошо, — согласился Лагунов. — Вот ты, Соколов, будь пока для него наставником. Старшим товарищем. Пусть он взрослеет под твоим началом.

Я ответил, что мы с ним так и работаем. А Кудрявцев в тот же день подтвердил статус подающего надежды. Ворвался ко мне озабоченный, но азартный.

— Стоп! Не заставляй меня говорить в рифму. Вообще, торопливость и взвинченность — враги чекиста. Не позволяй себе этого. Любую находку осмысли, обдумай, рассмотри с разных сторон. Ясно?

— А теперь выкладывай, что тебя так потрясло.

Кудрявцев вполне грамотно организовал наблюдение за капитаном Сурковым и военно-строительным батальоном вообще. Привлек свою агентуру. И обнаружил следующее: очень похоже, что бойцы роты Суркова промышляют темными делами.

— Вот этого до конца не выяснил. Но вряд ли они детям леденцы бесплатно раздают.

Агент Кудрявцева, наблюдая за расположением роты Суркова, увидел: в сумерках четыре человека в рабочей одежде — смесь обмундирования и гражданского — выскользнули из расположения части. Явная самовольная отлучка. Часть на городской окраине, сразу за оградой — лес. Туда и шмыгнули четверо, таясь. И растворились в полумраке.

— Вот тут он растерялся, — доложил Кудрявцев. — Продолжать наблюдение или идти за этими охламонами? Решил остаться, до глубокой ночи наблюдал, но ничего не заметил. И эти не вернулись. Так и ушел.

— Ну, здесь не угадаешь, — извинительно произнес старлей.

В общем-то верно, действительно не угадаешь.

— Слушай, — сказал я, — а давай-ка в милиции запросим сводку происшествий. За последнее время. Что могло случиться? И сопоставим с нашими данными. Где этот стройбат находится?

Кудрявцев аж остолбенел — настолько поразила его эта мысль.

— Так-так… — забормотал он, — слушайте, а у меня же знакомый прямо в Горотделе. Он мне и так шепнет по дружбе… А батальон, он на южном выезде из города.

— Вот там особо тщательно проверь. В этом районе.

— Владимир Палыч, — сказал он, — вот, смотрите, что наскреб. Старался выловить ближе к тому месту. Вроде бы ничего особенного. Но на всякий случай отметил.

Я стал смотреть список происшествий, и сразу внимание привлек один вроде бы пустяк.

Вечером уже инспектор ОРУД задержал грузовую машину, совершавшую рейс в город Остров — это строго на юг от Пскова, километров пятьдесят. Груз: бакалейная продукция. Мешки с крупой, макаронами, мукой, упаковки чая. Причина? Не горела одна фара. При осмотре нашелся еще ряд неисправностей. Принципиальный инспектор отправил трехтонку ЗИС-5 обратно.

— Смотри, — сказал я Кудрявцеву. — Когда эти четверо ушли в самоход из части?

— Так… Ну, по словам агента, в начале десятого.

Я посмотрел на рапорт инспектора. Время 21.15. Все сошлось!

Но старлей пока не вник. Пришлось разъяснить: четверо стройбатовцев, судя по всему, сильно тертые парни, вышли на разбойное нападение. Остановить машину с ценнейшим товаром, разграбить, спрятать, перепродать.

— И без завбазой тут не обошлось, — убежденно сказал я. — Он им, гад, и сообщил. Может, Суркову, а может, они и сами по себе. Не исключаю.

— Потому и отправил шофера в рейс на ночь глядя, — сообразил Кудрявцев. — Фактически на смерть. Нет, ну как можно такой сволочью быть⁈

— Эх, Иван, — вздохнул я, — ты еще не знаешь, какая дрянь ходит по белу свету, землю топчет, воздух портит… Ладно! Вот что: срочно на эту самую базу. Очень может быть, что там вздумают рейс повторить. Не вышло вчера, выйдет сегодня. Вперед!

На служебном «Виллисе» мы подлетели к воротам базы. Сторож на проходной только увидел наши удостоверения — и обмер.

И через минуту мы были в кабинете заведующего — щуплого, шустрого, с жульническими бегающими глазками. Одного взгляда на эту рожу мне хватило, чтобы все понять. И я пошел в беспроигрышную психическую атаку:

— Министерство государственной безопасности. Вы вчера отправили машину с бакалеей в ночной рейс? В Остров. Не слышу ответа!

Не удивительно — он остолбенел, смертельно побледнел. Глаза остекленели, рот открылся.

— Ну, будем считать это ответом, — мрачно молвил я. — Значит, налицо преступный сговор. Машина ограблена, шофер убит, а заведующий базой, конечно, ни при чем. Верно я говорю?

— Так и есть, товарищ майор, — точно подыграл Кудрявцев. — Организованная банда. Лет двадцать, если не вышка.

Заведующий беззвучно хватал ртом воздух, как рыба на песке.

— Слушай ты, паскуда, — сказал я. — Ты своего водителя на убой отправлял. Знал ведь, что его убьют!

— Как… товарищи, это… тут ошибка… — зашелестел пересохшим ртом этот гаденыш.

— Тут ошибки нет, — опроверг я, — а мы тебе не товарищи. Ты гнида позорная. Понял? А теперь давай подробности.

Тактика психологического удара себя оправдала. Ворюга «поплыл», и мы быстро его дожали.

Он тут же сдал Суркова. Да, это они запланировали ограбление грузовика с бакалеей как будто случайной бандой. Военные строители из роты Суркова — бывшие полицаи, бандеровцы и власовцы — официально не считаются отпетыми, а лишь дослуживают в Вооруженных силах за мелкие грехи. Но таких, видать, могила исправит. А сам Сурков — личность глубоко темная, с «черными дырами» в биографии.

— Да, простите… Но я испугался. Честное слово! Просто струсил. Он ведь убьет и даже глазом не моргнет. И у него один есть в роте, ефрейтор, кажется. Этот просто убийца! Я точно знаю. У него нож. Такой жуткий. Старинный какой-то, испанский, что ли…

— Да, да. Сурков его посылает, когда надо кого-то устранить. Я просто очень боялся! Готов искупить.

— Искупишь, — сурово пообещал я. — Машину исправили?

— Непременно! — оживился мерзавец. — Все готово!

Негодяй вновь потерял дар речи. Нечаянно проговорился.

Конечно, он уже успел объяснить Суркову, что вышла накладка. И договорились на сегодня. В глухом месте на дороге невдалеке от стройбата машину встретит засада в том же составе.

Выяснив все это, я сказал беспощадным тоном:

— В этот рейс поедем втроем. Я за водителя. Ты как экспедитор. И мой помощник. Он будет в кузове. При попытке ограбления банду мы возьмем. Когда остановят, ты выйдешь из машины, скажешь что-то вроде: ребята, обстановка изменилась. Понял? Ты должен их как-то ошарашить. А дальше уже наше дело.

— Могут убить? Могут. А как ты хотел вину искупить? Ты шофера на смерть отправлял! Думал об этом, пакость?

— Я… Это Сурков, он меня запугал. Я боялся за своих, за семью…

И где-то без четверти девять мы выехали. Кузов был крытый, и Кудрявцев удобно замаскировался под брезентом на мешках с мукой и сахаром. Груз на самом деле очень ценный, целое состояние по текущему времени.

Я и завбазой уселись в кабину. Поехали. «Зисок» был не новый, но в целом бежал бодренько.

Проехали по сумеречным улицам, я включил фары. Темнело быстро. Выехали за окраину.

Говорить с ним мне было противно, но что делать.

— Вон там… батальон. Расположение, — завбаз указал вправо.

В свете фар замелькали сосновые стволы. Глухо. Никого вокруг.

И вдруг в этом свете возникла рослая фигура в полувоенном: ватник, галифе, сапоги. Без шапки. Рослый энергично замахал руками: стой!

Я с силой нажал педали сцепления и тормоза. Механические тормоза лязгнули, заскрипели. ЗИС встал. Я перевел рычаг КПП в нейтраль.

Глава 17

— Иди, — толкнул я локтем еле живого от страха интенданта.

Он слепым движением нашарил ручку, открыл дверцу. Таким же лунатиком начал выбираться из кабины.

— Э, — сказал он грубым, хриплым голосом. — Семеныч, ты чего? Сам, что ли, товар привез?

— Да… — замороженным языком проговорил тот.

— Тем лучше! — хохотнул грабитель и махнул рукой: — Ребята, айда! Груз сам приехал. Налетай!

Из-за деревьев показались еще трое примерно в таком же одеянии, что и первый. Огнестрела у них как будто не было. С водителем надеялись справиться холодным оружием. Четверо на одного.

— Семеныч, — окликнул первый. — Ты чо встал-то? Ежа проглотил?

И я, не мешкая, выпрыгнул из кабины. «Вальтер» уже в руке. Сзади услышал шорох — Кудрявцев тоже не зевал.

— Это ты сейчас пулю проглотишь. Руки вверх! Милиция! — велел я.

Конечно, про милицию было сказано сознательно.

Все четверо онемели и застыли. Верней, пятеро. Завсклад тоже.

— Руки вверх! — повторил Кудрявцев с правой стороны машины.

Память Соколова в одну секунду вернула мне лето сорок четвертого года. Ликвидацию группы немцев, пробивавшихся из окружения после разгрома в операции «Багратион».

Там тоже был лес. И немцы — оборванцы похлеще этих гопников. Только их было больше и перли они напролом, отчаянно, пан или пропал. Мы, сотрудники СМЕРШ Третьего Белорусского фронта участвовали в облаве вместе с полком НКВД, и здесь уж никакой оперативной игры, самый настоящий армейский бой. Там я оказался легко ранен, заработал красную нашивку на китель. А здесь что будет?

Между прочим, мотор ЗИСа был не выключен, грузовик фырчал и мелко трясся. И пространство в свете фар казалось сценой.

— Продал? — вдруг злобно выкрикнул один из трех статистов. — Продал, с-сука⁈

И так мгновенно выхватил наган, что я даже изумился. Конечно, я был наготове, но Кудрявцев успел раньше. ТТ в его руках дважды гулко бахнул и сверкнул огнем.

Не знаю, куда целил старлей, но владелец нагана как стоял, так мешком и осел наземь, и сразу ясно было, что он убит наповал.

— Засада! — взвизгнул один из двух уцелевших и дал деру. Второй дернулся, запнулся — видать, его отчаянно разрывало: что делать⁈

И страх победил. Налетчик рванул в другую сторону от первого. А здоровенный детина вдруг зарычал как-то по-звериному и рванул на Семеныча.

Тут оплошал Кудрявцев, почему-то промедлив с выстрелом, зато успел я. Тоже дуплет из «Вальтера» — строго по ногам. Одна пуля точно пробила правое бедро, вторая вроде бы задела, но вскользь. А в правой руке у этого гада мелькнуло лезвие.

— Беги! — отчаянно вскричал Кудрявцев. — Беги, дурак!

И спустя секунду вновь грохнул выстрел из ТТ.

Но разъяренный бандит успел сделать смертельный выпад. Лезвие ножа воткнулось в грудь остолбеневшего завсклада.

Еще выстрел — и убийца рухнул. Вернее, рухнули оба. И убийца, и убитый.

В том, что завсклад убит, я не сомневался. Тело еще дергалось в агонии, но все было кончено.

Кудрявцев ошеломленно смотрел на трупы. Потом взглянул на меня:

— Товарищ майор… Я не хотел! Черт знает, как это вышло. Вроде бы по конечностям стрелял…

— Ладно! Не стоит никогда морочить себя тем, что не сбылось. Исходи только из того, что есть.

Я нагнулся к телу Семеныча, окончательно расставшемуся с жизнью. Тот самый испанский стилет, про который он говорил! Похоже на правду. Сказал — и получил. И похоже на уже знакомую картину.

Так я и докладывал назавтра на совещании у Лагунова:

— Не знаю, что скажет экспертиза, но я уверен, что именно этим кинжалом был убит Христофоров. И что ликвидированный нами тип был сам штатный ликвидатор бандподполья. Киллер, иначе говоря.

— То есть? — переспросил полковник. Покровский тоже сдвинул брови в непонимании.

— То есть «убийца» по-английски, — я усмехнулся. — Я же американский агент.

— Тоже верно, — согласился Лагунов. — Осваиваешь английский?

— Так я еще в Германии неплохо научился. Американцев и англичан отличу по произношению.

Это правда. Здесь во мне сплелись века двадцатый и двадцать первый. И в академии ФСБ не успокоились, пока не дотянули наш английский до уровня «уверенный пользователь», и Соколов в Германии зря время не терял, практикой выучился сносно болтать на бытовом уровне.

— Очень хорошо. Ну что ж, подведем итоги! Слушаем, Соколов.

— Конечно, я нарочно крикнул про милицию. И не стал догонять тех двух. Теперь попробуем представить себя на месте Суркова…

Тут Покровский не преминул вставить свои пять копеек:

— Ты уверен, что это нападение с ведома Суркова? А если это просто их бандитская артель на четверых?

— Да вряд ли, товарищ подполковник. Во-первых, сам покойник признался…

— Покойник — это завбазой? — перебил Лагунов.

— Да. Он сказал, что все с ведома комроты. Но во-вторых, предположим, что соврал. Хотя это почти нереально. Но допустим. Что это меняет? Только в сторону упрощения. Те двое затаятся. Или постараются сбежать… Но посудите сами, в это не верится. Поэтому рассматриваем версию: те двое прибежали к Суркову, доложили, что попали в милицейскую засаду. Пока на трупах нет никаких примет, но он же понимает, что в милиции не дураки, там быстро поймут: нападавшие, скорее всего, были из военно-строительного батальона. Следовательно, он прикажет им исчезнуть, а от возможного следствия будет отбиваться малой кровью. Да, мол, недосмотрел, недоучел… Кстати говоря, он должен будет официально заявить комбату о дезертирстве этих четверых. По крайней мере, о самовольной отлучке.

— Должен! — перебил Покровский. — Должен — не значит сделает.

— Вот это и проследим, — вмешался полковник. — Будет заявлено о дезертирстве, или нет. Если нет — значит, и Проценко в деле.

— Да сто процентов, товарищ полковник! — убежденно заявил Покровский. — Чтоб этот жулик не знал? Да я уверен!

— Твоя уверенность — не доказательство, — сухо отметил Лагунов. — Вернее, наша. Потому что я с тобой согласен. Ну да ладно! Пока это второстепенно. Сейчас нам даже выгодно их не шевелить. Пусть думают, что милиция на месте топчется… Что, Соколов? — спросил он, заметив мою легкую гримасу.

— Боюсь, товарищ полковник, что у них и в милиции свои «кроты» могут быть.

— Теоретически возможно, — спокойно согласился Лагунов. — Но не надо бояться неприятностей, которых еще нет. Придут — подумаем, бояться или нет. А пока время для решений у нас есть. Прошу внимания, товарищи офицеры! Вот что я намерен вам доложить.

И чуть усмехнулся, давая понять свое к нам начальственное расположение. Мы, конечно, выразили на лицах почтительное внимание.

И полковник поведал нам, что лично пообщался в недрах Обкома и Горкома ВКП (б) с несколькими высокопоставленными партийцами, недавними подпольщиками здесь, в Пскове и окрестностях (Псковская и Великолукская области были созданы лишь после освобождения, в 1944 году, а до того территории входили в Ленинградскую область). Разговор, по словам начальника, был «самый доверительный, конфиденциальный». Говорили о Маслове как о члене подпольной организации. Отзывы, естественно, разные, но общее резюме таково: действовал дельно, толково. Хладнокровно. Был полезен. Но…

Вот это «но» партийцы ощущали, а выразить могли с трудом. По роду занятий они, конечно, обязаны были разбираться в людях. Однако, быть профессиональными психологами у них просто не было времени. Так вот: они чуяли в Маслове нечто не то. Некую отстраненность, что ли. Замкнутость.

Один из собеседников, секретарь Горкома, прямо-таки разволновался, когда начальник Управления поднял эту тему. Взяло за живое.

— Слушай, Николай Михайлович! — воскликнул он.

— Ты точно в корень целишь… У вас что, возникли основания для подозрений?

Зная секретаря, Лагунов мог позволить себе так пошутить. Но тот не улыбнулся. Зацепило крепко. Он помолчал, отсутствующим взором глядя в крышку стола — словно смотрел в не столь уж давнее прошлое.

— Ты знаешь, — наконец, ответил секретарь задумчиво, — я ведь с ним, с Масловым, больше года близко проработал. И вроде бы лучше не бывает. Исполнительный, находчивый, инициативный. Ну, образование, интеллигент, это понятно… Иной раз бывало, так смекнуть мог, так подсказать — ну любо-дорого. А вот поди ж ты: весь этот год с лишним я все время думал — свой или провокатор? Продаст или нет? Все время!

Он вообще был бесстрастен во время этой беседы. В отличие от секретаря, которого всколыхнуло не по-детски.

— Да черт его знает! — воскликнул он. — Спроси что-нибудь полегче. Одно только чувство, и ничего больше. Вот все нутро так и ноет против него! Я даже себя корил: может, это пережитки? Я ж от сохи, все предки на сто рядов — деревня. Так от интеллигента меня и корежит? Так ведь мало ли я их встречал, а такого не было… Нет, тут что-то не то. А что — не знаю. Год прошел, никаких нареканий к Маслову. Все делал отлично. Знаешь, я бы сказал, что образцовый подпольщик! Так он во все вникал, так старался. Труса не праздновал… Нет, почему ты все-таки спросил? Я же понимаю, просто так не спросишь!

— Ты же наши правила знаешь. Все правильно, зря спрашивать не стану. Объяснять тоже. Придет время, поделюсь по дружбе. А сейчас еще одно пойми…

— Вот где-то так и поговорили, — сказал Лагунов. — Это одна сторона дела. Теперь другая: наружное наблюдение. Зафиксирован контакт Маслова со Щетининым. На квартире у последнего. Содержание разговора неизвестно, но факт есть. Теперь по сумме сведений давайте обсудим ход действий.

Обсуждали долго. Все-таки разведка и контрразведка — очень странный сплав научного мышления, жесткости, отваги и актерского мастерства. Если по-настоящему, чтобы эффект был — только так, все вместе…

По наружному наблюдению я не великий спец, но базой владею. Поэтому заранее прошелся близ редакции газеты «Псковская правда», определил, что напротив располагается чайная, в окна которой хорошо видно здание редакции. Мы с одним из «топтунов», совсем молодым пареньком, взяв по стакану мутного плохого чая, не без боя захватили место у окна, слегка поцапавшись и даже потолкавшись с обитателями. Коллега очень неплохо сыграл приблатненного, свободно сыпал «феней» и даже пообещал одному особо ершистому пьянчуге «перо в бок», после чего тот немедля стушевался.

Чайная только называлась чайной — на самом деле тут безбрежно пили горькую. Хоть из-под полы, формально-то запрещено, но по факту… Можно, впрочем, и администрацию понять — на одних чае-бубликах, да хоть бы на яичнице с колбасой план сделать трудно. А принесет народ с собой, поддаст — здесь уж такой аппетит, что не жевано летит. Жрут сверх нормы, деньга если не рекой, то ручейком течет. Ну, разумеется, негласно наливали, уже помимо государевой казны, в свой карман.

Верховодила тут буфетчица — тетка немолодая, мощная, каких называют «бой-баба». Властно распоряжалась двумя угрюмыми мужиками-подсобниками, бывшими за грузчиков, уборщиков и охранников. Все ее приказы выполнялись мгновенно и беспрекословно, при том, что роняла она их свысока, даже с презрением, что ли, сознавая свое превосходство над ними, да и над всей местной публикой.

— Ч-чего? В долг? В какой тебе долг, поганцу? У тебя как у латыша — хрен, да душа! Чем рассчитаешься? Душой? Так я ж тебе не сатана. Душа твоя помойная мне даром не нужна. Хреном⁈ Сам дергай до посинения! Все, пошел! Свободен! Только за наличные!

— Во, сволочь какая старая, — удивился мой юный сослуживец. — Вот бы их тут всех за одно место взять! Да по ним тут статья 128 плачет! — продемонстрировал он знание УК РСФСР.

— Эх, брат, — умудренно вздохнул я. — Это милиции дело. А она наверняка сквозь пальцы смотрит.

— Ну, во-первых, доход в казну отсюда немалый. Я так думаю. А какими правдами-неправдами, на это можно и закрыть глаза. А во-вторых, эта мадам их осведомитель. Это уж на все сто, можешь быть уверен. И стучит она по высшему разряду. Тоже не сомневаюсь.

Молодой чекист умолк, пытаясь объять разумом сложность жизни. На лице выразилось недоумение.

— И то верно, — он посмотрел в окно и глотнул дрянного чаю.

Для конспирации мы делали вид, что подливаем в чай нечто спиртное — да, должна получиться гадость, но в те годы какой только пакости люди не пили! Технический спирт, политуру, самогон… И разговоры мы вели, подражая хмельным. В этом деле молодой коллега вновь проявил очевидные актерские способности. Прямо талант!

Засмеявшись, я пригнулся к нему, едва слышно произнес:

— А неплохо у тебя получается пьяного изображать. И вообще ты артист хороший.

Я отметил, что при этом он не ослаблял внимания. Но вот в очередной раз глотнул чайной гадости — и вдруг едва не поперхнулся.

Я бросил беглый взгляд в окно. От дверей редакции удалялся франтоватый мужчина в сером драповом пальто с поднятым воротником, в низко надвинутой кепке. Изящное шелковое кашне, отглаженные брюки, новенькие штиблеты дополняли пижонский облик. И это при том, что идущий был коренаст, широкоплеч и шагал по-спортивному пружинисто.

— Отдыхать, — я улыбнулся. — Спасибо, брат, помог от души. На отлично! Звать-то тебя как?

После чадной, вонючей забегаловки весенний воздух показался глотком амброзии. Я вдохнул поглубже, на миг испытал прилив немотивированной радости. Весна! Скоро первая годовщина Победы!

Журналист далеко от меня уйти не успел, я быстро нагнал его. И произнес приветливо:

Он даже не обернулся. Продолжал шагать столь же неторопливо. Выдержка отменная. И, наконец, ответил:

— Вот и познакомились. А вы, никак, меня избегали?

— Нет, отчего же, — усмехнулся он. — Просто всему свое время.

— Ну, по правде сказать, вы свое время разбазариваете, — жестко сказал я. — Конечно, хорошо, что сумели создать организацию. Но последнее-то время у вас провал за провалом! И ГБ наседает вам на хвост, уж я-то вижу это изнутри, поверьте мне. И скажите спасибо, что мне удается им отводить глаза. Но бесконечно я это делать просто не смогу, при всем желании. Полагаю, вы это хорошо понимаете.

Все это он и я говорили вполголоса и на ходу, прерываясь, когда кто-либо из прохожих оказывался рядом.

— Павел Николаевич, не корчите из себя младенца, — поморщился я. — Вы потеряли группу Барона. А вчера идиоты из роты Суркова пытались ограбить грузовую машину и попали в милицейскую засаду. Значит, их целенаправленно сдали. Правда, скорее всего, тот завсклад, которого убили. Но не надейтесь, что нить на нем оборвана. На самого Суркова обязательно выйдут, это вопрос дней. Да, этим милиция занимается, но у нас уже стойку сделали.

— У нас, у нас. Я сотрудник МГБ, на минуточку. Забыли?

— Вот так. И не кто-нибудь, а старший офицер. Картину знаю. А вот по-настоящему у нас, то есть у нас с вами — так вот, у нас дела тревожные. Хотя не безнадежные.

— У вас есть сведения, заслуживающие внимания?

— Есть. Готов сообщить завтра-послезавтра. А пока я требую… Слышите, Павел Николаевич? Требую категорически: прекратить всякую активность. Малейшую! Попросту замереть. А если кто будет шевелиться, значит, вышел из-под контроля и подлежит устранению. Дело слишком серьезное, сорвать его нельзя. Помните: вы уже в структуре ЦРГ. Все! Вы этого хотели? Хотели. Вот и получили! Теперь забудьте всякое ваше рукоделие. Действуем только по указаниям Центра.

Я говорил жестко, напористо, хотя и чуть слышно. Но он-то все слышал.

Тактику напора я избрал сознательно. Маслова надо было ставить в жесткие условия. При этом я практически не верил в то, что он хоть как-то взбрыкнет. А попробует — найду, как укротить.

Впрочем, он и не подумал. Помолчал. И мы так безмолвно прошагали с десяток шагов.

— Хорошо, — наконец, вымолвил он. — Тогда давайте встретимся послезавтра. Значит, обещаете новые сведения?

— Гарантирую, — сказал я. — А от вас жду режима тишины. Дисциплина должна быть железная.

И мы договорились о встрече на послезавтра. Адрес мне был незнаком.

В целом я остался доволен, хотя и чувствовал постоянное напряжение Маслова. И его закрытость. Ну, да ведь у меня и служба такая: раскрывать закрытое…

Следующее утро началось с того, что я доложил о результатах Лагунову. Полковник слушал меня очень внимательно, каждое слово схватывал на лету. Однако я видел, что он озабочен, успевает размышлять о своем.

— Значит, так… — проговорил он задумчиво, когда я доклад закончил. — Ну что ж. А теперь у меня к тебе сообщение. Сюрприз, можно сказать.

Глава 18

Я тоже молчал. Во-первых, перебивать начальство ни к чему, а во-вторых, я стремительно размышлял по ходу этой паузы.

Лагунов чем-то сильно озабочен. Он знает то, чего еще не знаю я. Ладно. Должен сказать. А не скажет — буду соображать, что к чему. Но скажет, я уверен!

И не ошибся. Полковник прервал безмолвие, взгляд его ожил:

И он почти неуловимо вскинул взгляд — но мне хватило, чтобы уловить: информация притекла сверху. То есть с Лубянки. А состояла она в следующем: очень вероятно, что в Псков заброшен «настоящий американец». Реальный агент ЦРГ.

— То есть, у меня появился конкурент? — немного пошутил я. Но полковнику было не до шуток:

— Конкурент! Ты что, купец? Торговлей занимаешься? Конкурент… Враг это! Матерый, опытный. И беспощадный. Ты попадаешь в зону риска. Ты это понимаешь⁈

От слов полковника ожило военное прошлое Соколова. Я уже к этому привык: картины его памяти стали моими, хотя и чуть более далекими, туманными. Но совершенно неоспоримыми: все это было, было и было!

— Так ведь не привыкать, товарищ полковник. Я с сорок первого года по лезвию бритвы хожу. Это мое нормальное состояние. Работа. В таких передрягах бывал — ни в сказке сказать, ни пером описать!

— Здесь специфика другая, — хмуро сказал Лагунов. — Сплошная неизвестность. И кто враг, кто друг — поди разбери. Оборотень на оборотне.

Я не стал говорить, что мне доводилось много раз встречаться с этой нечистью. Спросил другое:

Тут полковник разоткровенничался. Он получил совершенно секретную информацию из Москвы: что в Псков с высокой вероятностью заброшен агент в расчете на уже готовую сеть резидентуры. И это пока все, что известно даже на Лубянке. Больше ничего!

— Понимаешь? А что, если этот Маслов темнит, а в самом деле он уже вышел на контакт с американцами, и знает, кого примерно ждать? Кстати, он в конце прошлого года в Москве был в командировке. Мог выйти на контакт с посольством? Мог. Да хоть бы и без посольства. С корреспондентом каким-нибудь американским? В Доме журналистов. Да запросто!

— Теоретически да, — осторожно сказал я. — Но практически? Если что, они бы меня давно раскусили. И Маслов и Щетинин ну никак не дураки! То есть при таком раскладе давно бы мне пора того… Плыть утюгом по реке Великой. Да и просто поверили они, убедились! Ну я же вижу, товарищ полковник. Опыт! Опыт говорит мне, что я на верном пути. А вообще, насчет этого янки информация достоверная?

— Товарищ полковник, тогда тем более надо нам спешить! Надо выманить все подполье Маслова как можно скорей. В Москве тоже ведь это осознают, надеюсь?

— Верно надеешься, — он усмехнулся. — И даже как-то слишком.

Он малость помолчал — видимо, соображая, что можно говорить подчиненному, что лучше не говорить. Решил так:

— Там очень быстро схватились за идею выдать тебя за агента США. Чересчур быстро.

Я чувствовал, что ему не очень хочется договаривать. Из соображений субординации. Критиковать руководство при подчиненных нельзя. Поэтому он ограничился словами:

Вряд ли Лубянка так мгновенно отреагировала бы на предложение областного УМГБ. Высокое начальство вообще не больно-то любит «инициативу с мест». Правда, здесь особый случай: ситуация острая, требующая стремительного разрешения. И на месте это, конечно, виднее, чем из Москвы. Но все равно очень резво. Так не должно быть.

Эта мысль родилась во мне вспышкой. Я вида не подал, но логику включил.

Но тут полковник решил, наконец, свернуть от отвлеченных материй к конкретике.

— Короче, вот, — объявил он. — Смотри. Получено сегодня секретной почтой из Москвы. Сообщить могу только тебе. Даже заместителям не имею права показать.

И вынул из ящика стола две бумаги. Одну сопроводительную, а другую — собственно оперативный материал.

Прочтя обе, я испытал сложное чувство. Восторг? Азарт? Предчувствие близкой развязки? Да можно сказать, все это вместе.

Главный документ был на английском. Я вопросительно посмотрел на Лагунова, и он меня понял:

— Абсолютно натурально. Бумага американская, произведена в США. Хоть химический анализ делай. Печатная машинка оттуда же, «Ремингтон». Никакой подделки! Хотя и подделка, — он ухмыльнулся.

Текст, напечатанный по-английски в типично американском стиле, подтверждал мою принадлежность к ЦРГ и самые весомые полномочия. Разумеется, никаких подписей и печатей. Но добротная, генеральской фактуры бумага с водяными знаками выглядела более, чем убедительно.

— Тут важно, чтобы кто-то у них владел английским на уровне, — поразмыслил вслух я.

— Маслов должен, — спокойно сказал полковник. — Он мужик с головой, что уж там говорить. Да и вообще. Захотят — прочтут.

Так вот, содержание. В тексте со злой насмешкой говорилось, что США прекрасно знают о целой «декаде праздников» в СССР: Пасха, день рождения Ленина и Первое мая. И намерены помочь советскому народу отметить их. Особенно Первомай… В целом иносказание было полностью соблюдено, формально не придраться ни к чему. Но в фальшиво-льстивом тоне поздравлений и фразе «праздничный фейерверк» можно было угадать то, что хочется угадать. Видно было, что над текстом работали интеллектуалы.

— Значит, — в раздумье сказал я, — задача: поднять все силы бандподполья, быть готовыми к выступлению по первому сигналу. И дать этот сигнал. И в этот момент нам надо всю ораву взять.

— Так, — согласился Лагунов. — Представляешь, какая это задача⁈ Тебе надо выявить все точки их концентрации. Успеть. А времени у нас — неделя.

Других вариантов у меня просто не было. Сделать — и точка. Не сделать — расписаться в профнепригодности. И кто знает, возможно, распрощаться со службой в МГБ. Как минимум — простым опером отправиться на западную Украину, отлавливать членов УПА и ОУН.

Война с бандеровской нечистью меня не страшила. Горько было не оправдать доверия. Я прекрасно сознавал, какой тяжкий груз лег мне на плечи. И я должен его вывезти. И баста! Я же не просто так угораздил в эту эпоху, стал майором Соколовым. Значит, на меня возложена особая миссия. И от меня зависит, либо я выполню ее, либо окажусь бесполезен в этом мире.

Сознавая это, я параллельно осмысливал разговор с полковником. Значит, слишком быстрая реакция Лубянки на местные предложения… Просто так это быть не могло. Какая-то загадка тут есть.

Все это было в кабинете, со стаканом чая, карандашом и блокнотом. Голова — главное оружие чекиста, я не устану это повторять в том числе самому себе. И сейчас так сказал. И убедился в правоте этих слов.

Как всегда, решение пришло озарением. Думал, думал — и осенило. Вспышкой. Я аж замер на секунду. Торопливо глотнул чаю. И начал перепахивать догадку логическим анализом.

Мысль вот какая: здесь, в Пскове, должен инкогнито действовать сотрудник Лубянки. Независимо от областного УМГБ. Дублер. Он поставляет информацию напрямую в Москву. Очевидно, эта информация в основном совпадает с нашей, потому Москва так стремительно поддерживает наши действия.

Догадка-то верная. Но поди догадайся, кто он, этот человек-загадка! Как это сделать? Как? Как⁈

Вопрос стучал в голове кувалдой. Я остановился, глядя в окно.

Как? Да очень просто. Проще некуда! Он сам должен выйти на меня. Именно на меня, а не на Управление! Этот человек должен прекрасно знать, что я ключевое лицо в этом расследовании. И что операция выходит на финишную прямую. Без меня ему, судя по всему, не обойтись. А соблюдать конспирацию даже от местных чекистов строжайше требуется по инструкции.

Без имен, без всяких лишних слов. Разговор профи.

Вера была единственным человеком за пределами УМГБ, кому я дал свой служебный номер.

Она говорила торопливо, и фоном я слышал отдаленные голоса, даже смех: видимо, говорила она с работы.

Так я и сделал. С текущими делами разобрался и без пяти семь был у знакомого дома.

Что меня в Вере Шаталовой восхищало — она всегда выглядела безупречно. Никаких тапочек, халатов, лохматой головы. Всегда туфельки, платье, прическа. Теперь еще и брошка изящная, явно какая-то зарубежная. Женщина всегда на стиле.

— Прошу, — улыбнулась она, и я отметил, что настроение у нее приподнятое.

Прямо победная такая интонация. Какой-то сюрприз приготовила, это точно.

Ну как — знакомую? Где-то видел. Точно! Но где⁈

То есть, конечно, видел Соколов. Все та же память, как через чуть дымчатое стекло.

Девушка смотрела на меня с веселым прищуром, как бы намекая: ну что, узнал?

Октябрь сорок первого. Школа диверсантов. Не все же дни и ночи напролет нам стрелять, маскироваться, изучать минно-взрывное дело и свойства ядов. Делу, конечно, время, но ведь и потехе час. Были и соревнования, и самодеятельность, и танцы — наши начальники прекрасно понимали, что молодежи нужно повеселиться. А курсанты были как ребята, так и девушки, и молодость есть молодость.

Так вот, октябрь. Концерт собственными силами. Дуэт баянистов, песни, лихая пляска под баян. Стихи. Молодой человек прочел «Во весь голос» Маяковского. Девушка — монолог Татьяны из «Евгения Онегина»…

Вот эта самая девушка сейчас и улыбалась мне.

Конечно, сильно повзрослевшая. Военные годы — считай один за два. Да еще в таком ремесле, как наше.

— Здравствуйте! — сказала она. — Немного изменились с тех пор.

— С сорок первого? — я присел к столу. — Пожалуй.

— Это и есть Ольга, — сообщила Вера. — Соседка. Артистка.

Последнее слово она произнесла с особым смыслом.

Вера почти сияла. Привыкшая скрываться и таиться, она и сейчас старалась быть сдержанной, но радость пробивалась сквозь привычную маску.

И все это сложилось для меня в ясную картину.

Ольга — она и есть тот самый сотрудник Лубянки, действующий в Пскове независимо от местного Управления. Актриса местного масштаба — отличное прикрытие для девушки, обладающей явным сценическим талантом. И, конечно, профессиональной подготовкой. Работая под этим прикрытием, она, не сомневаюсь, сумела глубоко вникнуть в тему. И сейчас должна выдать нечто ключевое.

А что касается Веры, я тут же смекнул: Ольга открылась ей. Работа в Брянском подполье подтвердилась. Думаю, Ольга вообще была в том уверена, именно потому и подселилась к Вере, не раскрываясь до поры-до времени. А теперь, видно, доказательства нашлись.

— Простите, я не помню вашу фамилию, — сказал я. — Вот как вы «Онегина» со сцены читали — это помню. Талант.

— Присутствует, — не стала отрекаться она. — Нас ведь еще там, в школе, готовили в нелегалы. Легендировали персонально. Меня сразу под актрису начали тренировать. Я и в театре занималась, было дело. А фамилия моя — Никитина. Капитан Никитина.

— Будем считать, заново познакомились, — сказал я. — Майор Соколов.

По ходу выяснилось, что капитан Никитина вела поиск параллельно с УМГБ, придя примерно к таким же выводам. С интересными деталями, конечно. Ей удалось выяснить то, к чему мы подбирались, но не знали.

— Стройбат весь прогнил насквозь, — заявила она. — Там исправлять нечего. Надо расформировывать и создавать новый.

— Вплоть до комбата? Подполковника Проценко.

— Вплоть. Но он ничего не решает. Жадный и слабовольный. Попал на удочку к Суркову, который все там подмял под себя. Замполит там просто дурак. Ничего у себя перед носом не видит. А вот этот Сурков на самом деле страшный тип. Ничего человеческого. И конечно, никакой он не Сурков.

Бывший полицай, рьяный прислужник гитлеровцев, убийца и палач, когда увидел близкий час расплаты, заметался. Сумел как-то вывернуться, спрятаться, сделать поддельные документы офицера инженерных войск. И дальше — найти тогда еще майора Проценко, человека шаткого, падкого на лесть, деньги, блага земные. Матерому бандиту не составило труда купить безвольного Проценко, легализоваться, а дальше взяться за поиск нового хозяина. Гитлер сгорел, зато есть Трумен. Можно служить и ему.

Ну и при таких мотивах понятно, что безжалостный палач Сурков и «либералы» Маслов и Щетинин не могли пройти мимо друг друга. Так оно и вышло. Порочный круг сомкнулся.

Никитина рассказывала, а я стремительно соображал. Вот, значит, как. Логично! Триада. Маслов и Щетинин — мозговой центр группировки, Сурков — силовая структура. Именно его и того гада с испанским стилетом до умопомрачения боятся остальные. Знают, что если провинятся, то пощады не будет.

И наоборот, Сурков, способный держать в стальной рукавице всю «бригаду», понимает, что без журналиста и служащего Горкомхоза он один не потянет. Без их ума, хитрости и предусмотрительности. На это у него мозгов вполне хватило. При всей сволочной сущности этого гада, назвать его дураком никак было нельзя.

— Ладно, — сказал я. — С этим ясно. Но почему там, — я указал взглядом вверх, разумея МГБ, — решили действовать параллельно? Помимо областного Управления.

Конечно, я догадывался, каков будет ответ. Догадка подтвердилась:

— Честно скажу! Там опасались, что в Управлении есть утечка. Что во главе всего стоит какой-нибудь сотрудник. Но не подтвердилось. Теперь я могу выходить из тени. На днях из Москвы должны позвонить полковнику Лагунову. И я пойду к нему с докладом.

— Но до того вы решили поговорить со мной? Отдельно.

— Все правильно, — кивнула она. — До того нам надо решить один вопрос.

Вновь я стремительно прогнал расклады в голове: Никитина уже нащупала нить. И тянуть за нее надо прямо сейчас. Даже чуть позже будет поздно.

Ну, дальше шутки в сторону. Ольга заговорила всерьез. Она отлично проработала тему. Ну и…

И она, конечно, о том умолчала, но я-то понял, что без Москвы, без ее аналитики и комбинаторики здесь не обошлось. Капитан Никитина — всего лишь острие копья. А кто держит все это под контролем, в чьих руках нити комбинации — ну, об этом мне думать нечего. Надо работать.

Никитина сообщила, что «американец» прибыл на днях. Под видом демобилизованного офицера. Остановился на частной квартире.

— И только нам двоим, — сказала она. — Иначе можем спугнуть.

— Нет, — резко сказала Ольга. — Вдвоем мы сможем изобразить парочку. Очень натурально. А третий лишний. Этот тип, он очень опытный. Может заподозрить. И брать его нужно стремительно.

— Фактор внезапности, — согласился я. — Оружие у вас есть?

— Конечно, — сказала Никитина. — Но надо бы обойтись без него.

— Тоже верно, — усмехнулся я. — Задачка! Далеко он расположился?

И мы под ручку, фланирующим шагом, весело переговариваясь, прошлись по улице, вошли в подворотню… Ни дать, ни взять, влюбленные.

— Да нет! Как раз неплохо. Это я вам как актриса говорю, — ответила она с беззаботным лицом. — Нам налево. Вот сюда.

Мы вошли в старинный, с сыровато-прохладным запахом подъезд. Поднялись на второй этаж, в полутемный коридор.

— По коридору третья дверь налево, — шепнула Ольга. — Должен дома быть.

Дошли, остановились. Глянули друг на друга. Ольга сделала выразительный взгляд: стучи!

Я деликатно стукнул в хлипковатую фанерную поверхность.

Дверь отворилась медленно и так бесшумно, точно за ней было привидение.

Глава 19

Конечно, никаких призраков за дверью не оказалось.

Там стоял молодой мужчина лет тридцати. Ничем не примечательный. Весь такой средний. Увидел — и тут же забыл.

Мне не хотелось говорить ему «здравствуйте», потому я сухо обронил:

— Мы пройдем, — и шагнул вперед, оттолкнув этого типа. Ольга вошла за мной.

Старт явно за нами, но это еще ничего не значит.

— Что это за вторжение? — спросил он спокойно, но слишком церемонно. У рядового офицера-фронтовика реакция, бесспорно, была бы другая.

— Это значит конец игры, мистер. Ваша карта бита. Собирайтесь.

Он сделал крохотную паузу перед тем, как сказать:

— Мне удостоверение предъявить? Собирайтесь, сказано. Пора в путь-дорогу. В Сибирь или на Колыму. Пошпионили, и хватит. Теперь надо поработать. Рабочих рук у нас не хватает.

Разумеется, я нарочно предпринял такой напор. Надо по максимуму сбить с толку, ударить по нервам, заставить дрогнуть. Я отслеживал его реакции очень зорко.

Реакций не было. В незврачном лице ничего не дрогнуло. А ответ был такой:

— Конечно, — сказал я. — У меня и справка есть.

Помимо прочего, я старался сыграть наивного лопуха из начинающих, чтобы спровоцировать объект на агрессию. Что сейчас происходит у него в мозгах — неведомо, но мне надо сделать все, чтобы он бросился на меня.

Черт, неужели раскрыли… Похоже на то. Что делать? Сдаться? Нет! Играть роль по легенде? Но они потащат в Управление, а оттуда не вырваться… Нет! Нет! Почему вообще они здесь⁈ Это же не просто так, это не может быть случайностью? Нет. Но что, их только двое? И больше никого⁈

Мне надо было загнать его мозги в неразрешимую задачу и толкнуть на ложный путь. Конечно, он был опытный, разумный агент и ни мимическими, ни жестовыми реакциями себя не выдал. Но я фиксировал выражение его глаз, видел их напряженный взгляд — мысль бешено работала, искала выход.

Я уже не сомневался, что мы накрыли того, кого надо. Теперь главное — подсказать ему обманный выход из ситуации. Нас всего двое, опыта мало, надо кончить обоих и залечь на дно. Вот он, выход! Надо, чтобы он решил именно так.

Как мне это просигналить Ольге? Поймет ли она меня?

Мысль сверкнула молнией, но не успела воплотиться. В другую молнию вдруг превратился противник.

Непостижимо ни уму, ни глазам — нож возник как по колдовству. И этот гад с невероятной легкостью и ловкостью сделал резкий выпад в мою сторону.

Не будь у меня реакции диверсанта– сидеть бы мне на клинке. Но я увернулся. Лезвие словно скользнуло по руке. А в целом фехтовальный выпад повалился.

Ольга не потеряла ни секунды. Она рывком сдернула скатерть со стола, бросила на врага — прямо тореадор. Агент успел махнуть ножом, но в скатерти запутался, отшвырнул ее…

А я уже сделал борцовский бросок — проход в ноги. Внезапно для противника. Но вязать ему ноги не стал — он мог легко сверху ударить меня ножом. И финита ля комедия. Нет, я концентрированно бил плечом в бедро, чтобы свалить с ног. И сбил.

Оба мы полетели на пол. Но он в позиции худшей, а я в лучшей. Правда, нож он не выронил. Так что, в общем, схватка на равных.

Мне все время надо было владеть инициативой. Прежде всего — блокировать его правую руку с ножом. И тут мне повезло. Он упал на правый бок, на секунды исключив правую руку из борьбы. И я мгновенно взял его левую руку в захват — прием «одиночный нельсон».

Теперь у меня было настоящее преимущество. Я навалился на противника, не давал ему встать, заблокировав обе руки: правая прижата к полу весом двух тел, а левая обезоружена «нельсоном».

— Я же сказал, — угрожающе прошипел я, — аллес капут! Сдавайтесь!

Затылком он ударил меня в лицо. Ладно, амплитуда небольшая, хотя он постарался мотнуть головой как можно сильней. Искры из глаз брызнули, что есть, то есть. И каблуком ботинка он постарался лягнуть меня в левую голень.

Но это я предугадал, вмиг поджав левую ногу. Удар пришелся в пустоту. А я сильнее сжал захват:

В этой свирепой схватке я не сразу смекнул: а где Ольга, что с ней? И вспомнив, зыркнул краем глаза — очень бледная, она вцепилась правой рукой в левую, из предплечья которой хлещет алая артериальная кровь.

Злость полыхнула вспышкой. Как я извернулся — убей, не знаю. Все же физически я был мощнее.

И вот уже «двойной нельсон». Обе руки пропущены под мышками противника, обе ладони у него на шее. Сильный нажим. Противный хруст. И тело, только что упругое как живая пружин, вдруг бессильно обмякло. Я отшвырнул его, вскочил и бросился к коллеге:

Я мгновенно сдернул с нее этот пояс, наложил жгут выше раны. Этот черт так сумел чиркнуть ей лезвием по руке, что сильно рассек артерию прямо на локтевом сгибе.

Накладывая жгут, я оценил примерный размер потери крови. Порядком, но не критично.

— Все нормально! Жить будешь, капитан Никитина.

— Не сомневаюсь, — процедила она. — А вот этот…

Но мне было не до того. Я наложил жгут, убедился, что кровь остановлена и приступил к обработке и перевязке.

У грамотного спецслужбиста «малый набор выживаемости» всегда с собой. Бинт, нож, спички, фонарик. У меня еще и маленькая стограммовая фляжка со спиртом. Трофейная.

— Терпи, капитан, — сказал я, дезинфицируя рану.

Полоснул этот гад по руке знатно. Прямо виртуоз поножовщины. Был.

— Слушай, майор, — проговорила Ольга, слегка морщась. — Ты бы взглянул на этого…

Конечно, хорошего в этом ничего не было. Я мысленно уже прикидывал разговоры в начальственных кабинетах, недовольства и упреки. Оно конечно, не взять живым агента ЦРГ, такой ценнейший источник информации… И прилетит даже не столько за это, сколько за самодеятельность. Хотя, конечно, тут многое зависит от позиции Ольги. Да, я майор, а она капитан. Но я из провинциального ведомства, а она из центрального. Это во многом меняет диспозицию. Я по данному ходу дел не сказать, что обязан был подчиниться ей, но не мог не учесть ее мнения.

Впрочем, не сомневался, что она выскажется в мою пользу.

— Ну, вот и все. Теперь доппаек, усиленное питание. Побольше глюкозы.

— То есть сахара, — усмехнулась она побелевшими губами. Она вообще заметно побледнела. Но старалась держаться бодро.

На пороге стоял в полной форме милицейский старшина.

В первый момент он, похоже, испытал шок: труп на полу и ручьи крови. Но я тут же овладел ситуацией.

— Товарищ старшина, входите скорей! Спецоперация МГБ.

Одновременно я выхватил удостоверение и буквально втащил милиционера в комнату. И дверь захлопнул.

— Капитан Никитина, центральный аппарат МГБ. Москва.

Старшина, немолодой служака, видимо, сообразительностью не отличался. А от увиденного и вовсе впал в ступор. С ошалелым лицом он прошел в комнату, а я еще и усадил его за стол.

— Скажите, вы из какого отделения? — спросил я как можно более деловито.

— Из третьего… — замороженно пробормотал он.

— Из третьего! — подхватил я. — Отлично. Не знаю насчет отделения, но ваш начальник горотдела, полковник Алмазов, в курсе наших оперативных мероприятий…

Мне надо было добиться его доверия, и я это сделал. Старшина реально поверил в то, что мы выполняем особое поручение. А появился он здесь по вызову. Шум в комнате вызвал подозрение бдительных жильцов, кто-то слетал до милицейского участка, расположенного совсем неподалеку…

— Вы идите, — слабым голосом сказала Ольга, — позвоните в Управление. А я тут побуду, на месте. Старшина, потом предупредите жильцов, чтобы не любопытничали и не болтали лишнего.

И мы прошли в участок, на самом деле находившийся в соседнем доме. Я позвонил.

— Дежурный по Управлению капитан Юрченко! — раздалось в трубке.

— Говорит майор Соколов. Кто из руководства сейчас на месте? Лагунов, Покровский?

— Здравствуйте, товарищ майор! Подполковник Покровский должен быть. Соединить с ним?

Назавтра в кабинете Лагунова состоялось закрытое совещание в узком составе: он, Покровский, я. Никитину врач категорически направил в госпиталь после первичного осмотра. Сказал, что ничего страшного он не видит, но восстановиться обязательно надо. Дня два-три примерно.

Полковник позволил себе выразиться довольно откровенно:

— Вот, товарищи старшие офицеры, было у меня такое подозрение, что заслали нам сюда око государево… Так оно и есть!

Мы с подполковником сидели, а полковник неторопливо прохаживался по кабинету, рассуждая вслух. Я, признаться, готов был к жесткой критике за самоуправство и смерть американского агента. Однако гроза не разразилась, Лагунов предпочел вообще не говорить о вчерашнем, за исключением упоминания о Никитиной. А в остальном — тишина.

Это было несколько странно, но я, мне кажется, смекнул, в чем дело.

В данном случае Я — капитан ФСБ из двадцать первого столетия.

Историю наших спецслужб мы в Академии учили крепко. И я знаю, что через недели две, 7 мая 1946 года, в руководстве МГБ грядут коренные перемены. Министр госбезопасности Всеволод Меркулов будет с треском снят с поста за ряд провалов, переведен с понижением, министром станет бывший начальник СМЕРШ Виктор Абакумов, а сама армейская контрразведка будет в полном составе переведена в МГБ на правах отдельного Главка. Пока этот результат только созревает в кремлевских кабинетах, но негласные флюиды уже струятся по высшим эшелонам МГБ, и начальник областного Управления по-любому должен их улавливать, а кроме того, допускаю, уже знает мою подноготную, иначе плохой он чекист.

В апреле–мае 1945 года СМЕРШ Третьего Белорусского фронта провел успешную операцию по выявлению и задержанию в Кенигсберге и окрестностях массы бывших кадров немецких спецслужб, обладавших бесценной информацией в разных сферах. Итог операции был настолько впечатляющ, что ряд офицеров фронтового Управления удостоился помимо наград личной благодарности руководителя ГУКР Красной армии. В том числе и капитан Соколов, вскоре получивший майорские погоны.

Если Лагунов все это знает — а наверняка так и есть! — то проанализировать информацию и сделать прогноз ему несложно. Прогноз таков: с майором Соколовым лучше пока быть осторожным. Кто знает, как ляжет карта через немного дней…

— Товарищ полковник, — осторожно напомнил Покровский, — а что с этим-то? С покойником?

— Ну что с ним, — без улыбки ответил Лагунов, — в морге лежит. И вряд ли встанет.

Не то, чтобы мне в этих словах почудился упрек, но все же я счел нужным сказать:

— Ситуация была на грани… Никитина сама не смогла бы остановить кровопотерю. Поэтому я вынужден был пойти на крайнюю меру.

Я сознавал, конечно, что полковник может сейчас не без сарказма сказать: ну а кто эту ситуацию создал? Кто поперся вдвоем брать этого шпиона?

Мне и на это было что ответить, но полковник коротко махнул рукой: ясно, оправдываться нечего. И не стал двигать тему.

Я прочел в этом еще и следующее: Москве сейчас будет сильно не до нас, там свои игры. Поэтому надо действовать быстро, пока получено «добро». И не отменено. А дальше — победителей не судят.

— Соколов, — сказал полковник, остановившись после прохода по кабинету, — ты же свою задачу знаешь?

И сказал, что все данные о гибели «американца» удалось плотно закрыть. Тело отправили в наш морг под покровом ночи (ну, это я и сам видел, точнее, принимал в этом участие). А всякие соседские слухи и сплетни намертво заблокировали суровыми внушениями. Не дай Бог распустить язык! — жестко наставляли жильцов чекисты. Задержим всех, а дальше разберемся.

Конечно, эту плотину может где-то пробить, но нам надо изловчиться и успеть до того.

— У нас два-три дня самое большее, — сказал Лагунов, глядя на меня.

Полковник задумался. Я понял: решается, сказать или нет. Решился.

— Вот что, товарищи старшие офицеры. Я уверен, что отсюда ни слова не попадет в ненужные уши, поэтому сообщаю…

И он рассказал о сверхсекретной радиоигре «Зодиак», заранее предупредив, что деталей не знает, а информация притекла к нему «оперативным путем» — то есть, вероятнее всего, по знакомству от коллег. Суть такова: наша рабочая группа имитирует работу радиостанции ЦРГ, расположенной в американской зоне оккупации Германии. Все сделано исключительно умело, с полным знанием специфики американских разведслужб, на американском же оборудовании. Тонкости учтены по максимуму. Станция якобы ищет тех, кто на территории СССР тайно выходит в эфир, надеясь среди множества «диких» неорганизованных радиоголосов отыскать союзников. Всех, любых, кто оснащен передатчиками. Просто недовольные Советской властью, бандгруппы бывших бандеровцев, прибалтийских «лесных братьев» и тому подобное. А возможно, и уцелевшие агенты абвера, потерявшие хозяев и теперь затаившиеся, и пытающиеся найти новых… Словом, станция просеивает радиомусор, стремясь найти для себя крупинки золота. Возможно, кто-то и выйдет на контакт. Ну, а кроме того, эти «ложные американцы» транслируют якобы распоряжения их военного и политического руководства, в частности: не прямо, а намеками сообщают о возможной ядерной атаке на Советский Союз. То есть, реализации плана «Дропшот».

— Эту игру совсем недавно начали, — сообщил Лагунов. — И мы не знаем пока, группа Маслова-Щетинина откликалась или нет. Вообще не знаем, есть ли у них рация.

— Нет, — сказал полковник. — Никаких несанкционированных выходов в эфир по области не зафиксировано.

— Но это не значит, что рации у них нет, — сказал я. — И что они не работают только на прием.

— Вот именно, — угрюмо подтвердил Лагунов. — Но тут гадать нечего. Да — да, нет — нет…

— Я приступаю, — твердо сказал я. — Результат будет. У меня встреча с Масловым уже назначена. Думаю, будут и другие. Группа лидеров. Там все и решим.

— Ладно, — сказал Лагунов. — Действуй. А у нас с Покровским своя задача.

Он не сказал какая, но я и так понял: необходимо готовить войсковую операцию. Когда я подниму «в штыки» всю бандитскую ораву, естественно, нужно будет включить план «Перехват». Взять сразу всех. Задача непростая вообще, а в особенности — как незаметно насытить город достаточным количеством воинских соединений, армейских или МВД-МГБ, не знаю. Вторые в принципе предпочтительнее, они именно этому и обучены, а отличие от пехоты, да и межведомственных трений не будет… Но как там наверху лягут расклады, нам отсюда не видно.

Впрочем, это не мои заботы. Мне своих хватает.

В назначенное время я был на адресе, назначенном Масловым. Старинный дом, каких в Пскове большинство, место довольно глухое, а главное со множеством коридоров, ходов, выходов — это напомнило мне двор коммерческого ресторана. Даже еще сложнее и запутаннее. Но я разобрался. И постучал точно в ту дверь, что надо.

Прошел дальше, вглубь помещения. В небольшой комнате меня ожидали еще двое. Маслов и незнакомый мне военный. В довольно замусоленной гимнастерке с капитанскими погонами и эмблемами строительных отрядов — скрещенные кирка и лопата.

Глава 20

Я четко осознал, отчего бывший штрафник предпочел зарезаться, но не попасть в наши руки. Не знаю, что ждало его на том свете, но на этом — и в предварительном заключении, и потом в лагере — он бы существовал в психическом аду. В непрестанном ожидании неминуемой мести, которая может прийти в любой момент, и быть не просто расплатой за измену, а чем-то запредельно жестоким. Это он сознавал совершенно ясно, и предпочел смерть жизни в постоянном страхе.

При первом же взгляде на Суркова я понял логику самоубийцы. При том, что ничего особенного вроде бы в этом псевдо-капитане не было. Физические кондиции — примерно мои. Рослый, подтянутый, плечистый. С этого же первого взгляда мой бывалый глаз распознал, что у него неплохая спортивная подготовка, и сейчас он упражняется регулярно. Но это в рамках нормы, ничего, сверх того. Да и лицо как лицо. Рядовой грубоватый облик военного человека той поры. Широкие скулы, плотно сжатый, без улыбки большой рот. Но вот глаза…

Воистину говорят, что глаза — зеркало души. Если так, то у этого типа, должно быть, души вовсе не было. Взгляд даже не ледяной, а какой-то потусторонний, что ли. Как будто на тебя смотрит бездна. Как будто там, глубоко внутри этого существа, где у нормального человека чувства, у него — ничего. Ни любви ни к кому, ни жалости, ни даже сочувствия. Что есть? А черт его знает. Мне это неинтересно.

Но вдруг стало интересно — где тут причина, а где следствие? Пошел он в холуи к немцам из-за того, что уже был не человеком, а каким-то смрадом из преисподней? Или же нацисты убили в нем остатки человечности, и он стал нежитью?

Впрочем, это всего лишь секунда. Я не Достоевский, копаться в этом не буду. Передо мной нечисть, посланец из тьмы. Факт. Ему не место среди людей. Я должен с этим справиться. Все.

И на его бездонный взгляд мне плевать. Я прошел в комнату, сказал:

— Ну вот, наконец, все в сборе. Правильно я понял, что это и есть штаб-квартира нашей организации?

— Разумно, — сдержанно одобрил я. — Но я имел в виду больше личный состав. Втроем решаете все вопросы?

— Ну что ж, — я по-хозяйски подсел к столу, — теперь будет квартет.

Интонации у него было совершенно безжизненные.

Общаясь, я безошибочно ловил настроения этой троицы. Они явно были аккуратные и подчиненные. Все трое готовы были безоговорочно признать меня лидером.

В общем, я был к этому готов. Но все же оказалось малость неожиданно.

Я прогнал ситуацию через аппарат анализа. Вывод: наверняка они нащупали в эфире ту самую радиостанцию «Зодиак». И уже совсем, окончательно поверили в намерения бывших союзников «освободить» нас. И я решил объявить прямо и даже с начальственным напором:

Они переглянулись. Пауза. Я все вмиг смекнул:

— Есть? Надеюсь, вы сами ничего не передавали в эфир? Работали только на прием?

Тут разговор принял самый деловой, партнерский характер. Правда, речь держали Маслов со Щетининым — «интеллектуальный блок» организации. Сурков — «силовой блок» — отмалчивался, но его безмолвное присутствие явно давило на гражданских лиц. Я чувствовал это по их мельчайшим мимическим и вазомоторным реакциям. И внезапно понял, что причина здесь исходная. Он родился на свет монстром. С нечеловеческими отклонениями. А нацизм как будто нарочно придумали для таких, как он.

Конечно, данная философская мысль пронеслась мимоходом. Главное — детали. Я нащупал верную тему, правильно развернул ее. Выяснил, что резидентура владеет двумя радиостанциями. Одна — официальная, в стройбате. Другая — потайная, на одной из конспиративных квартир. Радист один, он же штатный радист стройбата, сержант. Неясный тип, проходил проверку СМЕРШ как подозреваемый в службе в РОА. Подозрения были весомыми, однако подтвердить их не удалось. Тем не менее, как говорили в дореволюционной юриспруденции, «остался в подозрении». И отправился дослуживать в стройбат на неопределенный срок.

Интересная информация! Судя по тому, что Вера ничего мне не говорила о рациях, значит, и она не знала о них. И о тесной связи резидентуры со стройбатом. Иначе бы обязательно сообщила.

Тут я бегло подумал о том, что и армейская контрразведка, и политработники совершенно упустили из виду батальон Проценко. Не занимались им никак. И воинская часть превратилась в прикрытие для шпионской деятельности.

— Ну как? — тем же мертвым тоном произнес Сурков. — Батальонная рация всегда в эфире, как без этого? Это же рабочая связь. Другое дело, что ничего своего мы не передавали. А вторая резервная. На прием работали, да. А больше ничего.

— Конспирация стопроцентная, не волнуйтесь, — вставил свое и Щетинин.

— Я вообще не волнуюсь, — холодно молвил я. — Я предусматриваю. Значит, вы знаете о плане «Дропшот»? И что в ближайшие дни нам надо быть готовыми выступить?

— Мы вроде бы нащупали эту станцию… Зодиак, — проговорил Маслов. — Но не уверены.

— Хотите убедиться? Давайте! Я готов подтвердить. Мне только надо услышать позывные.

И понес дальше, с умным видом. Говоря так, конечно, блефовал. Но в нашем деле такое сплошь и рядом. Всего предугадать нельзя, а мямлить и тормозить еще хуже. Мало что так ценно в разведке-контрразведке, как уверенность в себе. Разберемся! В радиоделе я не знаток, врать не стану, но какими-никакими азами владею.

— Ну хорошо, — оживился Маслов. — Давайте попробуем на резервной рации. Когда?

— Чем быстрее, тем лучше, — твердо сказал я. — Сегодня?

И этим же вечером на одной из квартир провели радиосеанс. Радист — тот самый сержант стройбата Марчук — оказался длинным тощим типом с неприятным носатым лицом, каким-то одновременно и лакейским и надменным. Он мгновенно подтвердил свою службу у Власова в РОА:

— Ага, во второй дивизии. Генерал Зверев был у нас комдив, слыхали о таком?

— Да, в штабе полка. Только следов никаких не осталось, — он хихикнул. — Ваши подозревали. И так крутили-мотали меня, и этак, а доказать не смогли. То есть, извините… Ваши — это я так…

— Ничего, — усмехнулся я, хотя прямо подмывало двинуть ему в похабную рожу. — Ну, давайте попробуем.

Аппаратом оказалась немецкая переносная рация фирмы «Лоренц». Довольно мощная штука. Марчук нацепил наушники, включил питание, довольно долго искал нужный диапазон, чертыхался.

— Чего только в эфире нет! — пробормотал он извиняющимся тоном. — Так вот сразу и не найдешь…

— Тихо! — вскинул левую руку, правой осторожно вращая верньер. — Тихо. Кажется, есть сигнал.

— Да, — он кивнул. — По-русски. Странно так говорят… Прогноз погоды какой-то.

— Да. Тридцатого апреля на большей части территории СССР ожидаются дожди. Без осадков в северо-западных областях, в Сибири, в Средней Азии… И повторяют все время.

— В этом должен быть некий смысл, — пробормотал Маслов. — Тридцатого апреля⁈

В голосе прорезалась догадка, но здесь и меня осенило.

— Дожди! — победно воскликнул я. — Можно даже сказать — ливни! Это падение капель, план Дропшот! Все верно, это финальный сигнал нам, агентуре ЦРГ. А теперь посмотрите.

И я вынул текстовку, напечатанную на «Ремингтоне».

Читал он с некоторым напряжением, но видно было, что смысл доходит.

— Что там? — не утерпел Щетинин. Сурков молчал с сумрачным видом, но видно было, что заинтересован.

— Потом, — буркнул журналист. Поднял взгляд на меня. — Скажите…

— Как связь держу? Всего сказать не могу, но поверьте, что наши люди работают везде. В том числе… Вы меня поняли?

Все это я говорил абсолютно безапелляционно, и про «Дропшот» тоже, который, вообще говоря, был введен в действие лишь в самом конце 1949 года. Но все так удачно совпало! Особенно передача «Зодиака» про осадки — сразу напомнившая мне легендарное «Над всей Испанией безоблачное небо».

Радист Марчук довольно долго слушал, потом сказал:

— Ну, они все это повторяют и повторяют. Вряд ли что-то новое скажут.

— Стараются охватить всех, — заявил я авторитетно. — Таких ячеек, как наша, много, и число их растет. Тридцатого апреля? Отлично! Значит, выступить всем согласованно надо двадцать девятого. Послушайте, господа, я вас уверяю: наша агентура находится так высоко! Вы даже не представляете, что будет в Москве двадцать девятого. Сталин глазом моргнуть не успеет!

— Это в военном руководстве? — спросил Щетинин.

— Не только, — ответил я с загадочной улыбкой. — Не только.

— Я вам ничего пока не говорю. Пока! Все сами увидите, сами узнаете. Ну, хорошо! Теперь надо поговорить конкретно.

И я выразительно глянул на Маслова. Тот понял:

— До завтрашнего утра, — поспешно отрапортовал радист. — До восьми тридцати!

— Ну, товарищ капитан… Пока не знаю… Посмотрим.

— В восемь тридцать чтобы в расположении был. В обмундировании.

Из этого разговора я легко понял, как трепещут подчиненные перед Сурковым. Даже о каких-то попытках непослушания речи не идет.

Вчетвером заговорили о текущих проблемах. Я потребовал отчета о наличных силах, с которыми предстоит «свергать власть» в Пскове, при этом не забыв раскритиковать за провал «бригады» Барона:

— Между прочим, я участвовал в той операции. Только-только прибыл сюда по направлению. Как вы допустили такое⁈

— Там «крыса» завелась, — неохотно буркнул Сурков. — Сдал кто-то из своих же.

— Плохо, господа. Что-то часто у вас эти самые крысы заводятся. А Синельников? Ладно, я его перехватил! Через вашего Егорова. Кстати, Егоров теперь мой личный агент, на всякий случай предупреждаю. Вы сознаете, что по краю пропасти прошли?

Возразить на это было нечего. Трое угрюмо молчали.

— Ладно, — сказал я. — Вернемся к подготовке. Какими ресурсами располагаем? Живая сила, оружие, техника.

Вот тут мне удалось раскрыть реальные масштабы организации. Не скажу, что пробрало до печенок, но масштабы впечатлили.

Конечно, главной ударной силой противника был стройбат, при попустительстве командира превратившийся в банду. Кстати — выяснилось, что Сурков уже исполняющий обязанности начальника штаба батальона, майорская должность. То есть, второе лицо в данном подразделении, насчитывающем около пятисот человек личного состава. Из них порядка ста пятидесяти — прямые оборотни, бандиты, завербованные и замотивированные бывшим агентом абвера.

— Но и остальных можно поднять, — сумрачно поведал Сурков. — Заставим. Поставим под ружье, пойдут как миленькие.

— Но оружия-то у вас в батальоне нет? — прикинулся я наивным.

— Так. А еще оружейные схроны есть? Кроме того, который я уже проверил. Кстати, на него тоже донесение было.

— Соседи, небось, капнули, — зло проворчал Сурков.

— Как раз нет, — я постарался отвести подозрение от соседей — кто знает, что этому нелюдю может прийти в голову. — От внештатного сотрудника. С ним я разберусь лично, тип опасный, вроде Синельникова. Еще какие резервы есть?

Выяснилось, что имеется еще четыре уголовного типа банды, вроде той, что была у Барона, правда, размах и организация не те. Труба пониже, и дым пожиже. Но как расходная малоценная пехота сойдет.

— Ну что ж, — сказал я, — будем подводить первые итоги. В целом картина как будто неплохая. Шансы приличные. Тут главное успеть опередить воинские части. Если заваруха начнется, местное командование может успеть по дурости поднять личный состав «в ружье». Я к тому говорю, что из Москвы-то им придет стоп-приказ: всему личному составу оставаться на местах, расположение частей не покидать. Сообразили?

— Даже так? — в голосе Маслова было все же сомнение.

— А вы думали, — я усмехнулся. — Американцы бы не рискнули, если бы не было у них опоры здесь, — я показал пальцем вверх. — Ясно? Ну да это пока не нашего ума дело. Придет время, все узнаем. Я еще раз говорю: поддержка у нас такая… Это вам не Тухачевский с Якиром, которые только языками молоть умели. Усатый всем надоел, всем поперек души встал! Так-то, коллеги. Но пока из Москвы не окликнули, местные могут наломать дров с перепугу. Вот поэтому нам надо успеть. Руководство нейтрализовать в первую голову. Обком, облисполком. Сделаем это, верхушку срежем, остальные сами к нам переметнутся…

И я еще довольно долго разглагольствовал в подобном духе, сознавая, что сам забрел на минное поле. Что говорю вещи опасные. Но дело того требовало. Мне непременно надо было вбить в голову врага, что в заговор против Сталина вовлечены крупнейшие советские сановники — прежде всего военные и чекисты. Имен, конечно, я не называл, кружил, петлял словесно, разжигал любопытство. Чувствовал, что бью точно в цель. Изменников как будто дергает электротоком, их головы кружатся, черные души воспламеняются, они уже видят себя кем-то типа диктаторов местного масштаба с безграничным правом казнить и миловать…

Короче говоря, главную высоту я взял. Прочее — дело техники. Другой вопрос, что это дело непростое, тонкое и сложное. И на следующий день впервые оказался на территории стройбата.

Встретил меня на контрольно-пропускном пункте Сурков — как и.о. начштаба.

— Прошу, — сказал он даже вежливо. И меня, признаться, покоробило — этот лютый злыдень вроде бы подчеркивал свое уважительное отношение. Вот каково это — знак уважения от бездонной сволочи⁈ Но оперативная игра требовала от меня холодной головы. С такой головой я и пошел в сопровождении лже-капитана к штабному бараку. Шли плечом к плечу, прямо как соратники. Мне это было противно донельзя, но чувство долга сильнее всех прочих чувств.

Что меня удивило… А, впрочем, нет. Не удивило. Я понимал, что здесь все военные строители ходят по струнке. Под началом Суркова иначе и быть не могло. И все же такого идеального порядка я не ожидал. Все выметено, вычищено, выкрашено. Все радовало бы глаз любого проверяющего. И ничего бы этот глаз не огорчало.

Но на входе в штаб из двери выскочил опрятный, отглаженный, ухоженный сержант — писарь, наверное. Уж никак не строитель-работяга.

— Товарищ капитан! — с ходу выпалил он. — Там товарищ подполковник…

— Понял. Свободен! — и невольно ускорил шаг.

Вошли в довольно просторный коридор с двумя дверями. На правой табличка: Командир воинской части… И так далее. Сурков рванул за ручку этой двери, я вошел следом.

Еще не видя толком ничего, услыхал пьяный голос:

— А-а, вот он, мой незаменимый помощник! Н-ну, чем порадуешь⁈

Это был здоровенный лысоватый подполковник лет уже немолодых, в добротном габардиновом кителе с жидковатым рядком орденских планок. Он был просто в дымину пьян. Сейф был распахнут, на столе полупустая бутылка, видимо, не первая, стакан. Закуски даже не видать.

Дверь за собой я предусмотрительно прикрыл.

— Страх? — вязким языком переспросил он. — Потерял! Все! Боялся, боялся и отбоялся. Больше бояться нечего. Как это в песне? Мы смерти смотрели в лицо!

— Это ты, что ли, смерти в лицо смотрел? Да ты только в бутылку, да в кошелек свой смотришь! Смерти он в лицо смотрел… Да хоть бы раз попробовал взглянуть! Сразу бы портки обгадил.

— Ну а что, — сказал вдруг тот трезво и рассудительно, — за все мои дела что меня ждет? Лагерь? Так мне лагерю в лицо смотреть? Нет уж!

Потянулся за бутылкой, и голов вновь стал пьяным:

— Пить будем, гулять будем, а смерть придет, помирать будем!

— Пойдем, капитан, сейчас с ним говорить бесполезно.

Вышли в коридор. Здесь было пусто и тихо. Видать, без разрешения Суркова никто не смел сюда и заглянуть.

— С ним вообще теперь говорить бесполезно, — сказал он мрачно.

Глава 21

В первый миг и я, и Сурков застыли. Я среагировал первым. Бросился к двери. Рванул.

Труп подполковника Проценко завалился в кресле в правую сторону. На правом виске четко виднелось входное отверстие. Выходного видно не было.

— Ч-черт… — процедил у меня за спиной Сурков без особых эмоций.

Так. Похоже, командир строительного батальона осознал, во что вляпался. До поры до времени, передав все бразды правления Суркову, Проценко жил-не тужил, получая весомую подполковничью зарплату, а сверх того, от него же неизвестно какие деньги, в происхождение которых не вникал, их не считал. Только брал, брал, брал. Роскошь, вино, бабы — наверное, все это он потреблял охотно, а о расплате за «сладкую жизнь» предпочитал не думать. Но рано или поздно задуматься пришлось, и здесь уж без вариантов: делом не занимался, покрывал преступную группировку, брал от нее деньги, и это как минимум. А в последние дни, видно, начал понимать, что в его батальоне развернулась не только уголовщина. Дело куда хуже. И перед ним разверзлась бездна. Он увидел свое ужасное будущее… Ну и выбрал такой выход.

Все это более или менее просчитывается. Вопрос в другом: что теперь делать⁈

Если все строго по закону, то следствие, военная прокуратура — вроде бы ясно. Но абсолютно неприемлемо.

Тогда все наши планы рухнут. Мы не выдернем всю заразу. Да, обезглавим, устраним опасность. На несколько лет точно. Но кто знает, что там останется в подземелье? И какие зловещие всходы могут прорасти через несколько лет?.. Нет, надо поднять в ложный мятеж все банды, выкорчевать надо все.

— Кто мог слышать выстрел? — негромко спросил я.

— Да никто, — голос Суркова был ровен, будто ничего не случилось. — К штабному зданию у меня тут никто и близко не подойдет без разрешения.

— Уже хорошо. Дальше: вы понимаете, что нам это надо скрыть полностью. Ненадолго.

— Вот именно. Нам повезло, что он это сделал за пару дней до выступления. Сумеем скрыть?

Мне было очень неприятно смотреть на преступную рожу Суркова, но что делать. Я обернулся, уперся суровым взглядом.

Сурков был нахмурен, он явно думал. Работал над решением.

— Так, — сказал он. — У меня в кабинете есть подпол. Надо его туда. Других выходов нет. Есть двое бойцов из моей роты… Могу им доверять как себе. Труп перенесем, спрячем.

Здесь даже получился небольшой и толковый мозговой штурм. Готов это признать. Башка у этого мерзавца работала, куда тут денешься.

Решили так: подогнать к штабу машину, вообще создать видимость движухи. Побегать, посуетиться. Потом машина должна выехать не через основной КПП, а дальние ворота, как раз ведущие на южную дорогу, в сторону Острова. Дальше умело пустить среди личного состава слух, что Проценко срочно выехал в командировку… Ну и на этом все. А дальше лишь дождаться команды и выступить.

— А что у вас политическая часть? — спросил я. — Замполит?

— Болеет, — усмехнулся Сурков. — Ангина или грипп, что-то такое. На бюллетене. Да он и так не помеха.

Я узнал, что замполит стройбата капитан Зайцев человек недалекий и малограмотный, в политработники ухитрился попасть как «выдвиженец». Там быстро выявилась его неспособность, однако и выгонять вроде бы не за что. В таких случаях типичное административное решение — оставить в профессии, но отправить в самое захолустье. Так Зайцев и очутился в стройбате, где ушами хлопал, а под носом у него сформировалось предательское подполье.

— Ясно, — сказал я, еще раз прогнав в уме схему действий. — Действуйте.

В этот момент я ощутил, как включился таймер. Время побежало по-особому, отсчитывая секунды и минуты необратимости. Теперь либо я разнесу банду, либо для меня все кончено.

Прибыли двое красноармейцев — один здоровенный «рогуль»-западенец, другой безмолвный азиат. Ни слова не сказал за все время, хотя действовал вполне разумно.

Произошедшему они ничуть не удивились. Или сделали вид, настолько вымуштровал их Сурков. Окровавленное тело замотали в холстину, перетащили в соседний кабинет, где в самом деле имелся люк в подпол. Пока они этим занимались, я поднял с пола ТТ самоубийцы, осмотрел, положил в сейф.

— Они все приберут здесь, и следов не останется, — сказал Сурков.

— Да. Нам бы пару дней это в тайне подержать, а дальше все будет по-нашему.

— В первую очередь весь партийный, советский актив истребить. Дотла! Выжечь! Чтобы духу не было, — вырвалось у него со звериной страстью.

И даже морда изменилась. Точно под кожным покровом проступил жесткий каркас. Как будто злоба превратилась в костяк, обозначившийся под мягкими тканями.

— Всех, — проговорил он с неким завыванием, как бы делясь заветной мечтой.

Я не то, чтобы вздрогнул, но холодок прошел по спине — что есть, то есть. Подумал, что права на ошибку теперь не имею. Такого гада надо брать жестко. И в руки правосудия. А уж оно решит, как дальше быть.

Конечно, я и бровью не повел, подумав так. А вслух сказал сухо, даже неприязненно:

— Вы в эту сторону не заглядывайте. Занимайтесь военной стороной дела. А политической займемся мы. Здесь все сложнее, чем вам кажется. Надо будет разбираться с каждым персонально.

— Плевать мне на все это. Сложно, еще сложнее… И разбираться я не стану. Я их всех убивал и убивать буду! Пока жив. Подохну — значит, подохну. Так тому и быть. А пока жив — всех, кто попадется на пути!

Пока жив, ага… Недолго будешь жить! — с ответной ненавистью подумал я. Уж я постараюсь.

Ну да, это во мне плеснуло на эмоциях. А голову надо держать холодной. Я и остудил себя.

Ненавидеть эту падаль я могу. Но не могу позволить себе ярости и бешенства. Это сложно. Даже очень сложно. Тем не менее, я постарался.

Эти двое, бандеровец и басмач, действовали так молча и сноровисто, что приходилось только удивляться. Тяжеленное тело подполковника они спустили в погреб, спрятали в течение, наверное, минуты. Правда, я не удивлялся. Это следствие важнейшего качества контрразведчика — быть готовым ко всему. Вот так жить и знать, что в любой миг может случиться что угодно. Хоть землетрясение. Или нашествие инопланетян.

Все остальное тоже сделали в лучшем виде. Западенец оказался еще и водителем командирской машины — крытого брезентом «Виллиса». Поэтому имитировать срочный выезд комбата через южные ворота большого труда не составило.

Когда американский внедорожник укатил в сторону Острова, я передохнул с облегчением.

— Так, а где у вас арсеналы? Схроны с оружием, то есть.

Оказалось — в столовой и на скотном дворе. В батальоне было свое подсобное хозяйство с коровами, овцами и еще всякой живностью. И в столовой поваром, и на скотном дворе пастухом или черт знает, как его назвать — у Суркова были свои люди. Итого сто сорок восемь разнокалиберных единиц огнестрельного оружия: и нашего, и трофейного, и лендлизовского, и уцелевшего от Первой мировой и Гражданской. Вплоть до английских винтовок «Ли-Энфилд» и канадских «Росс». Все это оказалось в стройбате неисповедимыми путями. Сто сорок восемь штук. Подсчет был самый скрупулезный.

Таких по Пскову оказалось четыре, и в сумме там было еще примерно столько же.

Мысленно я, конечно, присвистнул. Ничего себе! Мы должны спровоцировать такую вооруженную ораву на мятеж. И уничтожить ее. То есть выпустить джинна из бутылки. И сражаться с ним. Задача!

Пожалуй, тут впервые я осознал, каков может быть масштаб схватки. Мать честная! Дело не просто серьезное. Оно потребует от нас напряжения всех сил.

Так я и доложил на оперативном совещании в привычном уже узком составе: я, Покровский, Лагунов. Естественно, поведал о самоубийстве подполковника Проценко.

— Допрыгался, дурак! — кратко и зло резюмировал Покровский.

— Ты, соратник по борьбе, получше бы налаживал оперативную работу в стройбате… Знаю, знаю, что скажешь: не наше ведомство, пусть военные этим занимаются! Неверная позиция, товарищ подполковник. Военные, не военные, а земля наша. И иметь за упущения будут нас. В том числе.

— Да теперь вряд ли, — осторожно возразил подполковник. — Мы же их вскрыли, банду-то… а вот что замполит там дурак полный оказался, так это другое дело.

По лицу полковника мелькнула легкая тень недовольства, но развивать его он не стал.

— Ладно. Значит, активных штыков у них наберется двести-триста?

— По грубым подсчетам, так, — согласился я. — Конечно, весь батальон они поднять не смогут. Наверняка там есть такие, кто ни сном, ни духом. Есть и те, кто догадывается, но молчит в тряпочку. Да, в случае активации эти лица вряд ли смогут оказать организованное сопротивление. Допускаю, что будут потери. Думаю, большинство постарается разбежаться и спрятаться. Самое большее, двести активных штыков соберут.

— В батальоне, — я кивнул. — Еще максимум сто — другие банды. Если исходить из наихудшего варианта — да, порядка трехсот.

— Так, — полковник по привычке встал, начал рассуждать, прохаживаясь по кабинету, — сколько мы сможем поднять людей по тревоге? И наших, и милицию.

— В Пскове? — уточнил Покровский. — Одномоментно человек триста. Может, немного больше.

— Ну вы же знаете, — угрюмо молвил подполковник, — сколько сейчас откомандированных. Печоры, Пыталово, Качаново…

После революции, Брестского мира, Рижского мира часть западных земель Псковской губернии оказалась под властью межвоенных Эстонии и Латвии. А в 1944 году эти места были возвращены в заново образованную Псковскую область. Печорский, Пыталовский, Качановский районы. Население — эстонцы, родственный эстонцам народ сету, он же «псковская чудь», латыши, «обуржуазившиеся» русские. Мягко говоря, не самая лояльная публика. Очень мягко говоря. Приходилось держать в этих районах и войска НКВД, и командировать в их поддержку местные кадры.

С одной стороны, это работало на нашу версию. Бесспорно, и Сурков, и Щетинин, и тем более Маслов знали о ситуации в западных районах области. И поверив в реальность «Дропшота», вполне могли в случае мятежа рассуждать о его поддержке населением этих районов. Это пробуждало их активность, что нам и нужно было.

Но с другой стороны, обстановка на бывших территориях Эстонии и Латвии сильно оттягивала туда правоохранительные силы. И теперь…

— Что делать, что делать… — размышлял вслух Лагунов, прохаживаясь по кабинету. — Собственных сил маловато. Вызывать подкрепление — подозрительно. Могут догадаться. Такое шило в мешке точно не спрячешь. Так?

— Одна? — позволил себе хмуро пошутить Лагунов. Но Покровский юмора не понял:

Идея была не лишена оригинальности. Суть: в Псков стремительно вводят воинскую часть уровня отдельного батальона или полка. Не столь важно, Министерства Вооруженных сил или Внутренних дел. Предлог — опять же усиление контроля над западными районами области. А якобы на самом деле — это план высокопоставленных заговорщиков в Москве. Поддержка мятежников. В нужный момент полк выступает на их стороне, помогает ликвидировать в Пскове Советскую власть и установить свою. Буржуазную. Этот план майор Соколов должен успеть донести до руководства подполья. В первую очередь до Маслова.

Как зачастую бывает, по ходу изложения мысли вспыхивают новые озарения. Покровский вдохновился еще больше:

— Да! Вот еще — командир этой части должен быть как бы в курсе дела. Понимаете⁈ Соколов познакомит его со всей верхушкой. Масловым, Сурковым… И тот подтвердит. Скажет: да, я должен поддержать вас по программе заговора. Вот и все!

Покровский был очень доволен своей идеей. Однако, не отказывая ей в остроумии, я все же увидел ее несостоятельность. И не только я.

— Неглупо придумано. Но увы. Не пройдет номер.

— Почему⁈ — искренне огорчился подполковник.

— Во-первых, они могут заподозрить подвох. Ведь дураками их считать нельзя?

— Вот. Но это не главное. Главное препятствие… какое, Соколов?

Похоже, начальник Управления решил меня слегка проэкзаменовать. Я ответил четко:

— Нехватка времени. Нам просто неоткуда взять этот полк за короткий срок. Да еще проинструктировать командира. На самом деле ход был бы отличный. Но не успеем.

Я не собирался льстить Покровскому. Просто на самом деле было так. Толково, но нереально.

— Привести в полную боеготовность части в близлежащих городах, — сказал я. — В Риге, например. И за час до нашего… мятежа поднять по тревоге. Марш-бросок на Псков. Только, чтобы это все было согласовано безупречно.

— Тоже верно, — кивнул Лагунов. — Есть и поближе Риги. Двинск. То есть, э-э… как его теперь…

— Точно. Там полк МВД расквартирован. Вот это решение реальное. Только надо все согласовать. Ну, этим я займусь! Ладно. Соколов, тебе какая-то практическая помощь нужна?

— Да вроде бы все на мази. Разве что парочка вопросов не совсем в тему, но рядом.

— Во-первых, Егоров. Это мой агент из бывшей банды Барона…

— Формально он участник бандгруппы. Хотел бы по возможности смягчить участь.

Полковник потянулся к перекидному календарю, нацарапал там что-то «вечным пером».

— По Шаталовой. Подтвердилось ее участие в Брянском подполье?

— Да. Никитина подтвердила. И в Москве нашлись следы. Говорят, что уже готовят документы на награду. Еще вопросы?

С этого момента время для меня понеслось еще быстрей. Казалось, будто кто-то включил его ускоренную перемотку. Ложный мятеж стал необратимым. Ничего уже нельзя было ни отменить, ни остановить.

В тревожно-напряженной суете я даже потерял счет суткам, хотя их было-то — два-три, и обчелся. Но я метался по городу, почти не спал и пребывал в авральном азарте, стараясь успеть все.

От Суркова я потребовал показать мне все точки хранения оружия: их было четыре, включая то самую, на которую мы совершили облаву с Кудрявцевым. Мне надо было показать себя дотошным лидером, вникающим во все, не упускающим ни единой мелочи. При этом не забывая демонстрировать заговорщикам, что я не кто иной, как действующий офицер МГБ, и там перегруженный обязанностями. И успевал дозированно передавать им информацию из недр Управления, а также от своих фантомных покровителей с заоблачных высот Лубянки. Разумеется, информация эта тщательно обсуждалась мной с Лагуновым, утверждалась им, и только после этого использовалась.

Маслову и Щетинину я дал команду — собрать главарей «отрядов» или «боевых групп», а попросту банд. Несравнимых по мощи со стройбатом, но все же выполняющих роль подспорья.

Типов этих было четверо. Разные, но чем-то все неуловимо схожие — видно, предательская жизнь в постоянном подпольном напряжении накладывает отпечаток. Трое мне показались сугубо уголовными элементами, а один все же заметно другой. И я решился на психологический эксперимент. Стал аккуратно, но весомо вещать о злейших карах за отступление от плана:

— Вы все поняли? В случае отказа или всякой трусости пеняйте на себя. Действуем согласованно. В указанный момент все получаем оружие, выдвигаемся в центр. Первым делом нам нужно захватить органы управления. Обкомом, Управлением милиции и МГБ займется… есть кому заняться. Ваша задача — захватить райкомы и райисполкомы. Всех начальничков арестовать, закрыть. Ясно? Еще раз: кто побоится, кто не справится с задачей, тех потом найдем и устраним. Это запомните раз и навсегда. Так что путь у вас один: брать в Пскове власть. Все!

Я сумел сказать это так, что их проняло до печенок. Я видел по их лицам. И видел, что реакция одного отличается от трех других. Хотя, конечно, он постарался не выдать свои мысли. Тем более ничего не сказать. Но я видел, что попал в цель.

Глава 22

Мне надо было, чтобы он, этот четвертый, догадался понять мои слова ровно наоборот. Уловил интонации. На тех троих рассчитывать нечего, они таких тонкостей не поймают. А вот он…

Показалось, что я нечто поймал в его взгляде, в быстрых движеньях глаз. Не знаю точно — так, не так. Перегибать палку не рискнул. Угадал — хорошо, нет — и так справимся. Говорить я старался холодно, спокойно, без малейших эмоций. На криминал это действует сильней всего. Умный блатной сразу сечет, кто перед ним — обычный фраер, чепушила, свой брат фартовый или же цветной. В широком смысле чекист: хоть наш, хоть американский, хоть португальский. В корпорации разведки-контрразведки все люди, всех стран и народов становятся схожи. Конечно, настоящие спецы, рыцари кинжала и плаща, а не бумажные крысы, которых в таких заведениях хватает, и без которых тоже колесо не крутится. Но эти клерки по конторам сидят, их на реальных «стрелках» и схватках не увидишь. А бойцы спецслужб — другое дело.

Так вот, толковый «бродяга» отлично знает, что на бойца-чекиста залупаться нельзя. Себе дороже выйдет. Сам по себе боец будет отменно вежлив, твоих понятий не заденет. И ты не тронь его понятия. Тронул — ты труп. Может, не сразу. Могут даже годы миновать. Спецслужбы умеют подать месть холодным блюдом. А главное — такой человек не знает страха смерти и слова зря не скажет. Если что сказал, то сделает. Закон. Не он, значит, другие доведут. У них там один за всех, и все за одного.

Конечно, среди блатных есть конченные отморозки, которые этого не понимают. Но они долго не живут. Присутствующих я психологически просчитал. Подонки, спору нет. Но по-своему не дураки.

Мне, в сущности, не надо было создавать образ перед этой публикой. Я таков и был. Видел, что они меня поняли. Восприняли всерьез. А один из них еще глубже. Очень хорошо.

— Вот так, — закончил я. — Надеюсь, поняли. Проиграть нельзя. В этой игре на кону жизнь. Я сказал.

Обвел взглядом присутствующих. Маслов со Щетининым восприняли сказанное внешне спокойно. Боевики тоже. Но хмуро. У них жизненный опыт был проще, но сильнее. И они лучше знали манеры советских спецслужб. То есть, на собственной шкуре, скорее всего. А интеллигенты по-настоящему с нами еще не сталкивались.

— Ладно, — сказал я. — Первый акт закончен, переходим ко второму. Кто как действует. Точки сбора групп, маршруты движения. Транспорт. Что есть в активе?

Заговорили об этом. И вот тут выяснилось интересное.

По некоторым словечкам и обмолвкам я безошибочно понял, что четвертый знаком с тактикой общевойскового боя на уровне отделение-взвод. Может быть, даже рота. А это значит, что он учился либо в военном училище, либо проходил курсы младших лейтенантов, либо, минимум, оказался в полковой или дивизионной школе, где готовили сержантов, многие из которых в условиях фронта быстро становились теми же младшими лейтенантами.

К слову: случалось, что сержанты и старшины награждались «полководческими» орденами — Богдана Хмельницкого 3-й степени и Александра Невского. Хмельницкого 3-й степени, случалось, вручали даже рядовым бойцам и партизанам, а Невский зафиксирован у одного ефрейтора за всю войну.

Военное прошлое на уровне сержанта-старшины-младшего офицера у этого персонажа точно было. И дал он понять это по-умному, тремя-четырьмя оговорками, непонятными никому, кроме меня. Конечно, я и вида не подал. Продолжал дотошно расспрашивать и давать указания.

В итоге разработался такой план, что я сам ему удивился. То есть, вот действуй банда по нему внезапно, без противодействия УМГБ — да перевернули бы город и власть взяли! Реально. Вот такой я обнаружил у себя талант. Выпячивать его не стал, но когда изложил все как есть Лагунову, то примерно это и услышал:

— Вот так не будь у нас спецоперация, ты бы и город захватил, а?

Но шутки шутками, а объем работы на Управление упал огромный. Подготовить крупную войсковую операцию, да еще скрытно — задача практически невозможная. Возможно минимизировать утечку. И выполнять этот огромный негласный объем чем скорее, тем лучше.

Между тем я не забывал поддерживать контакт с Верой. Она была на подъеме после хороших известий. Мы находили возможности встреч наедине, она мне четко докладывала о настроениях Щетинина. На контакт с Масловым не выходила из предосторожности, и была права. Сейчас все обострилось до предела. К тому же, обладая тонким аналитическим умом, она и так угадывала многое, в частности нелады между гражданскими заговорщиками и Сурковым.

— Мне кажется, они его боятся по-настоящему, — сказала она. — Да и я бы побаивалась. У этой сволочи ничего человеческого за душой нет. При том, что соображает он хорошо. И даже очень.

— Ну уж, если целый стройбат смог подмять под себя… — произнес я задумчиво.

— Тут ему Проценко с Зайцевым помогли. Один от жадности обезумел, другой сразу родился идиотом. Сошлись звезды! Ладно, один сам себя наказал, а другой ведь так залетит, что небо с овчинку покажется.

— Ну что ж! Как говорится, глупость — самая дорогая вещь на свете. Платить за нее приходится дороже всего.

Однако, этот разговор навел меня на мысль, которая не знаю, почему раньше не пришла в голову. Но лучше поздно, чем никогда — и я немедленно устремился к Лагунову.

По пути, естественно, все хорошо продумал, прокачал, разложил по полочкам. Обошелся без шпаргалок.

Адъютант в приемной начальника Управления так вымуштровался за последние дни, что меня пропускал беспрекословно:

— Здравствуйте, товарищ майор! Вы к Николаю Михайловичу? Проходите, пожалуйста! У него Покровский, но вас приказано пропускать в любое время.

— Благодарю, — суховато обронил я и открыл дверь кабинета:

Начальник и его зам уже не стеснялись спрашивать моего мнения по существенным вопросам. Знали, что я и дельный совет дам, и субординации не нарушу ни на грамм. Разговор зашел о том, как лучше нейтрализовать четверку банд, поддерживающих мятеж. Смотрели карту города, прикидывали так и этак, искали наилучший вариант. Нашли. И после этого я сказал:

— Товарищ полковник, мелкие банды, конечно, ликвидировать необходимо, но это ведь не главная задача. Главная — стройбат. Как справиться с этой группировкой?

Бесспорно, эта была наша главная головная боль, только об этом и толковали, проигрывали одну модель действия за другой, и всегда получалось на грани. Повезет-не повезет. Конечно, «не повезет» старались свести к минимуму, но…

— Я предлагаю задействовать внутренний ресурс, — твердо сказал я и изложил идею.

Лагунов остался невозмутим. Покровский в присутствии шефа высказаться не решился. После паузы полковник молвил ровным голосом:

— В основном да. Мы свяжем банду боем прямо в расположении. В любом случае. Путь даже минут на десять-пятнадцать. Она уже не будет полноценной боевой силой. Конечно, лучше нашему подкреплению подоспеть вовремя, но даже если немного опоздают, это будет уже не так страшно.

Полковник все же выдал свое раздумье тем, что пару раз провел пальцами по углам рта.

— Так, — подытожил он. — Хорошо, начни. От разговора в любом случае мы ничего не потеряем. Но если ты почувствуешь, что на этого типа положиться совершенно нельзя, что он безнадежен — в этом случае придется действовать по обстановке.

— Но прямо так взять и пойти к нему нельзя. Можно сгореть! Засекут, донесут… Тогда все лопнет.

— Тоже верно, — Лагунов был невозмутим. — Что предлагаешь?

«Кукушкой» на чекистском сленге иногда обозначалась конспиративная квартира («к/к» в оперативных документах).

— Ладно. Так и быть. Ради такого случая дам одну свою. Личную…

И разъяснил, где находится его персональная «кукушка». Спросил, естественно:

— Ладно. Действуйте. Стой! Во-первых, держи ключ.

Он открыл ящик стола, вынул ключ, перекинул мне.

Снял трубку, велел адъютанту срочно вызвать Кудрявцева.

Тот возник через минуту, ошарашенный внезапным вызовом:

— Кудрявцев! В течение дня поступаешь в полное распоряжение майора Соколова. Все текущие дела пока оставь. Важнее ничего нет. Усвоил?

— Соколов, Кудрявцев, свободны. Машина будет в вашем распоряжении, я позвоню. Покровский, останься. Еще есть дело.

Мы вышли. По лицу старшего лейтенанта видно было, что он замотивирован дальше некуда. Полковник в психологии разбирался.

Зашли в кабинет, в течение десяти минут обсудили тему. Еще раз я убедился в толковости и рвении молодого чекиста. В том, что он скорее умрет, чем не выполнит задачу.

— Ну давай, — я дружески хлопнул его по плечу. — Понял, значит, где я буду?

— Все, жду. Машину возьми. Смотри, чтобы никакой лишний глаз вас не увидел!

И я отправился на «кукушку». Разумеется, проверялся постоянно. Убедился, что никаких хвостов нет, незамеченным проник в квартиру, отворив дверь бесшумно.

Время текло странно. С одной стороны, мучительно долго. Я ждал, ждал, ждал… Это казалось бесконечным. А с другой — когда раздался условный тихий стук в дверь, мне вдруг почудилось, что происходящее со мной летит, стремительно, только-только мы с Кудрявцевым расстались, и вот он уже здесь.

Кудрявцев умелым движением втолкнул в прихожую маленького щуплого человечка с растерянным, даже обалделым лицом. Человечек был в штатской, затасканной одежде.

— Вот, — Кудрявцев протянул удостоверение личности офицера.

Я взял, всмотрелся: Зайцев Афанасий Кузьмич. Капитан. Год рождения — 1906.

— Ты объяснил ему, кто мы и по какому поводу?

— Разумно, — я протянул документ Зайцеву, смотревшему на меня преданным и перепуганным взглядом. — Входите, Афанасий Кузьмич! Присаживайтесь. Разговор у нас будет долгий. Серьезный. Садитесь, говорю! И приготовьтесь к объяснениям.

Бестолковый замполит дрожащей рукой сунул удостоверение в карман пиджака, присел. Все это он делал механически и вряд ли запомнил эти движения. Он сознавал только, что явно проштрафился:

— Пока товарищ. Но похоже, скоро я для вас буду гражданин майор.

— Пока еще товарищ, — подбодрил я его. — Как, спрашиваете? Так это вы у самого себя спросите — как⁈ Как вы допустили контрреволюцию у себя под носом? Политработник! Не кочегар, не плотник! А?

Тут я угадал верно. Слово «контрреволюция» было для Зайцева хуже, чем «преисподняя».

— У вас, у вас. В строительном батальоне. Вы что, не видели, кто такой Сурков? Он предатель! Изменник. Немецкий пес цепной. Он сколотил банду у вас на глазах! Вы что, не знаете, какой у вас личный состав батальона? Что за ним нужен глаз да глаз? И этот глаз — вы! Партийный контроль. Вам партия доверила этот пост. А глаз оказался слепой. Позор! Срам!

Во время этой речи выражение лица замполита поменялось раз десять, наверное. Ужас, раскаяние, преданность, жаркое желание все исправить — все это бежало по мимике и взгляду, готовясь прорваться словесно. И прорвалось, когда я умолк:

Он глубоко, прерывисто вздохнул, сделал плаксивую физию и торопливо начал говорить.

По его словам, он начал подозревать, что с Сурковым дело нечисто. Хотел доложить Проценко. Но не решился.

— Я признаю, товарищи, — горько обратился он к нам обоим, — признаю, что я того… Не хватило принципиальности партийной. Да! Оказался не на высоте положения. Признаю. Проявил мягкотелость и политическую близорукость. Проценко, он ведь знаете, какой мог быть! Как рявкнет! Особенно когда подшофе…

— Ага, — презрительно сказал Кудрявцев. — Он рявкнет, а у тебя сразу в кальсонах мокро. А на роже: чего изволите⁈

— Подшофе! — передразнил я. — Значит, командир батальона злоупотреблял спиртным, а замполит его покрывал. И сам, наверное, прикладывался?

Покаянный вид замполита без слов подтвердил эту гипотезу.

— Отлично! — с сарказмом прогремел я. — Превосходно! Лучше не бывает.

— Ну, — потупился Зайцев, — знаете… Не хотелось выносить сор из избы.

— И какой же из тебя политработник после этого? — холодно спросил Кудрявцев.

— Да никакой, — в тон ответил я. — Как из негра лыжник. Короче, капитан! Все твои ротозейство, безответственность, халатность — это, бесспорно, трибунал и… Сколько ты думаешь ему впаяют, Иван?

Зайцев сидел ни жив, ни мертв. Вроде и не дышал.

— Пожалуй, — согласился я. — И счастье, что ты жив еще, капитан. Счастье. А вот Проценко уже нет. Ты понял⁈

Это я произнес с подавляющим напором. Так, что Зайцев завис между тем светом и этим.

И пояснил, сгустив краски для психологии. В данной версии самоубийство Проценко превратилось в убийство, а в прочем все осталось так же — труп в подполе, исполнители и так далее.

Замполит слушал меня в том же состоянии полусмертного ступора, однако способности соображать не потерял. Уже хорошо.

— Постойте… Как же так? — с трудом проговорил он пересохшим ртом. — А как же это объяснить? Ведь его же хватятся, Проценко-то?

— Не успеют. То есть они так думают, что не успеют, потому что послезавтра, в понедельник, вспыхнет мятеж. По команде из американского центра. Ты понимаешь, Зайцев, что ты проспал⁈ Это не просто бандитизм, это шпионаж с диверсией! В твоем подразделении успешно работала американская разведка, а ты ни сном, ни духом… Нет, пожалуй, тут десятью годами не отделаться.

— Вплоть до высшей меры социальной защиты, — веско молвил Кудрявцев.

Здесь я решил, что пора менять кнут на пряник. Иначе доведем до инсульта.

— Слушайте, Зайцев! У вас только один шанс искупить вину.

— Да⁈ — так и подхватился он, ожив на глазах.

Я постарался коротко и ясно описать задачу: срочно найти в стройбате здоровое ядро. Тех, кто смог бы собраться, решительно захватить один из оружейных схронов и дать бой банде Суркова.

— Ну вы же знаете ваших людей. На кого можно опереться? Кто надежен? Есть же такие, не может не быть!

— Есть! Есть! Как же… Так мы сможем! Исправим. Все сделаем! Организуем!

На радостях он впал в такой раж, что пришлось останавливать:

— Постойте, не спешите. Мы даже не начали. Для начала подумаем: кто в батальоне может нам помочь? Конкретно.

— Есть! — затвердил свое Зайцев. — Командир третьей роты. Капитан Васильев. Вот он может. Настоящий коммунист! Он тут, кстати, рядом живет. Давайте к нему домой?

Недолго прикинув, так и решили. Со всеми мерами предосторожности, проверкой, перепроверкой проехали к Васильеву — действительно недалеко.

Капитан Васильев Василий Иванович оказался заметно немолодым человеком грубоватой внешности. Выяснять было некогда, но судя по всему, он выслужился из младшего комначсостава. Суть нашего визита я объяснил в кратких словах, и он не особо-то удивился:

— Так этого и стоило ждать. Я давно тебе говорил, Кузьмич! Помнишь? Что Сурков темный тип, а Проценко прохиндей. Доигрался… Говорил тебе! А ты ворон считал, да мух ловил ноздрями.

— Ну ладно, ладно, — огрызнулся замполит. — Ты тоже… Мог бы выступить на партсобрании! Я бы принял к сведению.

— Принял бы… Ты только чекушки принимал после рабочего дня. А бывало, и в обед.

— Зато у меня вся документация в порядке… — глупо оправдался Зайцев.

— Ну, не время об этом, — прервал я. — Раньше надо было думать, выступать. Ваше мнение, Василий Иваныч!

В капитане Васильеве я угадал человека, на которого можно положиться.

— Да уж, задача, — промолвил он. — Но что ж делать! За всю свою роту не скажу, есть новое пополнение, в нем еще не разобрался. Но в основном у меня состав надежный. В основном бывшие пленные. Нормальные мужики, ну вот не повезло им.

— Тогда давайте подробно, шаг за шагом… — сказал я.

И уже далеко за полночь я докладывал Лагунову:

— Значит, так. По плану мятежа я прибываю в стройбат в восемь ноль-ноль. Люди Суркова к этому моменту уже должны быть сорганизованы. Разобрать в схронах оружие, грузиться на машины и выезжать. В восемь тридцать-восемь сорок должны начаться захваты зданий обкома, Управлений милиции и МГБ. При этом, конечно, предполагается, что план «Дропшот» в действии. Якобы идет бомбардировка наших крупных городов.

— Да. «Зодиак» уже вовсю ориентирует на это. Полезут клопы из щелей, я уверен. Но ладно, это другой вопрос. Контрмеры?

— Васильев утверждает, что в семь сорок-семь сорок пять он поднимет свою третью роту. Взять два схрона у него не выйдет, захватят один. В столовой. И свяжут боем банду. Я, конечно, буду там. Завяжем бой, будем ждать подкрепления.

Лагунов сказал, что полк МВД в Даугавпилсе будет поднят ночью по тревоге, к рассвету должен быть в Пскове. По всем расчетам резидентура будет разгромлена.

— Главарей мы обязаны взять живыми, — подчеркнул полковник. — Ничего иного и быть не может.

— Ну, как будто все! Отдохни сегодня — и действуй.

На задание отправился заранее, с вечера. Получив служебную «эмку», заехал в лес, в нескольких километрах от стройбата зарулил в укромное место. Там и переночевал в машине, укутавшись потеплее. Весна в последние дни окончательно взяла свое, все вокруг зеленело, а кое-где даже и зацветало, однако ночи были еще холодные.

Впрочем, поспал на заднем сиденье нормально. А с рассветом двинулся лесом к расположению. Рассветный туман еще стлался по траве, клубился меж стволами сосен, но я шел уверенно. Был я в «штатско-боевом» — легкий ватник, галифе, яловые сапоги. Ну и весь набор: два пистолета, ТТ и Вальтер-ППК, пара запасных магазинов, фонарь, часы, нож, спички, йод, бинт, вата.

Охрана в стройбате была организована из рук вон плохо. Можно сказать, никак. Васильев примерно объяснил мне, в каком месте ограждение почти развалено, и обещал вдобавок незаметно проделать дополнительный проход.

Я без труда обнаружил это место. На вид все обычно: столбы, ряды колючей проволоки. Но я слегка тронул один столб — он бесшумно завалился влево, заранее подкушенная проволока лопнула. Я зашел на территорию.

И тут прямо по курсу грохнул выстрел. Отчаянный голос завопил:

Глава 23

Эхо первого выстрела еще не стихло, как грохнул второй, третий, а вслед за ним полоснула очередь из ППШ.

Звуки стрельбы разного оружия в те годы различало большинство взрослых мужчин. Если не фронт, то службу в армии прошли почти все. Ну а я мог отличить даже «Парабеллум» от «Вальтера», не говоря про наш родной огнестрел.

Я мчался на звук боя. Выстрелы и вопли превратились в сплошной слитный и такой знакомый мне шумовой фон.

Память! Вновь она включилась мгновенно. Война контрразведчика Соколова — она вот именно такая. Скоротечные боестолкновения, мысли, решения как вспышки молний, скорость и беспощадность. И при том как гвоздь вбито в голову: ты должен взять их живыми! Взять живыми! Стрелять по конечностям!

На бегу я стремительно охватывал и оценивал ситуацию. Расположение стройбата являло собой множество беспорядочно расположенных приземистых зданий: казармы, склады; были и просто лежавшие без крыши стройматериалы: бревна, кирпичи и тому подобное. В общем, заметно было, что все здесь наспех, кое-как, непрочно, хлипко, бесхозяйственно.

Бежал я на звук, еще не видя боя, но уже понимая, что происходит. Команде Васильева, по-видимому, удалось завладеть арсеналом, хотя бы частично, и навязать бой банде Суркова.

Оба пистолета у меня были наготове. Пустить их в ход — дело секунды. Я выхватил ТТ, чтобы вступить в бой сразу.

Один — незнакомый, а в другом я узнал «басмача»-азиата, вместе с амбалом-западенцем, хоронившим труп подполковника. Оба были вооружены немецкими МП-40.

Они замешкались на миг — но почти тут же второй вскинул автомат. Азиат вслед за ним.

Два выстрела подряд, дуплетом — одному в левое бедро, другому в правое. Чуть повыше колен. Оба, взвыв, свалились наземь как кегли, в разные стороны. Подскочив к ним, я вмиг выхватил автоматы.

Второй, вроде пытавшийся встать, послушно растянулся по земле.

— Я сдавайся! Я сдавайся, начальника! — залопотал «басмач», плаксиво морщась.

— Молодец! Верное решение, — прокомментировал я.

В этот момент появился третий, одетый черт знает во что, но на голове все же пилотка со звездочкой.

Горе-воин тут же испуганно сделал «руки вверх»:

Где, когда его учили этому, мне выяснять было некогда.

— Вот этим двум помоги! Перевязочный материал есть?

Пришлось отдать вату и бинт, а самому уповать на «авось». И на капитана Васильева. Мужик серьезный, это видно. Наверняка не обойдется в бою без медперсонала.

А бой разгорался! Это было ясно. Я сунул ТТ на место, забросил один автомат за спину, взял второй наизготовку и припустился во всю прыть.

Так добежал до штабеля здоровенных бревен. В отличие от прочих неряшливых куч, он был скомпонован вполне аккуратно. Дальше виднелось пространство вроде плаца, чуть правее — одноэтажное, но несуразно большое, как бы растекшееся по земле деревянное здание. Похоже было, что к первоначальному строению еще несколько раз пристраивали дополнительные корпуса.

Я понял, что это и есть столовая, кухня, и еще некие служебные помещения.

Штабель был отличным редутом. Затаившись за ним, я осмотрелся, уточняя обстановку.

И почти сразу увидел Суркова. Он и еще двое прятались за капотом и колесами «полуторки» ГАЗ-АА. Кузов грузовика пестрел дырками и свежими отщепами от пуль, колеса спущены — тоже пробиты выстрелами, левая дверца распахнута, и неловко зацепившись за нее, на подножку свисал труп водителя.

На плацу и на крыльце столовой тоже в разных позах лежали убитые. Человек шесть-семь.

Привстав, Сурков вскинул американский пистолет-пулемет «Томпсон» с дисковым магазином и послал пару коротких очередей в сторону столовой.

С дребезгом и звоном разлетелось одно из оконных стекол.

Со стороны столовой очередь хлестнула по расстрелянной полуторке, Сурков с завидным проворством нырнул под защиту мотора и переднего колеса, и тут же ловко сманеврировал влево. Там была дренажная канава-«ливневка» вдоль обочины, туда он и нырнул.

— Держи под огнем! Держи фасад под огнем! — услыхал я его крик.

Бойцы Васильева заранее ворвались в столовую, овладели подпольным арсеналом. Но этот прорыв не был доведен до конца. «Сурковские» каким-то образом просекли это дело. И быстро организовали противодействие. Теперь Васильев с командой оказались заблокированы в здании, как в осажденной крепости.

Оставив нескольких человек держать под обстрелом фасад, не давая осажденным «поднять головы», он по водосточной канаве, будучи неуязвим для ответного огня, хочет обойти здание с фланга или с тыла. Не один, конечно. Наверняка там у него еще есть живая сила, и с ней он собрался совершить окружающий маневр.

Двое, прячась за машиной, вели не очень прицельный, но беспокоящий огонь по столовой, а кроме того, из здания казармы, с торцевой стороны, тоже стреляли. И в общем, этот обстрел, будучи не самым квалифицированным, порядком досаждал обороняющимся.

Я находился в выгодном положении, что непременно надо было использовать. Поправив за спиной запасной автомат поудобнее, я вскинул основной.

По священной заповеди контрразведчика я старался бить по ногам. В бою, однако, не всегда выходит так. Бандит, прятавшийся за задним колесом полуторки, с криком свалился наземь, хватаясь за левую ногу, а тот, что метался у кабины и капота, свалился молча и застыл намертво.

Мне было не до выяснений. Я пулей метнулся к столовой, на бегу стреляя по торцевым окнам казармы, откуда велась вражеская пальба. О меткости, конечно, речи не было, но какую-никакую плотность огня пистолет-пулемет создавал, и расстройство и панику в ряды стрелявших внес. Наверняка кого-то я и подстрелил, только узнать, конечно, этого не мог.

Сапогом я выбил остатки стекла в одном из оконных проемов и прыгнул в помещение, посеяв легкий стресс в бойцах, прячущихся в простенках между окнами.

— Свой! — хрипло крикнул я. — Свой! Капитан Васильев где⁈

— Не дождутся! — я задорно подмигнул капитану.

Двое бойцов неподвижно лежали на полу среди сдвинутых, опрокинутых обеденных столов. Кровавые лужи растекались из-под их тел.

У одного перевязана рука, на бинте тоже красное пятно. Сам бледный от потери крови. Остальные вроде бы целые, но их всего-то человек десять!

Васильев кратко и точно описал произошедшее.

Он заранее поднял свою роту, им удалось совершить краткий марш-бросок к столовой, но на плацу они напоролись на уже вооруженную группу «сурковцев» во главе с самим начштаба. А он, собака, кто угодно, только не дурак.

Увидев спешащую к столовой роту, он все понял.

— Огонь! — скомандовал он. — По третьей роте огонь!

— Первый взвод за мной! Остальные врассыпную! Бегом в лес, потом в город! Доложить в органы!

В третьей роте народ был опытный, воевавший, приказ выполнили мгновенно. Большая часть бросилась врассыпную, первый взвод в столовую, а у Васильева было при себе личное оружие. Трофейный «Парабеллум». Капитан открыл из него огонь.

Это вызвало замешательство в рядах противника и позволило выиграть время. С полминуты, но этого хватило. Бойцы Васильева успели ворваться в столовую, вскрыть схрон, наспех вооружиться и открыть ответный огонь. Так завязался ожесточенный бой с потерями с обеих сторон.

Все это капитан смог описать секунд за пятнадцать.

И сообщил о попытке Суркова пуститься в обход.

— Так, — сказал он. — С той стороны все двери должны быть заперты, но взломать-то их можно. Залесов!

Он побежал в сторону кухни, а мы с Васильевым обменялись понимающими взглядами.

В данной цитадели долго мы не продержимся. У противника численное преимущество. Вся надежда только на подход подкрепления. А когда оно придет — неизвестно.

Значит, остается сражаться, и будь, что будет.

— Все двери заперты. Но плотного огня не выдержат.

— Ясно, — сказал Васильев. — Значит, Залесов, Нестеренко, Петелин! Блокируете ту сторону. При попытках ворваться — кинжальный огонь! Валить всех. Ясно?

А я вдруг подумал, что со стороны противника огонь может быть не только в смысле стрельбы, но и в самом прямом. Они могут попробовать поджечь здание. А почему бы нет? Нормальный ход. И мозгов на это у Суркова, по крайней мере, хватит.

Тем часом притихшая было пальба обострилась. Правда, пули не достигали цели, так как мы надежно укрывались за бревенчатыми стенами. Но надо же было не только отсиживаться, но и отвечать!

У Васильева, несомненно, имелся боевой опыт. Образования у него наверняка не было. Ни военного, ни вовсе никакого. А опыт был. И сверх того: талант. Та полководческая чуйка, что не каждому дана. Дар свыше, как любой другой талант: слух, глазомер, дар слова, склонность к математике. Вот это у капитана было. На уровне полевого командира, конечно.

— Сейчас должны в атаку броситься. Как побегут — огонь из всех стволов! Шквальный!

Тут я с ним должен был согласиться. Тонкости контрразведки побоку. Нормальный пехотный бой на уровне «взвод-рота». А чутье Василия Ивановича не подвело.

Стрельба вдруг стихла. Ротный встрепенулся:

И точно, раздался яростный многоголосый вопль — ура, нет, не ура, какой-то дикий, зверский рев. И топот многих ног.

Я выглянул в окно на полголовы и одно плечо. По плацу неслись человек двадцать, стреляя на ходу как попало. В их действиях не было слаженности. Однако даже такая неладная атака давала плотность огня. Одна пуля вжикнула где-то совсем рядом со мной.

Но мы открыли ответный огонь куда более умело, паля не в белый свет, а прицельно, выбирая мишени. Это сразу же дало себя знать — рослый детина, в которого стрелял я, судорожно дернулся, крутанулся вокруг своей оси, рухнул наземь. Я перенес огонь правее, зацепил еще одного, но тут заткнулся автомат — магазин пуст. Я отшвырнул оружие, сдернул второй автомат с плеча, хлестанул короткой очередью. И второй, которого лишь слегка царапнуло, вдруг сложился пополам, будто налетел на преграду. Да так оно и было, только преграда — пуля. Бандит на секунду застыл в согнутом положении, и свалился ничком.

Нашего слаженного огня атакующие не выдержали. Кто остался цел, бросились обратно, под защиту изрешеченного ГАЗ-АА и стен казармы. Вдогонку мы уронили еще двух, один как упал, так сразу и затих, а второй огласил окрестности протяжным воем. Упав, забился в агонии, завопил истошно — это прямо резало уши. Один из наших, чертыхнувшись, прицелился из трехлинейки… Выстрел! Вой прервался.

В голосе не было торжества. Он прекрасно понимал, что это не конец. И если не начало, то преддверие апофеоза.

И точно! Грянула пальба с обратной стороны. Бандиты пошли на штурм кухни и подсобки.

— Двери! — крикнул капитан. — Держите двери под огнем!

Атака бандитов была тактически верным решением, хотя отчасти и самоубийственным. Взломать двери, вломиться в них и гарантированно попасть под наш огонь — это, конечно, смерть первых нескольких атакующих. Но остальные, если их достаточно, могут попросту задавить нас массой. Численным превосходством.

Здесь у меня мелькнула мысль — что Сурков может разделить свое воинство. Часть оставить против нас, а с частью рвануть в город выполнять главную задачу. Он же считает, что его поддержат четыре группировки, что таким составом они хоть и с трудом, но справятся с задачей… Но думать об этом мне было некогда. Надо было отбиваться.

Отброшенные нашим огнем остатки бандитского подразделения вновь бросились в атаку с этой стороны. И бушевала стрельба с той. Нас пытались взять «в клещи». Слышно было, как пули стучат по стенам, хлещут по дверным филенкам. Раздавались неясные крики. Но вот одну из дверей раскрошило, вышибло замок, наши трое открыли ответный огонь.

Пальба, грохот, крики — все это так перекосило реальность, что я потерял чувство времени. Вот нет его, и все тут! И не понять, секунда пронеслась, пять или десять, и не понять, что раньше, что позже. Это было знакомо мне и раньше, и я не удивился, вдруг обнаружив себя в кухне. Двое наших — уж не знаю, куда делся третий — лежали на полу убитые, среди нескольких трупов врагов. А в дверной проем вломилась здоровенная фигура.

— Уперед! Швидко! — проорал этот тип, в котором я сразу узнал бандеровца-водителя «Виллиса».

Швидко у него не вышло, потому что мой выстрел из МП-40 уложил его насмерть. Он откинулся назад, свалившись на кого-то, из-за этого застрявшего в дверях, а через секунду моя очередь снесла с лица Земли и этого другого.

Но следом за мертвяками лезли еще и еще какие-то лютые рожи. И еще один ворвался откуда-то сбоку — я так и не успел понять, откуда⁈

Рядом со мной возник один из наших — слабое, но все же подкрепление. Правда, это я заметил краем глаза, потому что сцепился с этим лютым врукопашную.

Тот был вооружен некоей странной штукой — массивной винтовкой с секторным магазином, отдаленно похожей на АК-47. Но их ведь еще не было!

Конечно же, и эта мысль пронеслась вспышкой на заднем плане. На переднем — как его свалить.

Довольно умело он взмахнул прикладом, и кого другого, возможно бы свалил. Но не меня.

Я ушел нырком и уклоном. Удар приклада пришелся в воздух. А я подошвой сапога плотно дал ему в колено опорной ноги.

Противный хруст. Отчаянный вопль. Враг просел вниз, и я коленом левой ноги врезал ему в челюсть. Его опрокинуло навзничь.

Боец, пришедший мне на помощь, был вооружен ППШ. Длиннющей очередью, стиснув спусковой крючок, он начал поливать ворвавшихся. Один упал, но другой, с «маузером», стандартной пехотной винтовкой вермахта, прорвался. Штык «маузера» был примкнут, и бандит сделал четкий штыковой выпад, сразив автоматчика. Правда, тем самым и свое движение замедлил. Я свалил его одиночным выстрелом.

При этом я сознавал, что патроны в магазине автомата подходят к концу. Скоро придется вынимать пистолеты.

Еще выстрел — и еще один, взвизгнув, повалился на пол.

Кураж боя сдвинул и время, и пространство. Я чувствовал, что ухожу и от пуль, и от выпадов врагов так, словно нечто хранит меня. Хрен убьешь, даже не зацепишь! Свирепый азарт, порождающий бесстрашие.

И я был готов встретить полчища врагов, сколько их там ни будет. Всех положу!

Но с запоздалым удивлением обнаружил, что-врагов-то никаких и нет. Магия боя! Только что были, а теперь никого.

Тут ко мне как будто начал возвращаться дальний слух. Во время схватки я слышал только то, что рядом. А тут донеслось — рык моторов, голоса. Отрывистые, резкие команды.

Подтверждая это, за спиной радостный голос вскричал:

Я бросился обратно в столовую. И в окно увидел два крытых «Студебекера», из которых стремительно выпрыгивали, тут же разбегаясь в боевой порядок, бойцы с краповыми погонами, в таких родных красно-синих фуражках…

Глава 24

Пару секунд я зачарованно наблюдал за этим замечательным зрелищем. Бойцы действовали настолько слаженно и быстро, что казалось, будто их соединяют незримые нити. Или радиоволны. Хотя это лишь выучка и опыт.

Сплошь вооруженные ППШ красноармейцы, сержанты и даже офицеры выглядели и действовали столь стремительно и грозно, что обстановка мгновенно переломилась в нашу пользу. Поняв, что сопротивление бесполезно, бандиты либо пустились наутек, либо стали сдаваться, бросая оружие.

— Есть! — восторженно вскричал Васильев. — Отбились! Отбились, майор. Ты веришь в это?

— Конечно, — слегка усмехнулся я. — Даже не сомневался.

— Да ты провидец просто, — сказал капитан без всякой иронии. В голосе его было лишь сильнейшее облегчение. — Ну, однако, надо считать потери…

— Ладно, действуй, капитан. А у меня свои дела.

И я вышел на плац, переставший быть полем боя. Вернее, на крыльцо столовой, к которому подбегал с воинственным видом сержант с автоматом наизготовку.

У меня уже было наготове удостоверение личности:

У сержанта мгновенно сработала строевая выучка. Он вытянулся в струнку, вскинул руку к фуражке:

— Здравствуйте, товарищ майор! Да, мы из Латвии. Полк внутренних войск МВД. Какие будут распоряжения?

— Распоряжения будут. Но сперва вопрос: сопротивление противника подавлено?

— Полностью, товарищ майор. Сдаются. Но надо организовать прочесывание. Кто-то, наверное, прячется.

— Так-то оно так. Только скорее всего, они в лес рванули. Возможно, будут в городе прятаться.

— Разумно. Но вот что: кто у вас тут за старшего? Командир полка здесь?

Сержант оказался толковый малый. Он быстро и четко расписал ситуацию. Весь полк поголовно был поднят по тревоге, погружен на машины, выполнил марш-бросок, а на подходе к Пскову разделился: первый и третий батальоны плюс управление отправились в город: зачищать мелкие банды и блокировать город в целом. А второй батальон направлен сюда, на территорию стройбата.

— Здесь у нас старший начальник комбат-два майор Прудников, — доложил сержант.

— Отлично! — воспрянул я. — Где он? Есть срочное дело.

— Да вот тут должен быть! Товарищ лейтенант! — окликнул он ближайшего офицера, — а где майор Прудников?..

И через несколько минут я встретился с Прудниковым.

— Товарищ майор, — сказал я, — необходимо отыскать главаря. Некоего Суркова. Формально начальник штаба стройбата. Среди живых, среди мертвых, как получится. Но второе вряд ли.

— Тогда и первое тоже. Если он главарь, то в его планы никак не входит нам попасться. А судя по всему, он шпион опытный?

На лице комбата выразилось понимание сложности ситуации.

Бойцы и офицеры батальона внутренних войск действовали профессионально. Прочесали всю территорию стройбата, задержали всех, кого обнаружили — чтобы разбираться с каждым в отдельности, кто участвовал, кто не участвовал. Тех же, кто был задержан с оружием в руках, либо в непосредственной близости от места боестолкновения, загнали в казарму под надежную охрану. Раненым оказали первую помощь, легких поместили в местный фельдшерский пункт, тяжелых повезли в городскую больницу.

— Двоих, подозреваю, не довезем, — буднично сообщил мне Прудников. — Ну, одного точно. Кончится по дороге.

Такова послевоенная реальность. Шлейф Второй мировой, как шлейф кометы, еще тянется над планетой, и ничего с этим не поделать.

Само собой, я тщательнейшим образом проверил всех. Целых, раненых, мертвых. Трупы складировали в одном месте — их оказалось тридцать восемь с обеих сторон — я лично осмотрел, вглядывался в лица. Суркова не обнаружил.

Немедля приступил к допросу задержанных. Выяснил, что последний раз главаря видели перед тем, как он бросил группу в атаку на тыловую часть столовой. Во главе атакующих поставил здоровяка-бандеровца (фамилия его оказалась Гусань) — и понеслось. А сам исчез.

Я еще раз пересмотрел покойников, строго опросил пленных. Нет, Сурков исчез как дым костра.

Вид у меня был, видать, огорченный. Мягко говоря. Потому что Прудников постарался утешить:

— Да не горюй ты так, майор. Главное банда эта… или даже резидентура, так выходит?

— Тем более. Она фактически уничтожена. А этот гад даже если в бега подался, ну что он один сможет сделать? Новых гаденышей вокруг себя собрать? Ну, сможет, тут спорить трудно. Но того размаха уже не будет. А там, глядишь, и эту шайку отловим.

Это меня мало согрело. То есть, никак. Но горевать, конечно, было некогда, нужно было фиксировать убитых, пленных и трофеи — за это с меня тоже был спрос.

— Василий Иваныч! Оружие нужно все собрать, складировать. Сам понимаешь.

Начали собирать. Я вспомнил про диковинный ствол в руках сраженного мною бандита, и меня вдруг осенило: да это же автомат Федорова! Первое в мире реальное оружие такого класса. Не пистолет-пулемет, а именно автоматическая винтовка, стреляющая, правда, японскими патронами калибра 6,5 мм, зато непрерывным огнем.

За всю историю нашей страны не то шесть, не то семь человек (данные разнятся) побывали генералами двух армий: Российской Императорской и Рабоче-Крестьянской Красной. Одним из них стал инженер-конструктор оружия Владимир Федоров. Он разработал автоматическую винтовку еще до Первой мировой. А уже во время той войны была выпущена опытно-серийная пария этого оружия. Причем базовым патроном под нее стал японский к винтовке «Арисака» — по ряду причин он оказался самым удобным для автомата, а боеприпасов этих в те времена в России было почти столько же, сколько «мосинских». Но все на свете кончается, вот и запас японских патронов в СССР почти иссяк, а выпускать такие же оказалось нецелесообразно. И автоматы Федорова начали уходить в склады длительного хранения. Последний случай их боевого применения — Финская война 1939–1940 годов.

И вот такой раритет каким-то образом очутился здесь. Впрочем, Финская война была ведь вовсе недалеко от этих мест, так что удивляться нечему…

Да, вспомнить это было интересно, но не суть важно. Главное было собрать и оприходовать весь арсенал, который в самом деле был диковинно пестрым. Суркову надо отдать должное — он стремился накопить максимум оружия и боеприпасов, вплоть до древних винтовок «Ли-Энфилд» и пистолетов «Маузер» К-96 с деревянными кобурами, примкнув которые, можно было сделать нечто вроде легкого карабина. Словом, поработал он старательно, что есть, то есть.

Разумеется, я опросил пленных на предмет того, сколько всего было единиц стрелкового оружия в двух схронах — чтобы уловить разницу между этим количеством и тем, что нам удалось взять. Но присмиревшие разбойники, делая жалостные рожи, клялись и уверяли, что не знают, что все это было известно лишь Суркову.

Мысленно я согласился. Это похоже на правду. Однако я все же сумел сопоставить данные по убитым, пленным, раненым, единицам оружия — и сделать вывод, что десять-пятнадцать человек сумели сбежать с поля боя. В том числе и Сурков.

Он выслушал меня тоже сумрачно. Хотя в целом ясно уже было, что операция увенчалась успехом. И нас, ее прямых организаторов и участников могут ждать поощрения.

Вообще план сработал практически полностью так, как мы задумывали. Четыре группировки мятежников — стройбат и три бандгруппы в городе — выступили синхронно. И не успев даже приступить к выполнению поставленных задач, были нейтрализованы нашими силами. Как собственно нашими, псковскими, так и приданным полком МВД.

Четвертый же главарь группировки — тот самый, с которым у меня установился безмолвный контакт — все понял правильно. В последний момент исчез. Свою шайку-лейку попросту бросил. Она собралась в условленном месте, а главного нет. Бандиты растерялись. И были взяты нашим подразделением как урожай плодов. Даже не сопротивлялись.

Естественно, я спросил про Щетинина и Маслова. Эти по распорядку действий мятежа должны были находиться на своих рабочих местах. Первый — в Горкомхозе, второй — в редакции. Но взяли их группы захвата еще дома, на рассвете, не дав даже проснуться. Вернее, вежливо разбудив и предложив одеться и следовать в УМГБ. В качестве арестованных. Заодно вскрыли и тайники с деньгами. Теми самыми новенькими купюрами

— Без сучка и задоринки прошло, — поведал полковник. — Да они же в общем, люди неглупые. Понимают, что сопротивление, попытка к бегству — гарантированная смерть. А так их еще в оперативной игре можно использовать. Да, кое-кого не взяли, но это вопрос времени. Да и сами по себе они не так уж опасны. Ну, Суркова это не касается, конечно.

— Согласен, — сказал я. — Этот гад может дел натворить. Сейчас-то вряд ли. Но в будущем… Он ведь и в уголовный мир может уйти запросто. Тогда милиция хлебнет с ним горя.

— Резонно, — хмуро проговорил Лагунов. — Упустить его — кляксу поставить на все сделанное. А получилось-то неплохо. Можно это сказать без лишней скромности.

— Давай, — полковник глянул на меня с каким-то особым интересом.

И я подумал, что именно в эти минуты для меня многое решается. Взгляд полковника, бесспорно, значил: я тебя слушаю.

— Начнем с того, что вариантов скрыться у него два: либо сразу удрать в даль дальнюю, либо затаиться в городе. Первое вроде бы выгоднее — исчез и все. Но…

И я логично и дотошно развил это «но». Прежде всего спросил: насколько будут перекрыты выезды из Пскова? Полковник сказал, что полк МВД должен был сделать это прежде всего, еще на подъезде к городу. А кроме того, в помощь ему были брошены милицейские силы, включая ОРУД. Нет, разумеется, какие-никакие шансы есть всегда, и проскочить через оцепление теоретически можно. Но сложно.

— Это одна сторона дела, — заметил я. — И он это прекрасно понимает. Что органы будут ориентированы именно на его розыск. Что все пути побега из Пскова постараются перекрыть. А есть и другая сторона!

Я пояснил: чтобы удариться в бега, нужны надежные документы и деньги. Они у Суркова есть наверняка, но вряд ли были у него с собой во время боя в стройбате. Все же он был уверен в успехе выступления. Так что все это должно быть припрятано где-то на «кукушке» или в тайнике, которые тоже наверняка присутствуют.

— Стало быть, — заключил я, — я склоняюсь к тому, что он постарается залечь на дно. Полк здесь долго держать не будут. Самое большее несколько дней. Вот эти несколько дней, может, неделю он постарается выждать, а затем пойдет на прорыв. За это время надо постараться его взять.

— А иначе мы смажем весь наш результат. Значит, надо искать его в городе…

— Но ориентировки все же разослать, — добавил я.

— Само собой, — полковник поднялся, я тоже вскочил, но он жестом предложил мне сесть. Просто по привычке он рассуждал, прохаживаясь вдоль стола.

Чего ж тут не понять! Найти одного типа среди примерно ста тысяч человек. Как⁈

Я сознавал, что решение должно быть комбинированным. Конечно, запустить частый бредень. Ориентировать милицию: патрульных, участковых. Контингент осведомителей, наших и милицейских. Примитивно, но эффективно. Да, здесь есть риск утечки информации. И что кто-нибудь проболтается по глупости, и что среди осведомителей есть перевертыши. Нельзя исключать, что кто-нибудь на прямой связи с ним, с Сурковым.

Но это текущие издержки, от них в нашей службе никуда не деться.

Полковник слегка поморщился, выслушав меня.

— Тоже ясно, — сказал он. — Однако это часть ремесленная. Разумеется, так и сделаем. Но нужно и что-то особенное. Нестандартное. Бредень бреднем, но нужен и точечный удар!

— Хорошо, — я глянул на «Тиссо». — Сейчас пятнадцать тридцать две. В восемнадцать тридцать я могу быть у вас с предложениями по розыску?

— Должен, — поправил полковник. — Три часа тебе на работу мысли. Ровно полседьмого жду.

На этот раз я не стал чертить вспомогательные схемы. Решил пройтись по улицам. Освежиться. Не ослабляя бдительности, естественно.

Впрочем, это у контрразведчика в крови. Не бывает у нас прогулок просто так. Все с полным контролем обстановки.

Я шел по предпраздничному городу, наполненному радостной подготовкой к Первомаю и думал.

Главная идея моя была — обратиться к Шаталовой. Она-то, с ее опытом подпольной работы могла навести на верный путь! Разумно.

Фиксируя все вокруг, я направился к Вере, и вдруг с легким удивлением обнаружил, что оказался вблизи знакомой аптеки.

Заведующий Лапшин наверняка уже в Управлении, дает показания…

Это я подумал очень бегло, потому что все мои мысли враз наполнились Марией.

Как давно я не видел ее! Да по правде сказать, и не думал. А хотя нет! Я вдруг почувствовал, что не забывал я о Марии никогда, только эта память была заслонена вихрем событий последних дней. А теперь пробилась на поверхность.

Мария стояла за прилавком, улыбалась, объясняла что-то посетительнице — все здесь было так светло и спокойно, точно никаких грозовых потрясений в городе Пскове в помине не было. И я внезапно подумал, что это благодаря Марии — такая у нее чудесная аура.

Я тоже невольно улыбнулся, увидев ее. Она обрадовалась:

— Соколов. Здравствуйте, Мария Андреевна! Лавреньева.

— Иначе и быть не может. Вам тоже грех жаловаться.

— Я и не жалуюсь. Владимир Палыч, а у меня к вам дело. Катя! — окликнула она, обернувшись.

Явилась совсем юная девчушка в белоснежных халате и шапочке.

— Наша практикантка, — представила Мария. — Катя, обслужи пока посетителей, мне срочно надо с товарищем переговорить. Выйдем на крыльцо?

— А можно к вам в помещение? Кстати, заведующий ваш где?

Мы прошли в кладовую с препаратами. Пахло здесь резко, но приятно.

— Так вот о нем и речь, о заведующем, — произнесла Мария вполголоса, прикрыв дверь.

И доложила мне такое, от чего кто иной оторопел бы. Но не я. Я лишь ощутил лихой, но дельный азарт. Ничего хорошего не предвещавший моим противникам.

Утром в ее дверь раздался тревожный, торопливый стук. Мария собиралась на работу, была уже одета. Отомкнула засов…

Перед ней стоял Лапшин. Как всегда, прилично одетый, но взбудораженный.

— Маша, — быстро сказал он, — слушай меня и вопросов не задавай.

Он попросил ее найти меня — «майора Соколова», так и сказал. Найти и передать, что ему, Лапшину, известно местонахождение Суркова.

Конечно, Мария изумилась, открыла было рот, но начальник нервно перебил:

— Некогда, Маша! Времени нет. Просто передай, и все! Адрес. Запомни! Повтори!

Мария повторила. Лапшин облегченно вздохнул.

— Вот там он и находится. Ну и конечно, передай, что я надеюсь — мне это зачтется. Еще раз адрес повтори!

Мысль отработала безупречно: я понял, что, ускользнув, Сурков разумно пустился не к Маслову или Щетинину, а к связнику Лапшину. Рыба помельче, и прячется поглубже.

Расчет, в общем, верный. В отличие от лидеров, у Лапшина был запас времени. И возможность скрыться. Что правда, то правда. Сурков не учел лишь «перенастройки» фармацевта. Тот счел за лучшее капитулировать, частично выкупив себя сдачей главаря. Тоже вполне дельно.

— Я все правильно сделала? — спросила Мария.

— На все сто. Вы заслужили больше, чем благодарность от органов. Вы даже не представляете, как помогли нам!

— Да? — слегка задумчиво переспросила она. — А кто такой Сурков?

— Лучше не спрашивайте. А место ему на скамье подсудимых. Мария! Вы простите, но должен немедля сообщить об этом. Поэтому убегаю! Поздравляю с праздником.

— Спасибо. А больше чем благодарность — это что?

— Для начала — поцелуй в щечку! От славных органов правопорядка.

— Только от них? — засмеялась она, но розовую упругую щечку подставила. Я с удовольствием коснулся ее усами и губами, ощутив дивный аромат нежной девичьей кожи.

— Нет, конечно. И от меня лично. Все, побежал! Ждите меня на днях.

Торопясь в управление, я не забывал фиксировать обстановку. Все было в порядке.

Лагунов оказался у себя. С Покровским вместе.

— Входи. Ты что, с перевыполнением плана? Пятилетку за четыре года? — пошутил Лагунов.

Глава 25

Стараясь быть кратким и точным, я доложил о словах Лапшина, переданных через Марию.

— Убедился, — сказал я. — Пока шел сюда, поразмыслил. Ну какой ему смысл врать? Чтобы завлечь нас в засаду? Так знает же, что явится облава, с которой не совладать. А вот сдать Суркова ему прямой резон есть. От «вышки» отскочить. Стенка-то ему ведь вполне рисуется при текущих раскладах. А тут, глядишь, плюс в его пользу. Лагерь по любому лучше могилы — думаю, такая логика.

— Ну, бывают такие лагеря… — и осекся, развивать тему не стал.

Полковник с суровым видом промолчал, я тоже сделал вид, что не услышал.

Я понимал Лагунова. Эта история с Лапшиным может быть отвлекающим маневром. Мы поверим, бросим силы на задержание, и впустую. А Сурков тем временем ускользнет. Или даже будет осторожно наблюдать со стороны. Будут, вернее, вместе с Лапшиным.

Думал и над этим. Пришел к выводу: маловероятно. Отвлекающий маневр? А смысл? Город все равно перекрыт. Оперативное кольцо от этого слабее не станет. Выставить нас дураками, а себя умным? Ну, это несерьезно для Суркова. Он на это не пойдет. Не пижон.

Хотя, конечно, быть может все. По крайней мере, нельзя не учитывать разные варианты.

— Я бы понаблюдал за этой квартирой по возможности. Ну, город я плоховато знаю, надо знающего человека, кто бы сразу сориентировался.

Лагунов бросил взгляд на Покровского. Подполковник тут же ответил:

— Кудрявцева надо. Лучше него никто не справится.

Вызванный старлей поначалу был несколько скован в присутствии сразу трех старших офицеров, тем более начальника Управления. Тем не менее задачу понял четко, сразу включился в работу:

— Можно еще раз адрес, какой номер дома?.. Ага, — он повел указательным пальцем по карте города. — Это вот здесь. Вот эта улица, вот этот дом, — невольно скаламбурил он.

— Ты это зрительно себе представляешь? — спросил Лагунов.

Кудрявцев нахмурился, вспоминая и соображая.

— Так… — протянул он. — Напротив здание, там магазин, конторы какие-то. Чердак. Из окошек чердака можно смотреть. Обзор хороший вроде бы.

— Собирайтесь, — сказал он. — Немедля выезжайте.

Минут через сорок мы с Кудрявцевым под видом двух работяг, в ватниках, кепках, кирзачах, подъезжали к адресу на старенькой полуторке. Конспирация соблюдалась тщательно.

— Смотрите, Владимир Палыч, — показал рукой Иван, — вон в ту подворотню если… Трехтонка в нее не пройдет, а полуторка легко. И там в дворе встать.

Рабочий день кончался. Во дворе располагались какие-то склады, нечто вроде столярной мастерской — близ нее слонялись пролетарии примерно в той же амуниции, что мы. Маскировку следовало признать успешной.

Мне удалось удачно поставить машину так, что она никому не мешала. Кудрявцев огляделся:

— Ну, как я понимаю… нам вон туда, — показал на обитую проржавевшей жестью дверь.

Когда вошли туда, путь нам преградил пожилой вахтер:

Появился встревоженный начальник, упитанный мордастый дядька средних лет. С ним уже говорил я. Вполголоса, естественно.

— Майор Соколов, Управление МГБ… Тихо! Тихо. Нам надо на ваш чердак. Лестница, ключ? Обеспечьте. И чтоб никто, кроме вас, не знал.

Толстячок оказался понятливым и расторопным, вмиг провел к чердачной двери, ключ нашелся мгновенно. Правда, трухлявая дверь открылась без всякого ключа — висячий замок болтался для вида, ничего не замыкая.

Кудрявцев не преминул наехать на руководящее лицо:

— А почему у вас так? Нарушение техники безопасности. Мало ли кто может залезть на чердак! А если он оттуда теракт совершит⁈

Побледневший руководитель разевал рот, как рыба на льду. Я решил смягчить:

— На будущее запомните: двери в подвальные, чердачные помещения, вообще доступ к коммуникациям должен быть заблокирован. И всегда под контролем. Кто у вас ответственный за технику безопасности и охрану объекта?

— Кто? Да… никто пока. Был один, уволили. Пьяница оказался… Пока вакансия…

— Найдите срочно. Или сами этим занимайтесь. Лично. Ясно?

— Вот прямо сейчас и приступайте. Все, свободны.

И мы вскарабкались в чердачное помещение, полное застарелой пыли, паутины, птичьего помета.

— Японский городовой, — ругнулся Кудрявцев. — Вот она, служба наша нелегкая!

— Романтика, — полушутливо откликнулся я. — Не отвлекайтесь, поручик! Бинокль наготове?

Добрались до чердачного оконца, осторожно выглянули.

— Смотрите, Владимпалыч — вон те два окна должны быть.

— Взгляни в бинокль, только аккуратно. Стеклами не блесни.

— Да нет, Солнце уже на закат пошло, а мы на восток смотрим.

Разумно — отметил я. Все же молодец старлей, рожден чекистом. Это талант.

— Пока только шторы вижу, старые такие. Похоже, комната холостяка.

Разумное упорство должно вознаграждаться — я в это готов поверить. Кудрявцев же обладал способностью терпеливо вести наблюдение. Он смотрел, смотрел, не отрываясь — и вдруг вздрогнул.

Иван доложил, что увидел Лапшина. Тот отодвинул штору и несколько секунд внимательно осматривал улицу, глядел туда-сюда.

— Мне показалось, что он нарочно выглядывал. То есть, он предполагает, что за квартирой наблюдение ведется. И как нарочно дает знать: мы здесь. По крайней мере, я. Думаю, он улучил момент, когда Сурков его не видит, и вот высунулся. Дал знак.

Я быстро прокрутил эту информацию в логический фарш. Вообще, похоже на правду. Конечно, нет прямых данных, что Сурков здесь…

Старлей замахал левой рукой, правой держа бинокль.

— Черт, не видит… Не смотрит сюда. Да взгляни же ты, черт! Ну⁈

Не знаю, может ли поминание черта сработать, как молитва. Могут ли небеса откликнуться на упоминание нечистого. Но у нас получилось! Почему? Может звезды удачно на небе легли⁈ Не знаю, я не астролог. Но вышло!

— Владимир Палыч… — драматически прошептал Кудрявцев, — увидел… Он увидел! Кивнул. Кивнул!

И мы мгновенно бросили наблюдательный пункт, устремясь вниз. И почти сразу же наткнулись на местного начальника с новеньким висячим замком.

— Вот, — подобострастно залепетал он, — сейчас исправим, все сделаем…

— Отлично, — бросил я на бегу, — правильные выводы из критики всегда надо делать. Про нас — ни слова! Никому.

— Стоп, — сказал я. — Дальше — ровным шагом. Не привлекаем внимания.

Группа нашей поддержки должна была располагаться в зоне прямой видимости. И мы, в случае обнаружения объекта должны были подать знак.

Неторопливо мы вышли из подворотни на улицу.

— Помню, — тоже почти бесшумно откликнулся Кудрявцев.

Он снял кепку, с силой потрепал себя по голове, как бы проветривая вспотевшие волосы. Еще и обмахнулся дважды кепкой, как веером.

Мы перешли улицу, повернули в подворотню противоположного дома. Вошли во двор со множеством дверей.

Тут старший лейтенант слегка растерялся, но из ближайшей двери бодро выкатилась сухонькая старушка.

— Бабушка, — обратился я к ней, — а где здесь квартира номер девять?

— А вон там, сынок, — указала она пальцем. — Аптекарь там живет. Недавно поселился тут, раньше не было. Вы к нему, что ли?

— Дома, дома должен быть. И еще мужик какой-то у него в гостях. Да рожа такая гадкая, не приведи Господи!

Ну, бабка, ну друг чекиста! Я мысленно наградил ее медалью.

— Спасибо, бабушка. Только никому ни слова! Мы из милиции.

— Владимир Палыч, — вновь шепнул Иван, — давайте я первый?

Мой твердый принцип: в острой ситуации начальник должен брать самое опасное на себя. И я привел «Вальтер» в боеготовность. То же самое сделал Кудрявцев со своим «Наганом».

И я решительно постучал в дверь, держа пистолет наготове.

— Райжилуправление, — сказал я грубым басом. — Проверка электрической сети.

Щелчок замка. Я поднял руку с пистолетом. Кудрявцев тактически грамотно сместился вправо.

Дверь распахнулась. Лапшин во все глаза смотрел на меня. Я показал ему взглядом: готовься!

Не знаю, понял он или нет. Но я рукояткой «Вальтера» нанес ему щадящий удар по голове.

Опять же не знаю, рассчитал я силы, или нет. Да только он свалился с грохотом, уронив попутно венский стул.

И тут же за плотной шторой, заменявшей дверь в некапитальной стене, раздался шум и стекольное звяканье.

Отшвырнув штору, мы ворвались в маленькую комнатку с распахнутым окном. Кудрявцев, опередив меня, метнулся к нему.

Под этим угловым окном была односкатная железно-листовая крыша какого-то хозяйственного пристроя. Прыжок туда, оттуда на землю — идеальная схема побега.

Кудрявцев спрыгнул с крыши на мостовую. Я — из окна на крышу.

Конечно, я держал в уме то, что группа захвата, увидев наш сигнал, включилась в работу и окружила или окружает дом. Но рассчитывать я должен прежде всего на себя.

Кудрявцев, конечно, опер неплохой, но опыта у него все же маловато.

— Иван, стреляй! — отчаянно крикнул я. — По ногам! Стреляй!

Старлей дернулся на бегу. В первый миг мне даже почудилось, что пуля пролетела рядом… Но тут Иван запнулся, еще раз как-то странно передернулся и начал заваливаться влево.

Мысль обожгла, но даже помощь оказать мне было некогда. Этот гад уже целил в меня.

Я резко сместился вправо. Вмиг обозначил движение влево — и сместился еще правей.

Он успел выстрелить первым. Пуля пролетела левее. А дальше уж выстрелил я.

Его правую ногу мотануло на весу — он как раз делал шаг ею. Через секунду она должна была стать опорной.

Перебитая пулей, она не выдержала веса, Сурков потерял равновесие, взмахнул руками — и вторым выстрелом я разнес ему колено левой ноги.

Он упал. Пистолет не выронил, и более того, попытался выстрелить в меня, но не успел. На сей раз я вильнул левее и ударом правой ноги выбил пистолет из его руки.

Ну а прочее было делом техники. Умеренный удар рукоятью «Вальтера» в лоб — он даже сознания не потерял. Но в нокдауне, конечно, оказался.

— Убью, — хрипел он, когда я заворачивал ему руки за спину. — Убью, с-сука! Всех! Всех вас убивать буду!

— Ну это вряд ли, — спокойно заметил я, не давая ему вырваться, хоть он и бился изо всех сил.

— Не очень. Кудрявцев ранен. Посмотрите! По-моему, дело серьезное. Этому тоже надо помощь оказать, но жить он будет. Хотя вряд ли долго.

Один, сильно топая, побежал к нашему раненому. Через секунду донеслось:

Раненого потащили в машину, я тоже подбежал:

— Иван! Держись. Все будет хорошо! Не падай духом!

Те слова, не те — не знаю. Что на уме, то на языке. Кудрявцев старался улыбнуться бескровным лицом. Его загрузили в «Эмку», понеслись в больницу, а я вдруг вспомнил, что на мне полуторка, казенное имущество! Что не так случится, хозяйственная служба все мозги проест.

Странное чувство испытал я, садясь за руль и запуская мотор. Все! Наша операция кончилась. Нет гонки, нет спешки, нет драйва. Эта часть моей жизни навсегда осталась позади.

Как-то так пусто показалось без этого всего… И я поехал в управление, понимая, что там сейчас кипит жизнь. Да и отчитаться все же надо было.

Машину сдал в гараж, узнал, что Маслова сейчас допрашивает Покровский, а Лагунов докладывает на Лубянку об успешном завершении дела. Решил зайти к нему, справедливо чувствуя себя героем дня.

— Пожалуйста! Проходите! Вас товарищ полковник распорядился пускать всегда.

Мне это показалось даже чересчур. Видать, повеяло ветерком из будущего. Такие типы как этот паркетный лейтенант, даже не слишком блистая умом, поразительно метко чуют дыхания перемен. Я-то знал, что произойдет через неделю, Лагунов, вероятно, догадывался, а этот нечто почуял…

Полковник говорил по телефону, но меня подозвал энергичным жестом, указал: садись! Я сел.

Собственно, Лагунов не столько говорил, сколько слушал, подкрепляя слова незримого мне собеседника короткими безличными фразами:

Ни имени, ни звания абонента он не назвал. Чекистская выучка.

Наконец брякнул трубку на рычаг. Воззрился на меня с прищуром, словно нечто хотел донести до меня взглядом. Без слов. А сказал после паузы с легкой усмешкой:

— Ну что, майор Соколов? Как считаешь, можем колоть на кителях дырки под ордена?

Он кратко рассмеялся, не ответив прямо на свой вопрос. Но косвенно ответ прозвучал в словах:

— В целом дело, можно сказать, закрыто, последние штрихи нанесем за пару дней. Вам, майор Соколов, пока моя устная благодарность. И три для отдыха. Официальные последствия… Ну, поживем-увидим. Думаю, долго ждать не придется.

— Держу связь с больницей. Пока в операционной, прогнозы неясные. Надеемся на лучшее. Ну, еще раз поздравляю с окончанием дела, а заодно и с праздниками! Первое мая, демонстрация будет, митинг торжественный. Да и годовщину Победы наверняка будем отмечать. Ну, это видно будет! А лично вам, повторю, краткосрочный отпуск. Три дня помимо выходных. Стало быть, седьмого мая на службу.

Идя домой, я хорошо подумал над этим разговором. И укрепился во мнении, что полковнику известно нечто из высших сфер. Впрочем, это было известно и мне в общих чертах — по очевидным причинам. Тут несколько другое. Перемены на Лубянке, которых формально пока нет, но по факту они уже свершились в заоблачных высотах, каким-то образом должны коснуться лично меня. Лагунов об этом либо знает, либо догадывается. Но сказать пока не решился.

Да и мне было несложно кое-что прикинуть. Вот-вот министром ГБ станет бывший глава СМЕРШа Абакумов. Ему понадобятся «его» люди. Он должен помнить меня, Соколова, по операции в Кенигсберге. Отсюда вывод. Тоже, конечно, молчаливый.

Пока шел, на угасающем драйве я вроде бы не ощущал усталости. Но вот пришел в общежитие, сел на кровать… и почувствовал, что встать уже не могу. Засыпаю сидя. Так и завалился, грешным делом.

И проспал весь праздник. Просыпался на секунды, не очень понимая, что снаружи — утро, вечер. Да и как бы хрен с ним. И снова вырубался.

Окончательно проснулся днем. Полежал с чудесным ощущением свободы от всего. Сознавал, что это временно. Но хуже от этого не было. Хотелось смеяться и даже петь.

Подскочил так, как будто сработала внутренняя пружина. И через десять минут мчался к аптеке.

По пути, конечно, подумал о Лапшине. По идее, должна ему зачесться сдача Суркова. Еще оперативную игру какую-нибудь затеют, да и Щетинин с Масловым здесь в цвет придутся…

Правда, все это текло на заднем плане, а на первом была мысль о Марии. Ее образ заполнил собой все.

За прилавком оказалась практикант Катя. Улыбнулась мне как знакомому:

— Она с сегодняшнего дня исполняющая обязанности, — подчеркнула Катя, и ее миловидное личико стало забавно значительным, даже строгим.

— Чего следовало ожидать, — сказал я. — Служебный рост, выдвижение — без этого не жизнь, а прозябание.

Мария Андреевна с солидным видом предстала через несколько секунд.

— Пока исполняющая обязанности, — она не отступила от правды.

Я заверил, что это вопрос времени и предложил встретиться по окончании рабочего дня.

— Вы понимаете, есть моменты, которые хотелось бы уточнить.

— Собственно, у меня рабочий день уже закончился… Катя! Тебе задание: зафиксировать остатки товара, провести по книге учета. Все опечатать. Завтра проверю. Самая настоящая практика.

— Справлюсь, Мария Андреевна, — ответила польщенная Катя.

И через пять минут Мария предстала переодетой, очаровательно-элегантной.

— Вы неотразимы! — не удержался я от комплимента.

— А вы и не отражайте, — прозвучал интересный ответ.

Вопрос, конечно, риторический. Нам, чекистам, и не такие ребусы под силу.

Когда вышли, я джентльменски взял даму под руку, что она восприняла благосклонно…

Дальнейшее, полагаю, не нуждается в пояснениях.

Вечером седьмого мая личный состав Управления собрали в актовом зале, где объявили, что Министр государственной безопасности генерал армии Меркулов переведен на работу в Главное управление советского имущества за границей. Министром госбезопасности назначен генерал-полковник Абакумов.

Все! Ни комментариев, ни пояснений. Собрали, объявили и распустили.

В общем-то, ничего в нашей службе не изменилось. Да, в мою жизнь вошла Мария, но это ведь за пределами Управления. А там — рутина, рутина и рутина.

С Кудрявцевым все, слава Богу, обошлось, пошел на поправку, хотя, как выразился хирург, одним глазом на тот свет заглянул. И не меньше месяца в госпитале пролежит. Но самое опасное позади.

Я, конечно, его навещал, правда, не часто. Дни мои были заполнены необходимыми мелочами службы. А ночи…

При всем том я испытывал предчувствие, что очень скоро что-то изменится. Оно не оставляло меня, хотя дни шли себе за днями, отгремела годовщина Победы над фашизмом, как-то незаметно пролетел май, началось лето…

Лагунов был в командировке, меня вызвал к себе Покровский.

— Соколов, — сказал он, — тебе предписано явиться в Москву.

— Послезавтра. На Сретенский бульвар. Вот адрес. Запишешь?

— Тем лучше. Да, звонить в дверь, сказали, не надо. Стукнуть два раза.

Подполковник старался выглядеть невозмутимым, но мне показалось, он понимает, в чем дело. По крайней мере догадывается. Но ни одного лишнего слова он не сказал.

Я тоже ни малейшего вида не подал. Получил предписание, командировочные. Марии ничего говорить не стал. Она уже понимала, что такое работа чекиста. И отбыл.

Прибыл в столицу рано утром. Через полчаса был на месте. Здание на Сретенском бульваре — огромный дореволюционный доходный дом со множеством разновременных пристроев-перестроев. Ноев ковчег.

Но для чекиста поиск нужного адреса — так, легкий квест. Развлечение. Через пять минут я был у огромной двустворчатой двери. С полминуты постоял, послушал. Тихо.

Страна зализывает раны, строит новую жизнь. Но еще осталось немало тех, кто хотел бы эту жизнь испоганить.

Вражеские диверсанты, бывшие полицаи, «лесные братья» и просто бандитские шайки — вот с кем придется иметь дело майору Соколову.

Попаданец из нашего времени в 1946-й год, в тело героя-фронтовика, оперуполномоченного УМГБ по Псковской области.

Title Info
Genres	sf_history det_history popadancy
Authors	Петр Алмазный,Всеволод Советский
Title	Ликвидация 1946. Том 1
Date	2026-02-15 00:09
Language	ru
Document Info
Author	Цокольный этаж
Program used	Elib2Ebook, PureFB2 4.12, FictionBook Editor Release 2.6.7
Date	2026-02-15 00:59
Source URL	https://author.today/work/514939
ID	B1268AA0-319E-4CCF-85E8-3CA6C0F659DC
Version	1.0
Custom Info
donated	true
status	fulltext
convert-images	true