Фаворит-9: Русский диктат

Бакуфу Кунихиро Мацумаэ стоял, не шелохнувшись. Имея идеальную выправку, стоял прямым столбом. И как в деревянном столбе нет души и сострадания, так и в этом человеке подобных качеств не осталось. Так казалось, самурай сдерживал эмоции.

— Токугава Ёсимунэ утвердил запрет на христиан, и славный самурай, с незапятнанной честью, ваш бакуфу, также на землях своих утвердил правила о запрете христиан, — вещал помощник самурая, который всё так же стоял и не выражал никаких эмоций [ бакуфу — по сути вотченник, управляющий территориями с большими полномочиями].

— Убив меня, вы не только будете в аду, но вас покарают и мои соплеменники! Будьте прокляты вы, псы Мацумаэ, столь несправедливо относящиеся к пастве моей! — кричал Иван Петрович Козыревский, отец Иоанн.

Оставленный некогда на острове Эдзо, этот опальный священник удивительным образом быстро смог не только научиться изъясняться на языке, на котором говорил народ айну, он и устроил массовое крещение представителей коренного населения острова. И было все хорошо: нет врагов, созидательный труд, молитва. Словно бы монастырь. Иоанн стал даже задумываться над тем, чтобы и построить обитель.

Самураи рода Мацумаэ не утруждали себя массовым присутствием на всём острове. Они считали, что после восстания, которое случилось более семидесяти лет назад, айну уже никогда не поднимут голову и будут исправно платить дань.

А вот в столице Эдо представители рода должны были присутствовать рядом с сёгуном. И даже сборщики дани далеко не сразу заметили, что к ним приходят айну с деревянными крестами на шее.

Рядовые самураи, а также их прислужники, не знали, какие именно атрибуты должны носить христиане. Борьба с христианством и любые упоминания о крестах запрещены. Так что когда айну приносили дань, не обращали внимания ни на что другое, как на количество принесенного.

И только когда на остров прибыл Кунихиро, он с превеликим удивлением для себя обнаружил, что айну не только носят кресты, но и бормочат христианские молитвы. Причём язык, на котором они это делают, сильно отличался от латинского, который приходилось слышать самураю ранее.

— За то, что подлые осмелились поднять своё оружие против детей богини Аматэрасу, будут казнены все старшие сыновья всех старейшин родов подлых, — продолжал вещать глашатай.

Несмотря на то, что всем своим видом Кунихиро Мацумаэ показывал, что ему безразлично происходящее, внутри он сгорал нетерпением: когда же уже этот странный человек умрёт на кресте. Весь перед тем, как Козыревского распять, ему ещё пустили кровь из жил, чтобы быстрее истёк. Но прошло уже два часа, тело самурая стало затекать, а русский всё ещё продолжал выкрикивать.

Отряд из двадцати воинов был послан в глубь острова, чтобы узнать, откуда всё-таки идёт опасность и где принимают христианство айну. Этот отряд шёл беспечно, не боясь окружающих его аборигенов. Японцы были уверены, что народ этот покорён окончательно и он не способен сопротивляться.

Но как только отряд, попытался взять отца Иоанна, то за него заступились. Двадцать японцев были вырезаны. И тогда Кунихиро самолично с большим отрядом в двухстах воинов стал «зачищать» остров, сжигая поселения айну, уничтожая всех, у кого в руках было даже не какое-то оружие, а простая палка.

— Господин! Господин! — один из младших самураев решил потревожить Кунихиро.

Резкое, почти незаметное движение — и лезвие катаны устремляется к горлу посмевшего потревожить своего господина. Острое лезвие касается кожи слуги, но тот даже не смеет дёрнуться, ибо воля господина — закон. Если захочет убить, то слуга сопротивляться не имеет права.

Одинокая капелька крови стекла по шее слуги.

— Как смеешь ты отвлекать меня от того, как я любуюсь смертью врага своего? — спросил самурай.

— Мой господин, я вижу странные корабли, такие, как очень редко приходят к берегам внутренних островов, — закрыв глаза, приготовившись к смерти, всё же сказал слуга.

Стойкость и суровость тут же слетели с лица Кунихиро. Он знал, насколько могут быть сильны корабли европейцев. Но что им нужно на острове Эдзо? Всегда эти земли принадлежали роду Мацумаэ. И никогда здесь не было торговли с европейцами.

* * *

Дмитрий Леонтьевич Овцын висел, подвешенный на реях пакетбота «Гавриил». Очередное наказание от капитана Шпанберга. Дмитрий Леонтьевич никак не может унять своё обострённое чувство справедливости, а у Шпанберга чувство собственного величия стремительно возрастает, как только выходит в море. Даже дворян, даже Овцына, которого уважали все исследователи Камчатской и Американской экспедиции, и того он периодически наказывает.

Впрочем, такие наказания стали уже своего рода привычными. Примерно раз в неделю Дмитрий Леонтьевич Овцын грубит Мартыну Петровичу Шпанбергу, ну а капитан подвешивает морского офицера буквально на полчаса к реям. Неприятно, но выдержать можно. Вот только Мартын Петрович уже подумывает о том, чтобы начать проводить килевание.

— Земля! Вижу землю! — закричал именно Дмитрий Леонтьевич, которому было виднее с высоты.

— Это Эдзо! — уверенным голосом произнёс капитан.

Корабль, как и обещалось ранее, плыл забрать священника, а в прошлом морского исследователя, Ивана Петровича Козыревского.

Шпанберг ходил на корабле на юг, исследовал и пытался высадиться на японских островах. Правда, ему не дали этого сделать. Всем видом, своими действиями японцы показывали, что нельзя вот так вот просто кататься возле их земель. Между тем, задача заключалась в обнаружении японских островов, и эта задача выполнена.

На этом острове команда корабля планировала дождаться схода льдов, чтобы отправиться дальше, к Охотску. Ну или хотя бы купить у местных жителей еды и поменять воду, а жить вполне можно было бы и на корабле. Но дальше, севернее, продвигаться было определённо невозможно, так как уже появлялись признаки, что ещё немного — и вместо воды будет лёд.

— Это что там происходит? — Шпанберг, рассматривая в зрительную трубу побережье, возмущённо спрашивал у всех и ни у кого.

— Подготовьте пушки по правому борту! — решительно приказал Мартын Петрович.

— Ваше высокоблагородие, не будет ли вам угодно уменьшить время моего наказания, чтобы я принял деятельное участие в событиях? — спросил висящий на реях Дмитрий Леонтьевич Овцын.

— Снимите его! — бросил через плечо Шпанберг. — Но лишь слово поперек, лейтенант, и будет проведено килевание.

Шпанберг же смотрел в сторону небольшого порта на острове. Он уже понял, что происходит. На самом деле ещё недавно Мартын Петрович рассчитывал на то, что получится договориться хоть бы с кем-то из японцев, чтобы начать с ними торговать и узнавать об этой стране.

И всяко проще было бы это сделать на острове. Здесь, как справедливо рассчитывал Мартын Петрович, было далеко от центра, соответственно, от власти, значит — можно кого-то подкупить. Ведь если японцы — люди, то они ведут себя так же, как и во всём остальном мире. И обязательно любят серебро.

Но тут явно, что японцы, а похожих капитан Шпанберг наблюдал во время своего плавания, распяли на кресте православного священника. Сам Мартын Петрович был протестантом, но понимал, что в данном случае он представляет православную державу, которой уже шестнадцать лет исправно служит.

— Старый дурак! — бросил в сердцах Шпанберг и сжал кулаки.

Он предлагал своему земляку, датчанину Витусу Берингу, собрать большой отряд из казаков и русских солдат и высадиться на каком острове, пусть даже Эдзо, приведя к покорности местные народы.

Мартын Петрович был полон решительности и предпочитал действовать жёстко, подчиняя, а не договариваясь. Конечно, когда он увидел у берегов Японии огромное количество кораблей, пусть и не оснащённых пушечным вооружением, то понял, что здесь либо договариваться, либо уходить. Не настолько он был и глупцом.

Но вот что касается островов, которые Шпанберг не считал японскими, он предпочитал действовать силой оружия, как самым надёжным аргументом.

Однако Витус Беринг отверг подобные планы Мартына Петровича. Правда, поручил ему сперва всё хорошенько разузнать, а уже потом действовать нахрапом. И сейчас этих воинов крайне не хватало. На бригантине «Гавриил» был всего один десяток солдат, но можно было ещё вооружить десяток из команды.

— По готовности — предупредительные пали! — скомандовал капитан.

Шпанберг с удовольствием заметил в зрительную трубу, что японцы задёргались. Он усмехнулся, когда увидел, что часть из них достали свои странного вида мечи, а некоторые так и вовсе бросились на колени.

— Подходим ближе и топим японские лодки! — приказал капитан.

Через полчаса началось избиение. Всего дюжина пушек находилась на борту корабля. Но этого более чем хватало, чтобы методично, будто бы на тренировках, топить одну за другой лодки японцев. Причём Шпанберг приказывал топить прежде всего те судна, на которых было больше людей.

* * *

— Что же вы ждёте, когда вас убьют? — издыхая, чувствуя, что последние силы из него уходят, кричал Козыревский. — Бейте врагов своих! Ибо Господь прислал вам защиту. Вам, принявшим всем сердцем Христа!

Мужчины айну, которых пригласили на то, чтобы они посмотрели, как будут убивать их старших сыновей, переглядывались друг с другом и не решались идти в бой. Лишь только страх, который обуял японцев, придавал решительности айну.

И вот уже два мужика схватили за руки одного из японцев, а третий, подхватив камень, разбивал тому череп. Пролилась кровь, и люди будто бы обезумели, побежали уничтожать своих обидчиков. Ведь действительно, это чудо, что прибыл корабль, который извергает пламя и так пугает, казалось, ничего не страшащихся японцев.

— Отче наш, иже еси на небесех… — читал молитву Иван Петрович Козыревский, постепенно всё тише и тише.

Не успев дочитать и первую молитву, этот человек с тяжёлой судьбой умер на кресте — в тот момент, когда всё-таки некоторые из айну вспомнили о существовании русского священника и начали его с этого креста снимать.

Иван Петрович Козыревский был до конца верен России, до конца стойкий и в своей вере.

* * *

Граница Речи Посполитой и Османской империи. Г. Балта.

Я шёл в авангарде. Он состоял из пяти наиболее проверенных и боеспособных полков. Прежде всего, это была пехота. Я шёл с теми войсками, большая часть которых составляли подразделения, что принимали участие в разгроме шведской группировки войск.

Так уж получается, что лучшее учение происходит всегда в бою. Безусловно, знаком качества любой армии является то, что она ещё до боя действует подготовленной и готовой к любым неприятностям.

Но если уже этого не вышло, то, как правило, уже после нескольких боёв и обязательных разборов всех ошибок, как высшим командным составом, так и офицерами среднего звена, войска становятся более подготовленными к сражению, чем те, которые вышколены, но не нюхали пороху.

Однако стоит ли называть авангардом дивизию, которая передвигалась на тяжёлых телегах. Частью шли пешим ходом? Ведь впереди дивизии было много воинов, не менее пяти тысяч кавалерии?

В моём распоряжении было семнадцать тысяч конных, это не считая драгунов. Для моего корпуса, насчитывающего всего тридцати девяти тысяч сабель и штыков, семнадцать тысяч конных — это даже слишком много. Тем более, что задача у нас стояла в том, чтобы заблокировать крепость Очаков или даже заново взять её, если мы не успеем и османы проведут успешный штурм этой русской крепости.

Всегда нужно играть теми картами, которые выпали при раздаче. Ну если, конечно, за столом нет шулера. Так что я пристроил конных, нашел им место в построении колоны. И они без дела не шатаются.

Вот и шли мы вперёд, когда в четырёх-пяти вёрстах со всех сторон от нашей растянувшейся на километры колонны сновали конные разъезды прежде всего степняков. И мышь не проскочит, чтобы неприятель узнал, какие же всё-таки силы надвигаются в его сторону.

Уже скоро, на третий день, мы вышли из польских владений и попали в турецкие. Если раньше приходилось проводить что-то вроде учения, лишь только делая вид, что тревожно от возможных нападений врага, то сейчас тревога была естественной. Но мы были готовы к любым неожиданностям.

Даже после того, как мы вышли на территорию противника, принцип движения не менялся. Впереди всего корпуса — конные отряды казаков и калмыков. По флангам, на расстоянии четырёх вёрст и ближе, располагались башкирские отряды.

За разведчиками сразу же следовали обозные службы. Не получалось добиться того, чтобы, когда подходил авангард, он уже сразу отдыхал и обедал. Разница была где-то в полчаса от прибытия до начала еды. Но ещё дальше отправлять обозников, чтобы у них было больше времени на подготовку стоянок, было опасно.

В день совершалось три перехода. Первый, утренний, начинался ещё задолго до рассвета. Во время него войска ехали на телегах, и многим даже удавалось лишний час поспать. Потом был завтрак — недолгий, на него мы тратили не больше часа. Скорее, отдыхали даже не люди, а лошади.

Следующий переход был уже пешком. Коней следовало беречь, иначе после таких переходов, когда им приходилось тянуть по десять солдат, на третий день мы бы стали терять своих животных. Обед был в районе часа дня; всего обеденный отдых составлял три часа. Удавалось поесть и подремать. Ну и третий переход — уже к ночи.

Авангард, когда основные силы всё-таки немного отстали, в первый же день совершил переход на шестьдесят вёрст. Очень много.

И вот первая дилемма, которая стала передо мной.

— Говори! — повелел я, когда собрал Военный Совет.

Я-то уже получил доклад от разведки. Вот, пускай офицеры всё это услышат. Не хотелось принимать однозначного решения. А еще кое-кому я намеривался помочь показать себя достойны офицером. Давал такой шанс.

— Малый городишко Балта — турецкий. В нём не более полутора тысячи боевых людей, — сообщил Семён Петрович Твердилов.

Именно этого человека рекомендовал ранее Фрол Иванович Фролов как свою замену. И пока я был доволен тем, как отрабатывает свои боевые задачи Семён. У него в подчинении три десятка людей, частью перешедших «по наследству» от Фрола. Работают пока уверенно.

— Что скажете, господа, если у нас есть чёткий приказ следовать на Очаков? — спрашивал я у присутствующих офицеров.

При этом неизменно смотрел на Подобайлова. Это он мне уже все уши прожужжал о том, что нужна срочная победа, что ему необходимо проявить себя как офицеру. Сильно мужику по психике бьёт то, что он получал чины в постели у Елизаветы.

— Позвольте мне, господин генерал-лейтенант! — как я и предполагал, Иван Тарасович Подобайлов не хотел терять возможность.

— Что скажете, господин Миргородский? — обратился я к более заслуженному бригадиру.

Хотя, учитывая то, сколько рядом со мной воевал Иван Тарасович, это, конечно же, вопрос: кто что заслужил. А, может и оба. Но между ними, между двумя бригадирами, было определённое соперничество. Оба они командовали каждый шестью тысячами солдат. Каждому ещё был передан по одному полку казаков.

— У нас есть возможность даже опередить врага. Если правильно сработала разведка, то мы одновременно выдвинулись с турками: они — из Хаджибея, а мы — из польской Винницы. У нас расстояние больше, но мы идём явно в два раза быстрее. Если на один день мы задержимся, то можем упустить Очаков. В остальном, господин командующий, решение остаётся за вами, — логично и рационально сказал Миргородский.

На самом деле я его всегда спрашиваю, когда есть некоторые сомнения и начинает просыпаться какой-то азарт и лихость. Есть такая черта, когда я немного теряю землю под ногами. И в этом отношении лучше бригадира Миргородского не бывает: он всегда находит ушат холодной воды, который выливает на меня.

— Мы не станем оставлять за собой укреплённое поселение, на территории которого больше полутора тысячи противников. Разворачиваемся все; с ночи начинаем бомбардировку из демидовок; сдвигаем ультиматум — выход без оружия и коней; полки по добавлению идут на приступ; все остальные их поддерживают. Готовятся первая, вторая и третья волны штурма. В первою волну Подобайлов. Если за один день мы не берём эту крепостицу, то оставляем её и двигаемся дальше. И в любом случае мы ускоряемся, поэтому я требую: арьергард у нас, отдых дневной на час меньше, чтобы вы успевали нас догонять, — принял я решение.

На самом деле никто бы и не собирался оставлять эту позицию без внимания. Вторая русская армия, которая должна была направляться в сторону Хаджибея и Аккермана, непременно взяла бы эту крепость.

Да, безусловно, была опасность того, что засевшие в Балте отряды могли преследовать наш арьергард и сделать что-нибудь неприятное. Или всё-таки я иду на поводу у своих эмоций и хочу предоставить возможность Ивану Тарасовичу прийти в норму?

Его связь с Лизой точно не идёт ему на пользу. Я вижу, что потерял в его лице отличного офицера, своего заместителя, того, который решает все поставленные задачи. Вот пускай и придёт в себя.

А еще… У нах хватает новичков, пусть я и старался заполнить корпус ветеранами. Нужна победа, необходимо понюхать пороху. И это мы сделаем.

Глава 2

Проснулся рано, сегодня считай и не спал вовсе. Еще в Петербурге, потом когда из столицы переправлялся в Винницу, высыпался словно бы впрок. А сейчас и четырех часов сна хватает. Надолго ли?

Мог еще спать. Мне не обязательно рано просыпаться и контролировать все то, что сейчас происходило. Когда существует возможность переложить работу на других, без страха, что она будет сделана не как следует, я предпочитаю довериться своим же подчиненным, или даже ученикам.

А все готовились к штурму маленького городишки, Балты. По какому-то недоразумению, османы его не эвакуировали. Ведь понятно, что и укрепления тут слабые и гарнизон. А туркам не помешали бы воины в их основной армии. Ведь все равно судьба противостояния империй будет решаться в генеральных сражениях.

На рассвете громко заговорили, я бы даже сказал, что закричали, демидовки. Нет, относительно даже такой маленькой крепостицы эти пушки практически бесполезны. Вражеские ядра имели только незначительный недолёт — метров в двадцать. И придвигать пушки мы не могли.

Нам же приходилось насыпать чуть больше пороха, чтобы ядра всё-таки перелетали через стены и наносили хоть какой-то урон. Снаряды ложились рядом со стеной, пусть и внутри периметра. Так что центр и такого маленького поселения абсолютно не страдал. Мы не могли подтянуть пушки ближе, чтобы не получить ответный огонь. Да, неприятель имел намного меньше артиллерии, чем у нас, но даже потеря хоть какого-то количества пушек или большого количества солдат — это для нас неприемлемо.

— Стрелки готовы? — спрашивал я офицеров связи.

Посредством сигналов, подаваемых флажками, была получена информация, что стрелки уже заняли свои позиции и готовы открывать огонь.

Наверняка враг увидел, что какие-то кочки, похожие на кусты или на земляные холмики, передвигаются вперёд, но располагаются примерно в трёхстах метрах от крепости или в двухстах пятидесяти метрах от рва. Ну что в данном случае могут сделать защитники? Послать бомбу, выстрелить ядром? Так стрелки настолько рассредоточены, что это просто потеря боеприпаса, ну или при удаче двоих воинов может задеть. А сколько потратится пороха?

Тут же все эти «кустики», «кочки», «камушки» стали приподниматься, стрелять в сторону стены, быстро перезаряжаться и снова заряжать винтовки. Плотность стрельбы была велика. На одном участке, где и планировался генеральный штурм, отрабатывали более тысячи стрелков. Вряд ли защитники могли показать голову и прицельно выстрелить в набегающих к крепости русских солдат.

Быстро, практически моментально, часть рва была закидана мешками с песком и землей, фашинами. Перекидывались помосты, по которым передвигались, стекались ручьями, к крепостным стенам бойцы. Тут же часть из них брали на контроль стену: если противник умудрялся высунуть голову, то туда сразу же прилетала одна, а то и три пули.

Лестниц было немного — смастерили всего лишь меньше двух десятков, но, этого должно было хватить. И я видел, как Иван Тарасович прямо под стеной командует своими бойцами. Показывает, что не трус, но хорошо, что хоть хватает ума, чтобы не лезть первым на стену.

Да и сложно назвать это стеной: метров пять в высоту, без бойниц, большая часть крепости — это земляное укрепление.

Скоро замолчали вражеские пушки, потому как под массированным винтовочным огнём прислуга не могла отрабатывать. И уже первые русские солдаты были на стене.

— Белый флаг. Они сдаются! — сообщил мне офицер то, что я и сам уже видел.

— Продолжать штурм! — решительно приказал я.

Сейчас было очевидно, что уже первая волна была способна взять крепость штурмом. А ведь вперёд выдвигалась вторая волна. Мало того, часть нашей артиллерии теперь придвинулась максимально близко и могла закидывать бомбы через стены уже дальше, чем прежде.

Ещё два часа понадобилось на то, чтобы окончательно зачистить крепость. Поступали предложения сжечь всё здесь.

— Господа, но кто же жжёт свои, русские города? — деланно возмутился я.

Почему мы не приняли сдачу? Так с ней волокиты полно. Принимать крепость, в то время, как нам необходимо спешить к Очакову? Нет. Пусть это и жестоко.

Меня е столько радовало взятие маленькой крепости, сколько настроение Ивана Тарасовича Подобайлова. Он почувствовал, что всё-таки офицер, а не бабский угодник. Да и другие сослуживцы, как было видно, несколько прониклись уважением к бригадиру Подобайлову и теперь уже не смотрели на него косо. И не слышал я, чтобы шептались, как именно Иван Тарасович заработал свой чин.

Но я, похоже, начал свою войну. Первые трофеи добыты. И приходится оставлять сотню бойцов, чтобы они сидели в крепости и охраняли те пожитки, что были взяты в бою.

— Ну, господа офицеры, — с усмешкой говорил я на спешно собранном военном совете, — отдохнули при взятии крепости. Теперь мы два дня исключаем утренний отдых, будем идти еще быстрее. И выход у нас через час. Поспешите!

Офицеры, видимо, хотели возмутиться; порадоваться же нужно первой победе. Но взятие Балты я не считал победой. Было бы неплохо получить заслуженный отпуск после взятия Константинополя. Мечты ли это, или всё же реальность? Нынешняя военная кампания покажет.

Ведь всё, к чему я и Россия готовились, только начинается. Но мы сильнее, чем могли бы быть.

Такого похода и переходов у меня ещё не было. Мы точно знали, что нас окружают не менее чем восемь тысяч недружественных кочевников. Знали, но даже не отвлекались на их провокации, шли вперёд, стремясь успеть, если не раньше чем турки подойти к Очакову, то как минимум сильно не опоздать. Нельзя допускать, пока наши враги возьмут эту крепость, недавно у них же отбитую.

Судя по всему, сильно не тратились ни средства, ни усилия, чтобы восстановить крепость. Успехи окрыляют и в русской армии уже мыслями на Дунае, а не у Очакова.

— Есть что-то, мой друг, что ты приметил? — спрашивал я старшину Алкалина, во время очередного перехода.

Да, опять он рядом со мной, и это уже становится даже не традицией, а правилом. Что же касается самого башкирского старшины, есть четкое убеждение, что у Алкалин имеет немало шансов настолько выделиться из башкирского сообщества, чтобы стать вождём всего народа.

Кстати, в рамках реформы административного устройства Российской империи заложена одна норма, которая может очень даже пригодиться при сношениях с иными народами. Так, если какой-то народ признаёт подданство русского государя, то император должен утвердить наместника, лично ответственного за то, как этот народ взаимодействует с центральной властью.

Признаться, я так до конца и не понял: доброе ли это начинание, или же ошибка и путь к сепаратизму. С одной стороны, не хотелось бы полностью уничтожать самостоятельность народов, которые добровольно входят в состав империи. Ведь если есть добровольное начало при принятии решения, то и другие будут смотреть и не бояться, также думать, а не влиться ли в большую семью под названием «Россия».

Когда только силой оружия заставлять народы становиться верноподданными русского императора, то Россия становится «тюрьмой народов». А если есть кто-то, кого уважают те же башкиры, одновременно он же, кто проливал кровь за Россию… кто уже экономически завязан с империей, а мой друг наладил поставки шерсти в Самару к Йохану Берге. То как Алкалину не стать этим самым наместником и лично отвечать за всё то, что происходит на башкирских землях.

Ведь если разобраться, то у генерал-губернаторов очень немало власти для того, чтобы решать региональные вопросы. Так почему же наместникам не иметь хотя бы такую же власть, как и генерал-губернаторы. Условие: лично преданный престолу и отличившийся на благо русскому Отечеству.

— Так что ты заметил, мой друг? — наблюдая за тем, как нахмурил брови Алкалин и задумался, ещё раз спросил я.

— Первое, те, кто нас преследует, боятся. Поверь, имя Искандер-бея, твоё имя, Александр, гремит по всей Степи. Доходят даже слухи, что ты заставил кланяться хивинского хана. А то, что забрал у него самую красивую наложницу…

— Только не говори, что с хана сейчас насмехаются, — озадаченно сказал я.

Если это так, то хивинский хан может вспылить и наделать много глупостей, чтобы показать, что он не прогнулся под Россию окончательно.

— А ты можешь пустить слух по степи? — задумчиво спросил я.

— Хочешь кому-то что-то передать? — догадался Алкалин.

— Все же нет… Только лишь если горцем, а со степняками как-нибудь уже разберёмся, — подумав, сказал я. — Пустить слух нужно только с призывом, чтобы степняки не противились, а признавали подданство России. И тогда их вера, их жизнь мало изменятся.

Нет, все же хивинский хан не станет совершать никаких глупостей по отношению к русским, в том числе и к военным инструкторам. По крайней мере, пока его люди не будут обучены управлению артиллерийскими системами, линейным строю и всему тому, что необходимо для современной войны.

Кроме того, насколько я уже понимаю степь… Кстати, действительно, если много ездить по степи, да ещё и, наверное, какие-то гены у меня в крови, то словно бы начинаю слушать Степь и понимать её. Надеюсь, что Лес на эти мои эмоции и ощущения сильно не обидится. Все равно же я считаю себя «лесным» человеком.

Тем не менее, я, по крайней мере, начинаю понимать, как в степи оцениваются люди. И тот факт, что я вернулся и выполнил за своего брата то, что он обещал перед хивинским ханом, это может быть даже в большей степени играет в мою пользу, чем грубая сила и хитрость, которыми я захватил Крым. То, что не допустил войны с башкирами, что рядом со мной, если на войне, есть добыча и я ею щедро делюсь.

Восток, в частности Степь, сильно ценит поступок. Впрочем, и в Европе поступки оцениваются, только несколько иначе. Запад — это технология и карман с деньгами; Восток — это духовность. Так я думаю, так я чувствую.

— Искандер, ещё о том я думаю, что нет, или очень мало молодых воинов среди тех, кто нас провожает и кто пробует нас задержать своими атаками. Воины, которые сейчас нас по пятам преследуют, — часто даже седые старики, — выдавал свои измышления Алкалин. — В Крыму и на Диком Поле больше нет силы, которая могла бы сплотиться и бросить вызов. Россия уже победила Западную Степь.

Я понимаю, на что именно он намекал. Действительно, частью в Крыму, а частью и на Перекопе было выбито огромное количество молодых, сильных, здоровых воинов Крымского ханства. Потом частью их уничтожали под Очаковым, частью — под Азовом. Были и некоторые репрессии и дед мой постарался, когда развязал почти что и гражданскую войну. Умирают всегда сильнейшие, смелые, активные люди, способные дать здоровое потомство.

А в один момент, когда стало уже понятно, насколько Дикое Поле перестало быть диким для русских людей, казаки устроили такую охоту даже на малочисленные отряды крымских татар, что и степь опустела.

И сколько может быть молодёжи, той самой, сильной, здоровой, от которой должно рождаться новое сильное поколение? Пусть в Крыму таких было двести тысяч, хотя, скорее всего, меньше. И по моим подсчётам, в боях в Крыму и рядом с полуостровом было уничтожено не менее чем половины от этой цифры.

Так что, если бы мы сейчас оставим Крым в покое, то никаких набегов не будет. И Крыму пришлось бы полностью идти под руку турецкого султана. Они не способны себя защитить. И теперь настало время, и многие татары на то смотрят, способны ли защищать своих союзников османы.

Так что, как и о чем не договаривайся в Крыму, чем бы не соблазняй, хоть золотом осыпай. Решает только то, кто победит в этой войне и нынешняя компания решающая.

Так что и выходит, что нас сопровождают по большей степени уже не молодые воины, а старики и те, кто по каким-то причинам, может быть и из-за личной профессиональной непригодности, не участвовал сражениях в прошлом году.

— Друг мой, устрой на них засаду. Как сообщила разведка, впереди несколько небольших пролесков, где можно укрыть до тысячи воинов. Там временные стойбища тех, кто нас преследует. И на первой стоянке я покажу тебе по картам и немного прогуляемся, как можно к этим местам незаметно пробраться, — сказал я.

Конечно же, я собирал все возможные сведения о рельефе местности, географии тех мест, по которым нам ходить и где побеждать. На постоянной основе при моём штабе работали пятнадцать картографов.

Каждый из них имел своё направление и район: например, один собирал сведения о Дунае, южной Бессарабии, другой — о степи рядом с будущей Одессой, а ныне Хаджибеем, и так далее.

Сведения собирались откуда только можно. Вплоть до того, что проводилась работа с различными торговцами, засылались отдельные отряды, тройками на хороших конях, ещё прошлым летом отрабатывали люди Фролова.

Конечно же, все эти сведения я предоставил и генерал-фельдмаршалу Миниху. В его Главном квартирмейстерстве были свои картографы, что позволило сделать карты достаточно точными.

Нужно развеять, частью уничтожить, тех, кто нас сопровождал и делал пакости. Это необходимо ещё и потому, что потребность отправить дальнюю разведку, узнать, где же находятся сейчас турки.

Алкалин справился со своим поручением. Да и немудрено. Они подошли на рассвете к одному из крупных стоянок-баз наших преследователей, значительно превосходящими силами обрушились на отдыхающих вражеских кочевников, разбили их.

А потом я отдал приказ, чтобы все наши силы охранения, все конные, разом, на отдохнувших лошадях, да ещё и с заводными, обрушились на остатки преследователей.

Так что уже скоро можно было отправлять разведчиков и на сто вёрст вперёд. А рядом с нами не было никого.

— Докладывай, Семён, — приказал я командиру отдельного диверсионно-разведывательного взвода.

Правда, называлось подразделение, конечно, иначе — «особые стрелки». Но никак не могу я отказаться от формулировок будущего. Они более емкие.

— Турки находятся от Очакова в одном дневном переходе, в тридцати вёрстах, — начал доклад Семён, но был тут же мною перебит.

— Для турок это больше, чем один переход. Не меряй нашими возможностями, — поправил я. — Что у них по силам?

— Не менее сорока тысяч пехоты; сколько регулярной кавалерии, уточнить не могу, но не меньше десяти тысяч. Иррегулярных конных больше двадцати тысяч. Там и татары и кто-то, кого я не знаю, одетыя странно. Пушек не менее шестидесяти, по большей части, пушки превеликие. Скорее больше, так как к самим обозам подобраться было сложно, имеют большое охранение, — сказал разведчик, молчал, поедая меня глазами.

Миних оказался несколько неправ. Силы, которые выдвинулись в сторону Очакова, были больше, чем предполагалось. По всему выходило, что у нас войск в два раза меньше. Скорее всего, будет более весело, чем заявлено на афише.

Учитывая то, что русский гарнизон Очакова сейчас состоял менее чем из двух тысяч солдат и офицеров, турки явно не станут долго изготавливаться, а начнут быстрый штурм.

— Иноземцев среди них видел? Французов или ещё кого? — спросил я.

— Видел людей в чёрных плащах с капюшонами. Завёрнутые были так, что мундиров не рассмотреть, — сообщал Семён.

Конечно же, это должны быть европейцы. И не удивлюсь, что кроме французов там будет ещё кто-то. Как бы не союзники-австрийцы, решили помочь нашим врагам. Хотя это всё-таки вряд ли. Вот если бы вся Европа не ожидала момента смерти нынешнего австрийского императора, чтобы развязать войну, то тогда австрийцы могли бы более активно действовать против нас.

Все же мы собираемся вторгнуться, при успехе в Молдавии, в Валахию. В будущую Румынию, на которую австрийцы активно выделяют слюну. Это я не говорю про Сербию, которую полностью австрияки отдали османам. Но которую уже во своих влажных снах видят.

Семён стоял по стойке «смирно», пожирал меня глазами, ожидая новых вопросов или приказов, я же думал. Нужен нелинейный ход. Важно придумать что-то, чего враг не ожидает. Если противника много, нужно сделать все, чтобы враг не смог использовать свое преимущество.

Те же французы, а если они присутствуют, то среди них немало консультантов, должны прекрасно понимать, как я могу действовать. Более того, я исхожу из того, что наши враги уже поняли, что в российской армии есть новое оружие, способное стрелять издали и метко. Нужно готовиться, что в ходе этой войны мы можем получить неприятный сюрприз в виде конусных пуль. Точно у врага такого оружия будет сильно меньше, но будет.

— Бригадиров Миргородского и Подобайлова ко мне срочно! — принял я решение.

Идея, как это часто со мной бывает, пришла мгновенно. Вот могу днями думать без результата, но чаще… молния в голове и рожается мысль, взрослеющая до идеи.

Семён пулей выскочил из походного шатра, и уже через пять минут оба бригадира предстали пред светлые очи мои. Что-то даже очень быстро, наверняка уже поняли, что если я разговариваю с разведчиками, то могут последовать приказы.

А не становлюсь ли я для своих подчинённых сильно предсказуемым? Главное — чтобы не для врагов. Впрочем, то решение, которое я сейчас собираюсь воплощать, будет неожиданным для всех…

— Господа, я с малым отрядом срочно направляюсь в Очаков. Отправляемся тайно, ночью; в моём сопровождении — рота поручика Кашина, а также две сотни башкир. Об этом вам следует молчать и никому не говорить о том, что командующего нет на месте. Продолжайте движение в сторону Очакова, учитывая полученные разведывательные данные. Останавливаетесь на подходе к турецкой армии и начинаете массово окапываться. Не жалейте колючей проволоки! — решительным тоном, не предусматривающим обсуждения, говорил я.

— Господин генерал-лейтенант, кто на время вашего отсутствия командующий? — спросил бригадир Миргородский.

— Вы; бригадир Подобайлов — ваш заместитель, — сказал я.

И уже через час мчался на всех парах, периодически нагружая то одну лошадь, то другую, в сторону Очакова. Весь отряд из трехсот человек шёл одвуконь. Наверняка могло показаться, особенно в ночи, что это не меньше чем тысяча всадников куда-то сильно спешит.

Куда именно идти, я понимал чётко. Нет, не потому, что Степь шептала мне направление. Хотя, по мере того как я всё больше уставал от дороги, мне начинало мерещиться, что Степь что-то нашёптывает.

Однако всё банально — я шёл по компасу. И только поэтому мы не заблудились. Раньше, в прошлой жизни, считал, что это в лесу можно заблудиться, а степь — что она? Взял направление да иди. Нет, и месяцами можно не выбраться к нужному месту, пусть и видеть за горизон степных просторов.

Только за ночь и вечер мы прошли большую половину пути. А вот утром пришлось остановиться. И нет, не потому что люди устали, — потому что кони… Они сильные, выносливые, но идти часть пути на рысях — очень тяжело для животных. Да и другая причина была. Похоже, что наше беззаботное путешествие закончилось и мы рискуем выйти на отряд противника.

— Что там, Иван? — спросил я у Кашина, когда мы ели кашу…

На самом деле, не кашу, а сублимированный гороховый супчик. То есть почти что приготовленный суп, который потом подсушили, прессом сжали, упаковали в бумагу. Остаётся только вскипятить воду, закинуть — и получается очень даже хорошо.

Обязательно подобное начну распространять для всей армии. А ещё пора бы мне делать тушёнку. Ранее думал, что в своём поместье разведу как можно больше бычков на мясо, теперь же уверен, что ждать так долго не следует.

Удивительно, но здесь, в степи, есть одичавшие быки и коровы. И их очень немало. Хорошему консервному заводу на лет пять бесперебойной работы. Как говорят, это еще наследие больших набегов татар на русские и польские земли. Тогда могли многие захваченные животные теряться. Если караван из десятков тысяч пленных и рабов, тысяч голов скота… Не мудрено. И теперь можно и поохотиться на коров и быков, как на тех бизонов в Америке.

Вот повоюем и поставлю консервный завод в Старобельске, который пока мелкое поселение, но выгодно расположенное. Будем кормить пахарей, прибывающих на черноземы Донбасса тушенкой.

— Впереди заметили конные разъезды, именно что турецкие эти… сапаи… сиплые… супые…

— Сипахи это. Огнестрельные пистолеты у них есть или с луками? И сколько их? — спросил я.

— Луки были, пистолетов не увидел, — сказал Кашин. — Сотня их, не более.

— Так чего ты ещё здесь делаешь? Выводи своих стрелков, начинай обстреливать сипахов издали, а башкиры пускай обходят по флангам и ударят, — сказал я. — Ваня, не расслабляйся, это предложение должно было последовать от тебя. Если дальше будет такое, то отправлю командовать плутонгом где-нибудь в арьергарде.

— Виноват, ваше превосходительство! — Кашин тут же подобрался.

— Вот иди исправляй вину свою! — отмахнулся я.

И всё-таки, разведчик — это профессия и даже призвание. Кашин ни разу не разведчик, хотя при этом воин отменный. Вот только, как мне кажется, слегка он расслабился, ну или решил, что не стоит проявлять инициативу, когда я рядом.

Я сидел и жевал сухарь, смоченный в воде. Поднявшийся ветер был неприятен. Казалось бы — мы на юге, но что-то от этого сильно не теплее, как себя не убеждай. Так что я чуть плотнее укутался в плащ и периодически прикладывался к зрительной трубе, как в театре, наблюдал за действием актеров.

— Бах-бах-бах! — стрелки Кашина издали расстреливали сипахов.

— Вж-жиу! — свистели стрелы, пущенные турецкими элитными кавалеристами.

Не причиняли вреда, но стреляли исправно, явно натренированные воины-лучники.

Вот так вся Османская империя. Ведь на этих сипахов наверняка потрачено немало и денег, и времени, чтобы их обучить воинскому искусству. Среди них немало мотивированных воинов, которые чтут традиции, готовы умереть за своего султана и свою веру. Готовы — и умирают.

Нельзя называть турков трусами и слабаками. Может быть, только в рамках пропаганды, и то это будет вредно. Османский воин — сильный воин. Сильный индивидуально, традициями и воинским искусством, которое было актуально лет сто назад.

А вот переобучаться, как показывают последние события, турки не желают. Нет на них своего Петра Великого, ну да и слава Богу. А то турки дали бы жару всей Европе.

Потому мы и готовы их бить. Сражаться России один на один с Османской империей в начале XVII века было бы самоубийством. А сейчас мы искренне рассчитываем на победу.

Стрелки Кашина получили лишь только два ранения, не существенных. Мало того, что стрелки выбирали места, где можно было бы укрыться за каким-нибудь либо деревом, либо камнем, либо в ложбине залечь, почти не оставляя шанса турецким стрелам, но и рассеянный строй не позволял точно стрелять нашим врагам.

Кроме того, пусть турецкие луки и отправляли стрелы на четыреста метров, но стрелки могли бить и с этого же расстояния, и даже чуть больше, если цель кучная.

Так что сипахов расстреляли, а потом с двух сторон на них обрушились башкиры.

А когда башкирам перевели мои слова, я думал, что как бы и бунт не произошёл.

— У нас нет времени, мы должны спешить! — я был твёрд в своих намерениях.

Конечно, что-то очень ценное башкирам разрешили взять, но не так, чтобы обвешиваться тремя-четырьмя саблями, луками, вести на привязи ещё по нескольку коней. Серебрушку — за пазуху, и вперёд, на Очаков.

Удивительно, но до самого Очакова нас больше никто и не встретил. А комендант крепости развил достаточно бурную деятельность. Сильные отряды гарнизона пока ещё справлялись и отгоняли любопытствующих османов.

Основное войско османов действительно находилось в одном дне пути, в вёрстах пятнадцати отсюда. И можно было предполагать, что мы опередили османов только лишь на десяток часов, а к вечеру они подойдут к стенам — к изрядно потрёпанным стенам крепости.

— Сообщите коменданту крепости, что прибыл генерал-лейтенант Норов и что у меня есть план нашей будущей победы! — кричал я у стен, не понимая, почему же мне не открывают ворота.

И только когда подальше от города отошли две сотни моих башкир, немало похожих на любых татар, я зашёл в крепость.

Что ж, впереди тот самый нелинейный ход и очень интересный сюрприз для наших врагов.

Попаданец в СССР, неожиданно получивший паранормальный дар. История адаптации и приключений человека из будущего в «эпохе застоя» с элементами детектива. https://author.today/work/510791

Глава 3

Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью.

— Господин Бисмарк, я приятно удивлён тому, как обстоят дела в Очакове. Я, стало быть, спешу к вам на помощь, а вы, как видимо, и сами погоните турок, — сказал я, усмехнулся и отпил чая.

И нет, у меня не какое-то помутнение рассудка, и я не разговаривал со знаменитым железным канцлером Германии Отто фон Бисмарком, собирателем, по сути, создателем Германской империи во второй половине XIX века. Этот деятель ещё не родился.

В Российской империи нынче есть свой Бисмарк — Рудольф Август. Я знал об этом деятеле, правда, если уж быть откровенным, считал, что он, скорее, придворный шаркун, чем боевой генерал.

А что ещё можно думать о том, кто женился на фрейлине, подруге, императрицы, кто ведёт дружбу с герцогом Бироном, кто не самого высокого происхождения, но при этом добился уже генеральского чина…

Что-то, или кого-то, подобная история мне напоминает. А не так ли, может выглядеть для обывателя, не знающего подробностей, и мой личный путь? Да, в этом мы похожи. Только у меня карьера стремится к вертикали, а Бисмарк несколько отстает от меня.

— Рудольф, думаю, что нам уже пора, — сказал я, отставляя в сторону бокал с вином.

— Я полагаюсь на вас, — сказал Рудольф Август Бисмарк, начиная собираться. — Скоро в городе будет не пройти. Поспешим же.

Случаются такие встречи, когда видишь человека и понимаешь, что тебе с ним будет легко и комфортно. И это даже несмотря на то, что Бисмарк некоторое время нашего с ним общения пытался быть угодливым. Правда понял, что мне это не понравилось.

Когда я прибыл в крепость и познакомился с комендантом Очакова генерал-майором Рудольфом Августом Бисмарком, у нас как-то сразу сложились, если не дружеские, то товарищеские отношения. Или мне так понравилось, что генерал-майор не перечил мне, а выслушал, и сделал, как я просил? А ведь в Очакове Бисмарк, как комендант, мог и мне, старшему по званию, отказать.

Я раньше слышал о нём, видел при дворе — всё-таки генерал-майор Бисмарк ходил в друзьях у Бирона, — но мы не были представлены друг другу. И мало ли кого ещё можно встретить в Петербурге.

Так получалось, что Бисмарк сокрушался о том, что он не принял участие в Крымской кампании. В это время он находился ещё в Речи Посполитой, был одним из русских генералов, которые располагались на территории Польши с небольшим контингентом войск, чтобы переход власти к нынешнему польскому королю Августу Третьему происходил мирно и безболезненно.

Единственное, что меня сильно смущало в генерале, это то, что он придерживался правил, которые уже становятся незыблемыми в прусской армии.

— Солдат должен больше бояться шпицрутена капрала, чем врага, — в ходе разговора неоднократно повторял фразу Бисмарк.

Исходя из этого, были некоторые сомнения в том, что, если разразится война и Россия будет воевать против Фридриха, ставшего прусским королем, будет ли Бисмарк готов полностью отдаться верности присяге престолу Российской империи? Посмотрим, есть ещё время приглядеться и к нему, и к другим немцам, которые посматривают в сторону Пруссии.

Все же в иной реальности, некоторый отток немчуры из русской армии после прихода к власти Елизаветы произошел. Но тогда она и приходила с такими лозунгами. В этой же реальности смена власти произошла без серьезного идеологического поворота. Так что весьма вероятно, что с Пруссией придется воевать и с немцами в армии. Благо, что в этом времени мало смотрят на этническую принадлежность, а больше на присягу.

А пока никаких противоречий нет. И мы оба хотим победы русского оружия под Очаковым.

— И всё же смею ещё раз задать вам вопрос: вы уверены, что подобная операция будет иметь успех? — когда мы уже уходили из дома, занятого генерал-майором, спросил Бисмарк.

— Это лучшее, что я могу предложить. Турки, как и их советники, не могут предположить, что мы способны на подобные нелинейные ходы, — уже в который раз прозвучал мой ответ.

Гарнизон крепости уходил из города. Также из Очакова спешно уходили и все мирные жители, в основном армяне, греки, евреи-караимы. Татар в Очакове почти не оставалось, тем более, не было здесь и турок, так что получалось, что город опустел

На выходе из дома меня ждал Иван Кашин. Его я поставил, даже вопреки недостаточному званию и чину, командовать частью операции по ликвидации турецкой армии.

— Поручик, всё ли готово? — спросил я у Ивана.

— Стрелки занимают позиции, подрывники закладывают фугасы, ваше превосходительство, — отвечал поручик.

— Вы знаете, что делать, — сказал я, взбираясь в седло своего коня. — И да поможет вам Бог. Иван… Я хочу видеть тебя завтра живым, и здоровым и геройским.

Уже скоро мы выходили через восточные ворота, где ещё не было турецких войск. Гражданские к этому моменту отодвигались на восток, их сопровождали солдаты. Пусть все выглядит так, что Россия заботится о тех, кто стал ее подданными. Хотя присяга в Крыму и в Очакове еще не проводилась. Но это формальность.

Турки подошли к городу буквально два часа назад, как началась подготовка к выходу из Очакова. Но пока решили дать своим войскам отдых. Вечером, уже практически в темноте, даже я, разглядывая укрепления Очакова изнутри, не мог с уверенностью сказать, что город не готов к обороне. Противнику понять, что произошло должно быть еще более сложнее.

Проломы в стенах, которые ранее были спешно заложены мешками с землёй, почти освободили, ров был почищен, вал разглажен, на нём, в местах, где были наиболее вероятны атаки противника, были вкопаны заострённые колья. Но это так, для видимости, что вообще что-то сделано. Иначе слишком очевидно, что крепость заманивает османов.

Так что турки начнут свой штурм обязательно, но будет это только лишь утром. Более того, они войдут в Очаков практически не встречая сопротивления. А потом… Дай-то Бог, чтобы я не ошибся в своих подсчетах.

Авангард моего корпуса уже подошёл к Очакову и стал чуть менее, чем в десяти верстах от города. Вопреки логике современного ведения боя, мой корпус не занимал Очаков и не демонстрировал готовность дать решительный бой прямо сейчас.

— Бригадир Миргородский, доложите о готовности корпуса к обороне и к последующей атаке! — потребовал я от своего заместителя, когда прибыл в расположение войск.

При этом я смотрел на Ивана Тарасовича Подобайлова, пытаясь разглядеть в нём реакцию на то, что всё-таки я выдвигаю на первый план Миргородского.

Иван всем своим видом показывал, что в нём бурлят эмоции, но при этом стоял по стойке «смирно», пожирал меня глазами, ожидая приказов для себя. И эта реакция мне понравилась. Всё было логично и прогнозируемо, а не так, как некогда складывались мои отношения с Даниловым, которые привели к тому, что я его убил.

— За ночь вокруг нашего лагеря будет выкопан ров, впереди него уже в наиболее опасных участках выставляются рогатки с колючей проволокой. Там же сапёры копают волчьи ямы и закладывают фугасы, — докладывал Миргородский.

Да, по моему заказу с демидовских заводов пришло почти полтора километра, чуть больше вёрсты, колючей проволоки. Удовольствие не из дешёвых. Но, так как нам надо было врага удивлять, использовать новые методы борьбы с вражеской конницей, которая составляет чуть ли не половину всей армии турок, я считал траты оправданными.

Тем более, что плата за колючую проволоку была отсрочена по инициативы самого Демидова. И это несмотря на то, что я собирался передавать деньги Акинфию Никитичу Демидову.

У меня есть предположение, что промышленник усмотрел для себя какие-то очень полезные явления или изобретения, которые в скором времени хотел бы у меня просить. Потому и задабривает. Ну или мой взлет на политические Олимп влияет на щедрость Демидова. Не вижу ничего предосудительного в том, чтобы пользоваться подобным порывом промышленника. Вот когда он придет и скажет…

— Александр Лукич, мне нужно «то-то и то-то».

— Да? А разве же мы договаривались, что ваши подарки требуют от меня преференций? — отвечу я.

Может быть, потому он и вложил в мой Фонд, когда уже тот начал сильно проседать, сразу сто тысяч рублей. Вот только Демидов просчитался. Он всё ещё относится ко мне как к конкуренту, который может либо потеснить демидовское промышленное и экономическое могущество, либо как к тому, кто жаждет заработать большие деньги, повышая стоимость на некоторые виды продукции, производимой на Петербургском экспериментальном заводе.

Зря, ведь я не стремлюсь стать самым богатым человеком России. У меня и без того уже хватает средств и возможностей, чтобы ни я, ни мои дети не чувствовали недостатка в деньгах. Кроме того, мне проще стать одним из главных соучредителей Русского Имперского банка, чтобы в дальнейшем богатеть не через промышленность, а через финансы, составляя конкуренцию любым богатым людям империи.

— Старшина Алкалин, — обратился я к вождю башкир, причём на русском языке, который Алкалин знал уже очень неплохо. — У вас задача отработать по коммуникациям противника. Но делать это ровно тогда, как будут поданы сигнальные ракеты о решающей фазе операции. Нужно обрушиться сразу и всем количеством на турок. Если не панику посеять, то заставить противника нервничать.

Я посмотрел на предводителя отряда калмыков.

— Старшина Намсыр, не возникнут ли сложности в подчинении старшине Алкалину? — спросил я калмыка.

Ему тут же перевели мои слова. Наверное, был бы на моём месте кто-то другой из русских офицеров, то даже не обратил бы внимания на то, насколько калмыки и башкиры могут не ладить друг с другом. Тем более, что до этого времени подобной вражды не отмечалось. А ведь вопрос не только в вере, что калмыки буддисты, а башкиры — мусульмане. Они еще и за земли воюют.

— Добычей не увлекаться, — когда последовали заверения, что никаких проблем не возникнет, продолжал я. — В дальнейшем будете делить всё в соответствии с общим числом воинов.

И это нужно было обязательно оговорить. Если в бой они ещё могут идти вместе и выполнять поставленные задачи, то, когда придёт время делить добычу, обязательно будут ссоры.

— Господин командующий, позвольте! — подал голос наказной старшина казачьего отряда Матвей Краснов.

Я показал, что недоволен тем, что казак лезет вперёд батьки в пекло. Но посчитал нужным, что затягивать такое совещание, можно сказать пятиминутки, нельзя. Сделал вид, что меня не задело нетерпение казака.

— У вас будет своя задача, старшина. Вы прямо сейчас отправляетесь в сторону Хаджибея, грабите всех турок и татар, до которых доберётесь, но лишь оставляете маркитантов иных народов. По сведениям разведки, в Хаджибее сейчас не более трех тысяч гарнизона при большом скоплении обозных служб. С вами же я отправлю полк драгунов. Но действовать они будут лишь в том случае, если вам удастся наскоком войти в Хаджибей в ночи или каким-либо обманом… Можете переодеться под турок или татар. Тем более, что среди казаков немало чернявых станичников, — сказал я.

Увидел, как Краснов преобразился, выкатил грудь колесом. Действительно, ему доставалось отдельное и очень важное, но, что ещё главнее, при удачном стечении обстоятельств, более чем прибыльное мероприятие.

И это нелинейный ход, которого турки не должны ожидать. Признаться, я даже не поверил разведке, когда узнал, что в Хаджибее сейчас находится лишь только, в лучшем случае, один полк янычар и один полк сипахов. То есть в общей сложности это чуть более полторы тысяч воинов.

Да, там ещё должно быть порядком трех тысяч человек обозных служб. Но османы набирали обозников среди мирных жителей, подвластных народов, которые и с оружием-то управляться вряд ли умеют, да и мотивации, чтобы до последнего защищать турецкие обозы, у болгар, армян или валахов не будет.

Почему так произошло? Да всё достаточно просто. Хаджибей становился своего рода продовольственным хабом сразу для двух армий. Именно от Хаджибея и Аккермана в сторону Ясс и Бендер выдвинулась первая турецкая армия. Он глубоко в тылу, чего особо беспокоится? И если что, так быстро помощь придет. Наверняка, через Хаджибей должно приходить и в Первую и во Вторую турецкие армии подкрепления.

Так что, если получится нахрапом, неожиданно, нагло, захватить Хаджибей, то мы, конечно же, тут же турок не одолеем. Но доставим им серьезную неприятность, так как уничтожим один из главных продовольственных и военных складов.

— Итак, основной удар по туркам будет осуществляться моей дивизией, поддержанной бригадой бригадира Подобайлова. Бригада бригадира Миргородского должна будет ударить с востока и входить в город поротно, поддерживая тысячу стрелков, уже бывших в городе. Именно так входить будете, как мы учились воевать в условиях городских застроек. Ещё есть возможность напомнить офицерам, чтобы они провели работу с личным составом и напомнили основные правила подобных действий, — заканчивал я Военный Совет.

Так быстро совещания ещё у нас не проходили. Да и в подобной обстановке, даже навеса над головой, их не было никогда. Мы совещались, а вокруг нас, расположившихся на восточном выходе из Очакова, ручейками растекались колонны людей, телег, лошадей, мулов и волов, которых выводили из города.

Мы даже не присели: совещание проводилось стоя. И высшие офицеры моего корпуса самолично придерживали своих коней во время этого совещания.

— У нас всё должно получиться. И события следующего дня должны будут войти в историю славы русского оружия. Не подведите меня, не подведите Отечество, не подведите престол… — заканчивал я собрание. — За веру, царя и Отечество! Ура, товари… Господа!

Да уж, сложно из себя вывести устоявшиеся выражения и слова из будущего. Впрочем, если бы я назвал собравшихся людей «товарищами», то вряд ли нашёлся бы тот, кто узрел во мне большевика.

Как уже должно было быть понятно, операция по не просто деблокированию Очакова, а уничтожению турецкой армии была рискованной, необычной, но, несмотря на это, имела свой расчёт.

Неожиданно для османов, когда утром пойдут на приступ крепости, они спокойно войдут вовнутрь. Причём сейчас уже не было никакого сомнения, что атака начнётся исключительно с запада.

Наши войска, стоящие в десяти верстах севернее, если турки решатся атаковать Очаков с севера или обойти и ударить с востока, то подвергаются немедленному наступлению наших войск. И прямо сейчас, когда время было чуть больше чем за полночь, турки вовсю готовились ударить именно по западной части Очакова.

Мы приглашали османов «в гости». Как в этом времени считалось, что уличные бои — это уже проигрыш тех, кто обороняется, и турки обязательно войдут в крепость.

Войдут — и в скором времени получат каждую «стреляющую крышy», каждый дом, обороняющийся десятком стрелков, подвалы, из которых будут вылезать русские воины, и разряжать свои пистолеты, штуцера, фузеи, баррикады, которые нужно будет преодолевать, а во врага не перестанет лететь свинец. В некоторых местах в городе уже спешно выстраиваются баррикады, готовятся камни, которыми будут закидывать османов, прорвавшихся вглубь крепости.

Так что их ждёт очень немало сюрпризов. И всё больше и больше войск османское командование должно будет втягивать в город. И вот тогда последуют решительные удары со стороны основных войск.

Я не оставался в городе, хотя очень хотелось это сделать. Однако место командующего — всегда на командном пункте. И, может быть, если бы я был средневековым полководцем, когда было крайне мало возможностей для управления боем, то, как тот Дмитрий Донской, в рядах пехотинцев пошёл бы в сечу.

Вот только сейчас у нас были достаточно чёткие системы связи. Была система ракет с разными цветами, обозначающими атаку, отступление, либо готовность.

«Флажковую азбуку» в моём корпусе освоили уже не менее трёх десятков офицеров низких чинов. В каждом полку есть связист, который должен находиться рядом с полковником и постоянно глядеть не в сторону разворачивающегося сражения, а на командный пункт, чтобы вовремя принять приказ.

При этом остались у нас и барабаны, и трубы. Так что при необходимости вполне способны отдать даже самый сложный приказ на уровень батальона, возможно, иногда даже и роты. Отдать приказ и быть понятными.

— Бах-бах-бах! — турки начали обстрел Очакова.

Внутри всё похолодело. Неужели они разгадали наш план? Ведь какой смысл сейчас расходовать боеприпасы, когда русские войска выходят из крепости, оставляют её, явно же испугавшись прихода большого войска злых и воинственных правоверных, и бегут. Да пусть бы заходились, рассвет уже забрезжил

С крепостных стен никто туркам не отвечал. Пушки также были сняты и сейчас, по большей части, увозились подальше от города. Пришлось некоторое количество артиллерии оставить в Очакове. Ну и это было сделано для антуража, чтобы турки были уверены, что мы бежим сломя голову, не успевая забрать всё своё имущество. Ну и для уничтожения противника.

— Бах-бах-бах! — продолжались выстрелы турецкой артиллерии.

А ведь это означало, что если сейчас турки бьют в основном по стенам, то они могут подвести свои орудия ещё ближе, чтобы начать обстреливать уже непосредственно здания и сооружения внутри самого города. Именно там сейчас засели более тысячи стрелков и ещё рота гвардейцев. И если всё это продолжится, то лучшие солдаты и офицеры русской армии погибнут зазря под обломками тех строений, в которых сейчас укрываются.

Я чувствовал на себе взгляды офицеров. Стоящий пока рядом со мной майор Смитов, казалось, что даже уже рычит, силясь не выпускать слова и упрёки, чтобы не указать мне на ошибку. Молчал генерал-майор Бисмарк, но он явно выскажет мне.

Другие офицеры вели себя так же. Могло показаться, что та ловушка, в которую мы приглашали своих врагов, становится, прежде всего, капканом для нас. Вернее, для тех русских воинов, которые не могут отвечать на выстрелы и только пережидают, когда они окончатся, или, когда я приму нужное решение и отдам приказ атаковать по всему фронту.

Но ведь это заведомо опасно, если не сказать, что проигрышно.

Но решение принимать нужно сейчас. И я его принял…

Глава 4

Воины-победители сперва побеждают и только потом вступают в битву; те же, что терпят поражение, сперва вступают в битву и только затем пытаются победить.

Шехла Хаджи Ахмед-паша под грохот французских и турецких пушек не сводил глаз с французского советника, подполковника Мишеля де Кастеллана. Француз же был занят тем, что анализировал выдвижение русских колон и в целом тех необычных тактик, которые применяются русскими войсками. Многое было откровением для Кастеллана, немало придется написать в своих докладах Первому маршалу Франции.

— Что же вы так пристально на меня смотрите? — не выдержал взгляда француз, вынуждено отвлекаясь от начинающегося сражения.

— Я последовал вашему совету и начал обстреливать крепость. Это глупый совет. Прямо сейчас ядра и бомбы ударяются о стены уже Османской крепости, крушат до того подвергавшихся обстрелу фортификации. Выходит так, что мы разрушаем собственные фортеции. И у меня есть закономерный вопрос: вы намеренно ввели меня в заблуждение, или же мне пора думать лишь только своим умом, а не полагаться на вас, месье подполковник? — сказал Ахмед Паша, презрительно выделяя слово «подполковник».

Француз промолчал. Теперь он не был столь уверен в том, что только что говорил перед самым началом обстрела Очакова. Турки спокойно входят в город, выстраиваются у стены, но уже внутри периметра. По всему понятно, что… Ничего не понятно. Зачем же русские так просто сдают Очаков?

Француз посчитал, что русские готовят какую-то ловушку, но единственное оправдание, почему московиты выходили из крепости, де Кастеллан находил в том, что они и вовсе не выходили из крепости. Залегли там, чтобы ударить со стен, как только турки приблизятся.

Понять, кто именно вышел из Очакова, было сложно, так как сильные русские разъезды не позволяли ни французским разведчикам, ни турецким подойти близко и своими глазами увидеть, сосчитать, сколько же человек вышло из крепости, а сколько всё-таки в неё вернулись.

Но теперь, когда уже не менее трех полков подошли к городу, но не входят туда, как и не подвергаются атаке, задумка русских оказывалась нерешенной. Или никакой хитрости и не было? Но генерал-лейтенант Норов так не воюет. Он еще ни разу не отдавал инициативу противнику. Уж тем более не бежал в поля боя.

— Но это же бессмыслица! Зачем русским оставлять крепость, если подошли их основные силы? Самое напрашивающееся решение для московитов одно: дать сражение с опорой на крепость, — в очередной раз оправдывался француз.

Он не знал, но чувствовал, что русские готовят что-то неординарное, какой-то ход, который должен был сильно изменить ситуацию не в пользу османского войска. Вот только не мог понять, что в такой ситуации могут сделать русские? Начать выдвигаться основными силами? Так русских более чем в два раза меньше.

Мишель де Костеллан готовился к этой войне и анализировал все те действия, которые русские проводили в Крыму. И пришёл к неутешительному для себя выводу, что подданные русской короны научились использовать дисциплину и тактику европейских армий, сочетания её с византийским коварством и русской находчивостью.

И главным человеком, который всё это претворял в жизнь, был тот, который сейчас и противостоит французскому подполковнику. Именно ему, так как Кастеллан не считал своего турецкого коллегу хоть сколь-нибудь грамотным военным.

— Бах! Бах! Бах! — раздавались всё новые и новые выстрелы и взрывы.

— У нас не так много боеприпасов и пороха, чтобы их тратить без пользы, — выкрикнул турецкий военачальник, повернулся и нашёл взглядом одного из своих заместителей. — Чорбаджи Мелик, видишь ли ты хоть одного русского на стенах Очакова?

Чорбаджи, что соответствовало званию полковника, тут же подобрался и подтвердил, что никаких русских на стенах города нет.

— Приказываю занять крепость! Сперва вы идёте одним алга, полком, а если получится беспрепятственно пройти ворота, тут же посылайте и других, — приказывал Ахмед-паша. — Но смотрите… Сперва подготовьте воинов, потом занимайте все улицы, выходите на восточные ворота.

Французский подполковник подумал и всё-таки согласился с мнением турецкого коллеги. По крайней мере, командующий армией не делал скоропалительных выводов и вёл себя достаточно осторожно. Да, рискует всего лишь одним полком, но если этот полк удачно проходит оборонительное сооружение крепости, то, конечно же, нужно посылать в город как можно больше людей.

— И всё же я не понимаю: неужели русские так поглупели, — всё-таки Кастеллан не удержался и высказал своё сомнение.

Вот только оно было точно лишним. Ахмед Паша уже верил в свою звезду и в то, что это Аллах помогает правоверным так удачно начинать священную войну против русских.

Может русское командование решило сдать крепость, а потом что-то делать ещё, вероятнее всего просто собраться и уйти за Перекоп? И просто ждать подкреплений? Или силы, которые привёл генерал-лейтенант Норов, сильно переоценены, как и он сам.

Ахмед Паша, кроме всего прочего, стремился первым из турецких военачальников заполучить победу. Сейчас вся Блистательная Порта, весь правоверный народ Османской империи взирал на своих воинов. При жизни нынешних османов ещё не было такого народного единения, когда забывались многие распри, социальные проблемы, и лишь только одно было важным — наказать русских за их вероломство.

Казалось, что даже подчиненные народы искренне желали победы туркам. Вот это было заблуждением, основанном на том, что те же сербы, хорваты, болгары могут в глаза говорить о величии турок и обязательной их победе, а в это же время мысленно проклинать.

Во всех мечетях, во всех мусульманских общинах в Константинополе и других крупных городах империи только об Священной войне и говорили. И войско собиралось необычайно большое и сильное, все были уверены, что победа ждёт турок. На великолепно сработали муллы, все мусульманское священство.

Так что тот, кто первым нанесёт русским поражение, — о нем будут вспоминать, тот имеет все шансы построить великую политическую карьеру. Так что Ахмед Паша больше и не хотел слушать, что русские задумали что-то не то. Ему нужен Очаков, а потом и Перекоп.

Полковник Мелик лично повёл первый пехотный полк, выстроенный полностью по лекалам французской армии. И эти солдаты беспрепятственно вошли в один из проломов крепости.

Чорбаджи Мелик первым зашёл на те камни, которые ранее были участком стены Очакова. Взошёл — и никто его не поразил, никто на него не накинулся со штыком. Лишь только чорбаджи пафосно взмахнул рукой и призвал воинов стремиться в крепость.

Минута, вторая, пять минут — и весь полк был уже на территории Очакова. Если бы был бой на стенах и артиллерийская дуэль, то подобное уже можно было бы считать за взятие города. Ещё оставалась единственная работа — зачистка. Но кто же может предполагать, что при зачистке нападающие могут проиграть обороняющимся?

— Всем вперёд! — ещё немного поразмышляв, посмотрев на француза, который растерялся, скомандовал Ахмед-паша.

Скоро не менее пятнадцати тысяч турецких воинов скопились у пролома стены, ещё часть стояла и ждала своей очереди, чтобы зайти через главные ворота крепости. И никто не стрелял, ничего не происходило…

* * *

Кашин сидел на крыше одного из домов почти что на самой западной окраине Очакова, но в метрах двухстах от пространства под стенами. Он смотрел в зрительную трубу, как турецкие солдаты ломятся внутрь города. Как офицерам приходится тратить немало усилий, чтобы солдаты, как те тараканы, не расползлись по всему городу.

Турки заходили внутрь периметра крепости и тут же выстраивались в боевые порядки. Они становились «коробочками» в ряд по шесть-семь человек — большее число не пройдет по узким улочкам Очакова.

— Господин поручик, прикажете начинать? — нетерпеливо спрашивал Семён.

— Обожди, Сёмка, пущай ещё поболе зайдут сюда, — отвечал Иван Кашин.

Семён не ответил, хотя имел собственное мнение и считал, что и без того много турок зашло в город, и теперь как бы не вышло так, что они всё-таки подавят любое сопротивление. Тем более, что не бездумно бегут в центр города, выстраиваются в колонны, в плотные линии, которые могут давать залпы.

— Через минуту — по твоему усмотрению, — сказал Иван Кашин Семёну. — Гляди, чтобы побольше турок ты отправил к чертям.

Обрадованный Семён тут же побежал на свою позицию, которая находилась еще ближе к выстраивающимся врагам.

Пробегая между баррикадами Очакова, участками обороны, которые еще не выявлены турками, подрывник-диверсант уже опытным взглядом замечал тех воинов, которые замерли в преддверии большой битвы.

— Пиндос! — то и дело выкрикивал единый на сегодня пароль командир диверсионной группы.

Это так, чтобы напряжённые бойцы вдруг не выстрелили в бегущего человека.

— Пиндос! — снова кричал подрывник, отмечая, что словно какое-то… Словно бы нехорошее, оскорбительное, но генерал-лейтенанту Норову виднее.

Больше минуты понадобилось Семёну для того, чтобы добежать до места, к которому вели пропитанные смолой и присыпанные порохом верёвки. Он ещё раз пристально посмотрел на то, как выстраиваются турецкие солдаты для того, чтобы начать зачистку города.

Как и предполагалось, в большинстве своём они скопились возле стен.

— Поджигай все сразу! — решительно скомандовал Семён.

Тут же все верёвки стали шипеть, искриться. И эти звуки стремительно удалялись со стороны небольшого склада, где расположился Семён со своим отрядом, в направлении скоплений турецких войск. А было их уже на территории города не менее шести тысяч, а другие продолжали заходить в крепость.

— Все рты открыли, закрыли уши руками! — скомандовал Семён и показал пяти своим бойцам пример, что именно нужно делать.

Сразу пятьдесят зарядов находились примерно в ста шагах от крепостной стены. И правильно рассчитали, потому как именно сюда подходили турецкие солдаты, которые выстраивались в колонны. И несколько таких колонн уже выдвинулись вперёд.

— Ба-бах-бах-бах! — неимоверно громко разрывались фугасные заряды.

Железные шарики, которыми были набиты бочки с порохом, разлетались во все стороны. Примерно половина взрывов пришлась именно в том месте, где было скопление врага.

Семён рассчитывал, что он с удовольствием будет наблюдать за тем, как турки корчатся и умирают, но понял, что это зрелище даже не для него, который уже видел немало кровавых картин. Многие человеческие конечности взлетали в воздух, людей поднимало и ударяло о выложенную у стен брусчатку. Иных поражали стальные шарики, прошивая насквозь тела. Кровь, кишки, оторванные конечности, другие субстанции, которые были в людях, — всё это расплывалось между камушками, аккуратно выложенными у стены Очакова.

Вони пока не было, ветер уносил запахи, как и часть криков ужаса, боли, на Запад. Словно бы турецкое командование послала живых людей, а природа возвращает им только лишь неприятные запахи порохового дыма, запеченной крови, откровенную вонь дерьма.

— Уходим, мы своё дело сделали, — скомандовал Семён, сдерживая рвотные позывы.

— Вперед! На бегу это делай, а то сам превратишься в котлету, — кричал Семен, таща за шиворот солдата.

Пользуясь полной неразберихой, сплошным туманом, разведчики, ставшие ещё и подрывниками, практически не скрываясь, выбежали из дома и направились в восточное окончание крепости.

— Бах-бах-бах-бах! — открыли стрельбу штуцерники.

Дым еще не рассеялся, но силуэты турок можно было рассмотреть. А иные, помешавшись, бежали в сторону уже не прячущихся русских стрелков. Пробежать много не получалось, пули заждавшихся боя стрелков останавливали беглецов.

А в Очаков продолжали входить свежие турецкие силы. Даже янычары, завидев тот ужас, который остался после пяти десятков взрывов, начинали терять свой боевой запал, посматривали себе за спину, неосознанно предполагая путь к бегству.

* * *

Я должен был принять решение и принял его. Мы пока ничего не делали. Кто-то может посчитать, что это легко, бездействовать. Но, нет. Сейчас я уверен, что это самое сложное в работе командующего.

— Ждём! — последовал от меня приказ, который уже наверняка осточертел всем моим подчинённым.

Я не смотрел на их лица, не собирался выявлять психологическое состояние офицеров. Мне бы со своим разобраться. Но очевидно, что нужно ждать.

Я знал, что городские бои ни на один час задержат турок. И что они не прекратятся даже после прозвучавших взрывов, в которых, как я рассчитывал, погибнут, либо получат ранение не менее чем тысяча врагов. Напротив, турки хлынут еще большим потоком в Очаков, застрянут там, многие найдут свою смерть в городе. К такому бою враг не готов, точно.

И только если прямо сейчас наше войско начнёт успешно выдвигаться из лагеря, для чего уже всё готово, турки могут изменить решение заходить ли в город. Да, врага это всё равно больше, чем всё наше войско. Но мы работаем над тем, чтобы нивелировать численное превосходство турок.

— Турки ринулись в город! — сообщил офицер связи, но я и сам это видел.

— Старшина Алкалин, как я ранее говорил, по дуге обходите, и ударьте по арьергарду противника! Задача: посеять смятение в ряды противника, раздергать его силы, увлечь за собой кавалерию. При опасности прямого столкновения, уходить в лагерь. — отдал я первый приказ, и тут же последовал следующий: — Теперь, господа, хватит нам ждать, да поможет нам Бог. Мы наносим свой удар.

Тут же все зашевелились, застучали барабаны, зазвучали трубы, разгладились лица ждущих решительных действий офицеров. Войска, пребывавшие в нетерпении и уже построенные, стали по-батальонно выдвигаться вперёд.

Шли бойко, порой казалось, что переходили на бег. Но мои войска умели передвигаться быстро, этому мы особо обучались. Тем более, что местность вполне располагала. Ни ухабов, ни сколь-либо серьёзных холмов, и уж тем более лесов, здесь не было, поэтому солдаты шли, и строй не нарушался.

* * *

— Бах-бах-бах! — одна из колонн турок, которая уже продвинулась к центру города, была остановлена баррикадами.

Мало того, что были нагромождения мебели, телег, так и колючая проволока сильно затрудняла движение вражеских воинов.

Нет, скорее всего, турки были остановлены людьми, русскими людьми. Смело решившими дать бой в городских застройках. Подобные сражения не были приняты в этом времени, считались самыми кровавыми и непредсказуемыми.

По колонне, которая длинным червём растянулась по всей улице, стреляли с крыш, солдаты кидали в турок камни, разряжали свои винтовки лучшие стрелки русской армии. Другие отстреливались из пистолетов, укрываясь за баррикадами.

— Ба-бах! Ба-бах! — в толпе растерявшихся турок раздавались взрывы гранат.

Турки кричали, первые ряды хотели было отступить, или откровенно удрать. Вот только входящие на узкую дорогу другие турецкие части подпирали и словно бы выталкивали вперед соплеменников, уже осознавших, что легкой прогулки по Очакову не будет.

Османы имели возможность оказать серьёзное сопротивление, они бы могли идти вперёд и ценой десятков жизней прорвать заграждение, вырваться на небольшую площадь в центре города. Но неразбериха, отсутствие командования, а стрелки, прежде всего, выбивали офицеров — всё это не позволяло туркам действовать эффективно. Они превращались в затравленных зверей, которые нещадно уничтожались.

— Бабах! — первая демидовская картечница, стоящая по центру баррикады, пустила смертоносные стальные шарики в сторону турок.

Три-четыре тела прошивал один шарик. Скученность противника позволяла наносить такой урон, который был бы немыслим, если бы пушки стреляли в полевом сражении. Убитых и тяжело раненых турок было столько, что если бы задние ряды всё-таки и решились продолжать движение, то они не смогли бы это сделать — преграда из тел соплеменников не дала бы это сделать.

Турки отстреливались, у некоторых из них были пистолеты. Ружье разрядить так можно было изловчиться. Но давка не позволяла перезарядить оружие. Но и у русских воинов, что навязывали городской бой, потери всё же были. Так что русская кровь начинала скатываться по черепице домов по обе стороны узкой дороги. Капли алой, героической, жидкости начинали капать на головы османов.

Но ручейки русской крови в сравнении с теми озёрами и реками турецкой, разливающейся по брусчатке, были малы. И все же шаг за шагом, но турки, скорее вынуждено, двигались вперед.

— Командир, туркам удалось пробиться севернее, и сейчас они будут выходить на площадь, — сообщил один из офицеров.

— Отходим на вторую линию! Демидовку ломаем и уходим за площадь, — командовал Кашин.

Глава 5

Сегодня победа осталась бы за противниками, если бы у них было, кому победить.

Половину города все же пришлось сдать. Но и площадь по центру Очакова не будет гостеприимной для захватчиков. Ведь в то время, как Кашин и другие стрелки истребляли, казалось, что нескончаемый поток турок, команда подрывников уже ожидала отхода русских стрелков на новые позиции, чтобы взорвать заложенные на площади фугасы.

Кашин выбежал на площадь и увидел, как убегают, показывая невероятные способности к атлетике, стрелки. А ведь они должны были ещё держаться на похожей узкой улице, но севернее. Иван решил, что потом будет разбираться с тем, была ли это трусость, или же неправильный расчёт и преждевременный приказ на отход.

— Ракету! — выкрикнул Иван Кашин, убегая, но при этом умудрившись ударить себя по лбу.

Да, в ходе сражения и притворного бегства Кашин забыл о том, что и других стрелков нужно предупредить о начале отхода на вторую линию городских укреплений. Но так оказалось, что отряд, которым непосредственно командовал Иван Кашин, был последним, кто ещё сопротивлялся на первой линии обороны.

Остервенелые, злые, растерянные турки, превратившиеся частью в зверей, одурманенные запахами крови и вони человеческих внутренностей, толпой выбегали на площадь. Мало у кого из них были заряжены ружья, но иногда выстрелы всё-таки звучали в спину убегающим русским солдатам.

— Ба-ба-бах-бах-бах! — последовала череда взрывов фугасов.

Кашин посмотрел за спину. Там был туман из дыма от сгоревшего пороха. И в дым уже летели подарки в виде пуль. Русские солдаты не видели, куда именно стреляли. Но они умели распределять цели и сектора обстрела, так что по всей площади, в метре друг от друга или даже ближе, летали русские пули.

Туман постепенно рассеивался. Кашин боялся увидеть, что начался пожар. На самом деле, деревянные здания возле тех мест, где должны были прозвучать выстрелы и взрывы, разобрали загодя. Да и крайне мало в Очакове было чего-то деревянного, в основном строили из камня. И пожаров пока не случилось.

— Они отходят! — выкрикивали в разных местах те стрелки, кому что-то удавалось рассмотреть. — Они не идут к нам.

Казалось, что воины, так же ставшие рабами своих эмоций, искренне сожалеют, что турки приостановили свой бег и постепенно стараются отойти, может и занять какие-то позиции, переждать.

Кашин хотел было отдать приказ, чтобы русские стрелки выдвигались вперёд и занимали только недавно оставленные позиции первой линии, как новая волна — свежих, испуганных огромными потерями, но ещё не прочувствовавших весь ужас уличных боёв, турков бежала в сторону готовых к бою русских стрелков. И этих бойцов сложно будет отпугнуть. В бой пошел полк янычаров.

Сам он повесил на плечо свой штуцер, но достал сразу два револьвера. Раньше Иван учился стрелять из пистолета с двух рук. Сейчас посчитал, что прицельная стрельба не столь важна, если впереди плотная толпа врага. Роль играет только лишь плотность огня, в меньшей степени — точность. Промахнуться сложно.

В его личном плутонге все были с такими револьверами и поспешили сделать ровным счётом то, что и их командир.

— Гранатомёты! — прокричал Кашин, когда не менее трёх сотен янычар трусцой пробежали площадь и стали входить в узкие улочки.

Два десятка гранатомётчиков, опирая свое оружие на крыши домов, стали закидывать небольшие гранаты в сторону янычар.

— Бах-бах-бах! — гранаты попадали в скопление турецких элитных войск, взрывались там, разрывая тела, так как порой прилетали рядом и две и три гранаты, погибали некогда лучшие воины мира.

Похоже, что прямо сейчас ставилась точка в споре, какой воин лучше, сильнее, профессиональнее: русский или турецкий. Ответ был однозначным, причём, уже не только для русских бойцов, которые и так считали, что они сильнее, — теперь такое же мнение появится и у турок. Ну а кто боится — тот чаще смельчака проигрывает.

— Доклад с крыши! — прокричал Кашин. — Много их ещё? Дым, не видно ни зги!

Кашин и сам убил или ранил не менее пятнадцати турок, может, чуть меньше, но также много убивали врагов его солдаты. Казалось, что враги уже должны закончиться, а они всё прут и прут.

— В крепость заходят, разгребают нынче заторы из мертвяков. Вперёд не идут! — доложил солдат с крыши. — Янычары откатываются, закрепляются в первых домах у площади.

— Примкнуть штыки! — приказал Кашин. — За веру! Царя! И Отечества! Ура!

Выставив вперёд два револьвера, Иван первым пошёл в атаку, увлекая за собой не менее двух сотен русских стрелков.

— Бах-бах-бах! — удивительно быстро Кашин расстрелял все двенадцать зарядов.

Солдаты его плутонга сделали то же самое. Но такая плотность огня, да ещё от малого количества русских солдат, повергла в ужас даже мотивированных и сильных турецких воинов. Янычары выбегали с ятаганами, остервенело кричали, но тут же получали пулю, и не одну.

Уже меньше чем через минуту турецкая военная элита стала откатываться. А когда русские бойцы с пригнутыми штыками обрушились на остатки батальона янычар, бежали уже все: только русские шли вперёд и гнали, кололи в спину штыками турок, а турки улепётывали назад.

— Труби отступление! — на разрыв голосовых связок орал Кашин.

Тут же начали реветь трубы, звук которых привёл увлекавшихся русских солдат в чувства. Они разворачивались, и, может быть, менее быстро и нехотя, но бежали на позиции второй линии обороны. Посматривали с сожалением за спину, мало турецкой крови, не насытились.

— Часа два мы выиграли! — выдыхая, и скорее всего, сам себе сказал Кашин. — Залижут раны, попрут вновь, может и артиллерию подтащат. Но уже скоро генерал-лейтенант Норов, наш Командир, начнет бить турку.

— Командир, а турки начинают по стене в нашу сторону тянуть пушки, — еще через полчаса сообщили поручику Кашину.

Устало, с некоторой ленцой Кашин посмотрел на стену. Отсюда было не видно, что пушки тащат по крепостной стене. Две, еще три пробуют втащить на стену. Однако это был тревожный звоночек. Турки решили по стене расставить артиллерию, чтобы просто закидать бомбами и ядрами русских, пройти которых турки оказались не способны.

А в это время основные русские силы — в трёх верстах от Очакова.

* * *

— Вы мне можете объяснить, что происходит? — наблюдая за тем, как приближаются русские войска, заявил Ахмед-паша.

Обращался он к Мишелю де Костеллану. Француз неизменно был тем, на кого турецкий полководец перекладывал всю ответственность пока что за большие потери, но возможно, что скоро и за поражение. Вера в то, что победа ещё не упущена, теплилась в душе турка, или вернее сказать египтянина. Оттуда был родом военачальник.

— Я вас предупреждал. Я говорил, что входить в город опасно, — жёстко отвечал француз.

Ахмед-паша сжал кулаки, закрыл глаза и сделал несколько вдохов-выдохов. Постарался взять себя в руки и успокоиться. Да, говорил француз, но не сказал же, почему нельзя заходить в город. И когда турок предложил сперва уничтожить русскую армию, что подошла к Очакову, француз и на это нашел аргумент не в пользу предложения. Мол, тогда гарнизон Очакова пойдет на вылазку.

— Так что предлагаете? — уже спокойным голосом спросил турецкий военачальник.

— Я готов послать свою роту лучших стрелков, — принял непростое решение Костеллан. — Они исход боя не решат, но выбьют русских офицеров. С передней линии.

Французский подполковник тут же отдал указания. Ему не хотелось до последнего раскрывать возможности всего лишь одной единственной роты французских метких стрелков. Нельзя было русским знать, что здесь, в Османской империи, французам удалось найти причины русских побед.

В битве у Перекопа нашлись французские офицеры, которые заметили, как русские метко и эффективно работают из штуцеров с большого расстояния. Хватило ума и профессионализма, чтобы понять: русские используют не просто штуцеры, которые, действительно, могут бить далеко, но заряжаются крайне долго, — русские изобрели новое оружие.

Были найдены пули, которые после некоторого анализа, опытов, признаны простым и необычайно эффективным способом решения проблемы поражения противника издали. Конечно, бумаги с выводами и даже с чертежом пули были отправлены во Францию. Но там могут и не поверить, и не заморачиваться. Нужны прямо сейчас военно-полевые испытания, а лучше так и громкая, пусть и очень локальная, победа.

Мишель де Кастеллан, находясь в Константинополе, смог наладить небольшое производство таких пуль, конусных, с расширяющейся юбкой. Правда, на нужды французов работала лишь одна мастерская. Подполковник не хотел делиться секретом нового оружия со своими союзниками.

Потому-то и получилось вооружить лишь только одну роту стрелков, в надежде, что во Франции сейчас вовсю производят штуцеры и новые пули к ним.

Уже скоро рота французских стрелков заняла позиции. Предполагалось, что они будут стрелять не дальше, чем триста шагов от наступающих русских. Однако всё равно не укладывалось в голове французского подполковника, как можно воевать в абсолютно рассыпном строе, когда между стрелками могут быть и десять, и двадцать шагов. Так что французы стояли скученно, выдвинувшись сильно вперёд изготавливающейся к бою турецкой артиллерии грудью встречали русских.

— Бах! Бах! Бах! — неожиданно первыми стали стрелять по французам русские.

— Шестьсот шагов… — пробормотал себе под нос подполковник.

Он хотел было начать поедать себя, корить за то, что не поверил в сказки, что русские стреляют чуть ли не с полверсты. Испытаний нового оружия было немного, но зашоренность восприятия военной науки не позволяла думать о том, что стрелять можно настолько издали.

Но не попадали французы с пятисот шагов. А дойти до того, чтобы целиться не во врага или мишень, а сильно ниже, в землю, или вовсе в место в пяти шагах от цели, — до этого французский гений не додумался. А ведь пуля не летит по прямой, знал об этом Кастеллан.

— И зачем было мучиться и выводить роту солдат, чтобы так бесславно умирать? Попросили бы меня, и я бы с почестями и под барабанный бой расстрелял бы ваших несчастных, — съязвил Ахмед-паша.

Даже в звуках нарастающего боя можно было услышать, как скрипят плотно сжатые зубы француза. Что-то он не учёл, есть какой-то секрет у русских, особая выучка стрелков. Иначе, кроме как ещё и колдовством, француз не мог объяснить, почему его стрелки сейчас массово умирают.

Между тем, французские штуцерники за просто так погибать не желали, открыли почти что беспорядочную пальбу в сторону русских.

— Так есть же! — воскликнул французский инструктор.

Может быть, одна из десяти французских пуль, выполненных по русским образцам, достигали целей и поражали противника.

— Целиться нужно иначе, — пробурчал француз.

Турок был занят другими делами и наблюдал за тем, как конная лавина, составленная в основном из подчинённых России степных народов, заходит на атаку сильно западнее, где расположились турецкие обозы. Так что Ахмед-паша не придавал никакого значения, что там себе под нос бормочет этот француз.

А вот подполковнику его королевского величества было уже абсолютно наплевать на то, чем же закончится сегодняшнее сражение. Задачи, которые перед ним были поставлены главным маршалом Франции, скорее, касались приобретения опыта и изучения тактик ведения войны русских. А уже потом, в меньшей степени, помощи османам. И уж в последнюю очередь — непосредственного участия в сражениях.

— Бах! Бах! Бах! — приглушённый грохот от пушечных выстрелов донёсся до наблюдательного пункта турецкого военачальника.

Малая артиллерия, фальконеты, стреляла в сторону степной лавины, которая обрушилась на турецкие обозы. Там же продолжала отстреливаться немногочисленная обозная охрана.

— Приказываю начать атаку конными силами! Уберите этих степных дикарей от наших обозов! — заорал Ахмед-паша.

Тут же был отправлен вестовой, чтобы сообщить приказ командующего. Вот только это займёт время. Пусть даже пятнадцать минут потребуется вестовому, потом ещё пятнадцать минут на то, чтобы выстроиться в боевые порядки и отправиться в бой, а там ещё нужно дойти до русских степных воинов… Не меньше понадобится, чтобы ударить по русской коннице.

— Что они делают? — выкрикнул Ахмед-паша, и его голос дал петуха, он надорвал голосовые связки и уже мог только шептать.

— Русские выдвигают свои пушки вперёд, сразу за первой атакующей линией, — удивлённым голосом, всматриваясь в подзорную трубу, раньше, чем нашлись с ответом турецкие офицеры, сказал французский подполковник.

Впрочем, вопрос весь был задан не потому, что турецкий военачальник не увидел. Как раз-таки он увидел, но не мог понять, как такое возможно. Как, по сути, можно наступать пушками? Русские настолько не боятся, что турки, атакуя, заберут пушки? Ведь потеря орудия — это позор!

В турецкую армию только недавно стали поступать лёгкие полевые орудия, французского образца, хотя уже и турецкие мастера пробовали делать похожие. И турецкие военачальники до конца так и не поняли, что если орудие и называется «полевым», то должно отрабатывать именно в поле, а не стоять в одном месте стационарно, без возможности менее, чем за час убраться с поля боя.

* * *

Я наблюдал за разворачивающимися событиями, и сердце моё стало стучать вдвое быстрее. И нет, мы не проигрывали, напротив, я уже был уверен в победе. Проблема заключалась в том, что я уверен ещё в одном: французы попробовали применить против нас наше же оружие.

Когда примерно рота явно французских солдат, пусть они и были укутаны в плащи, пряча свои мундиры, вышла вперёд, я ломал голову, зачем они это сделали. Может быть, просто решили постращать, рассмотреть в подробностях, что происходит, как выдвигаются русские полки?

Но когда они сперва встали не то, чтобы в плотное построение, но и не рассыпным строем, уже тревога поселилась в моём сердце. А когда они открыли огонь метров за четыреста до ближайших моих стрелков, я понял — французы разгадали секрет дальности стрельбы.

— Господин бригадир, — обратился я к стоящему рядом Миргородскому, — ни один француз не должен спастись сегодня.

— Они разгадали секрет русских стрелков? — догадался далеко не глупый офицер.

В моём окружении уже не было никого, кто бы не понимал, в чём состоит боевая задача стрелков, и в чём превосходство их оружия. Скрывать от офицеров очевидное было просто невозможно.

Однако я всё ещё надеялся, что хотя бы в ближайшие пару лет в европейских армиях не появится сразу же большое количество штуцеров и ещё большее количество новых конусных пуль для них. Сегодня мои надежды рухнули.

— Продолжайте действовать! — сказал я бригадиру, беря себя в руки.

Пока что мне оставалось только наблюдать, как разворачивается сражение. Это очень даже хорошо, когда уверен в своих офицерах, когда неоднократно видел, как они действуют и в бою, и на учениях, обсуждал с ними возможные ошибки.

Так что приходилось только наблюдать, как работает слаженный механизм моего корпуса.

Смитов выжидал. Три десятка демидовок были выдвинуты почти что на переднюю линию атаки. Впереди лишь выстроенная в два ряда линия пехоты. Турки выдвигали свои линии.

А вот моим бойцам приходилось находиться пока ещё под огнём французских штуцерников. Ведь я не сразу дал приказ своим стрелкам, которые залегали по всей площади поля боя, стрелять. Но ещё минута-другая — и французских стрелков не станет.

А, нет, они уже получили приказ и драпают так, что их французские пятки сверкают. Ничего, мы обязательно изловим каждого.

— Доклад по западному направлению! — потребовал я.

Наблюдать за всем и сразу, когда я находился не менее чем в трёх верстах от главных событий, просто невозможно. Поэтому у меня был офицер, который должен был постоянно смотреть, как развивается конная атака на обозы.

— Есть у нас потери. Французы выставили фальконеты и в упор ударили из них, — докладывал офицер. — Степняки преодолели препятствие, потеряв не менее двух сотен.

Две сотни — цифра впечатляющая, но если они преодолели уже выставленный перед обозами заслон, то горе тем, кто пробовал стрелять по моим башкирам и калмыкам.

— Отсчитывайте время, через полчаса башкиры и калмыки должны отойти к нашему лагерю, — приказал я.

Захватить обоз осман всегда успеем, а вот раздёргать всё ещё превосходящие силы противника и не позволить ему собраться в ударный кулак — вот одна из первостепенных задач.

С одной стороны, с ней уже удачно справляются стрелки в городе, которые сдерживают немалое количество турок, при этом ещё и истребляют их сотнями. С другой стороны, степные союзники вынуждают противника реагировать на угрозу потери обозов, следовательно, туда сейчас должны выдвинуться как минимум соразмерные силы, а, скорее, и превосходящие.

Только турки должны будут увидеть не грудь башкир и калмыков, а их спины, ну или хвосты степных коней. И таким образом мы не должны получать удары по своим флангам, а, скорее всего, выключаем полностью из боя турецкую тяжёлую кавалерию. Ведь их кони устанут передвигаться, догонять. И обоз находится в пяти верстах от Очакова. Так что для возвращения в бой нужно время.

— Бах! Бах! Бах! — Смитов отдал приказ на начало обстрела вражеских построений из демидовских гаубиц.

Снаряды летели навесом, наша первая линия пехоты присела. Всё верно сделал капитан Смитов.

Какая же всё-таки нелепица творится в моём корпусе с чинами и званиями. Капитан командует всей артиллерией. Как минимум, это должность для подполковника. Но ничего не попишешь, если я доверяю Смитову, то я даже подвигаю некоторых майоров, которые номинально остаются командующими, но при этом смотрят и учатся у молодого, может, даже слишком молодого, ну, примерно, как я, капитана Смитова.

Вражеская артиллерия молчала. Противопоставить она ничего не могла, так как находилась более чем в полутора верстах от самых ближайших русских батальонов. А вот демидовки вполне кучно били на пятьсот метров, аккурат укладывая снаряды в турецкие линии. А еще турки рисковали больше побить своих же, чем нас.

Вражеские две линии по два ряда стали стремительно терять солдат. И тут у турок случилась заминка, стоящая им не менее чем трех сотен воинов. А после они побежали в атаку. Именно бежали, ломая строй. И я понимал турецких офицеров. Ведь если идти линией, да на пушки…

— Ба-ба-бах! — последовал один, следом и другой, залпы русской линии.

— Ура! Ура! — закричали православные и устремились в штыковую.

Турки побежали еще до того, как случилось соприкосновение с русскими штыками. Демидовки же продолжали бить навесом в глубину турецких войск.

— Господин, Бисмарк, входите в город с Востока. И выгоняйте остатки врага из Очакова, — приказал я.

Понятно было, что мы выиграли сражение. Турки бегут, вслед им я уже отправлял резервы. И возле Очакова, не в городе, а рядом, оставалось не более десяти тысяч турок. И часть из них уже бежит с поля боя.

— Драгуны! Ваш выход! — выкрикнул я, уже поймав эмоцию.

Конные стрелки устремились вперед, нагоняя убегающих турок, стреляя в них, уничтожая любого замешкавшегося. Уже были и те, кто бросал оружие и становился на колени. И таких драгуны, как и пехотинцы обходили стороной. Нужно спешить и на плечах убегавших ворваться в порядки турок у крепости. И потом уже с двух сторон, когда начнется контратака в Очакове, завершить разгром и направить штыки на остатки вражеской кавалерии.

— Господин Миргородский, завершайте разгром сами, — отдал я командование бригадиру.

Пусть… Хотелось бы больше опытных военачальников, которые пропитываются моим видением ведения войны.

Что ж… первая победа. Пора смотреть трофеи и думать, как и куда идти дальше.

Майор ОБХСС погиб при исполнении и попал наше время. Очнулся в теле мэра‑взяточника. Всю жизнь майор боролся с коррупцией, а теперь сам в шкуре коррупционера. Враги хотели избавиться от молодого мэра, но им не повезло: теперь по их следу идет майор, посвятивший всю жизнь борьбе с ворьем и взяточниками.

Глава 6

В городе ещё стреляли, раздавался звон стали, но редко, чаще — стоны, истошные крики с мольбами о помощи. Да всё больше на турецком языке.

Гарнизон генерал-майора Бисмарка, вошедший в город, должен был сменить стрелков, и герои, сделавшие свое дело уходили непобежденными, забрали всех раненых. Да, они подверглись обстрелу из пушек с крепостной стены, но и ответили, скоро выбили артиллерийскую прислугу.

Турки же теперь, как мне докладывали, внутри города начинают сдаваться. А что им остается делать, когда вход в город уже наш, когда убит турецкий военачальник?

Степняки… Ходили слухи о том, что у них есть какая-то особая магия, чтобы вытягивать на себя противников и заводить их в засаду. Начинаю в это верить. Ну или в то, что турки купились на уловку, увлеклись погоней и попали, как кур в ощип. Алкалин каким-то образом умудрился притащить к нашему лагерю практически всю турецкую кавалерию. Ну а здесь их достойно «принимали».

Хотел с кем-нибудь поговорить, рассказать о том, насколько всё-таки хорошая задумка с колючей проволокой, несмотря на то, что она очень дорогая. Оглянулся, а рядом со мной только остались офицеры связи, все остальные добивали врага. С ними делиться своими эмоциями и соображениями я не стал.

Так что придётся уже на Военном Совете после сражения разбирать ход боя и указывать на то, насколько помогла нам такая неожиданная для врага задумка.

В молодой траве были поставлены невысокие рогатки с натянутой колючей проволокой. Рогатки были хоть и невысокими, но вкопаны на славу, как бы не на полметра в глубину. Утрамбованы.

И об эту преграду и спотыкалась вражеская конница. Не вся, конечно, но когда первые ряды начали заваливаться, их кони запутались в проволоке, лошадиные ноги посеклись о железные колючки, началось вавилонское столпотворение. Задние ряды подпирали передние, и лишь только единичные конные, чаще всего опытные сипахи, умудрялись отвести своих коней и уже устремились прочь.

Оставалось только методично расстреливать врага, отрабатывая оставшимися пушками чуть ли не на разрыв ствола. Проставлюсь Демидову после, да так, чтобы упился до чёртиков. Ни одна из новых пушек не разорвалась. Все отработали больше, чем от них ожидали.

Я знаю, что на демидовских заводах до сих пор существует практика, когда сами создатели орудий-пушек закладывают двойные заряды и стреляют. Жестокое испытание, так как всякое может случиться, и хороший специалист, как и профессиональная прислуга, рискует погибнуть.

Но, может, оно и правильно. Погибнет человек пять, или сколько ещё, но другие точно станут контролировать качество на совесть. Жестоко. Но, возможно, так и стоит поступать. И тогда через поколение, может быть, и через несколько, но русские товары станут знаком высшего качества.

— Доклад по западному направлению! — потребовал я от офицера связи.

Сам наблюдал, что там происходит, но приходилось отвлекатья и на другие участки утихающего сражения.

— Старшина Алкалин запрашивает дозволения на атаку, — сообщил офицер.

— Атаку дозволяю! — сказал я и добавил: — Резервный драгунский полк переходит в подчинение Алкалину и участвует в контратаке.

И уже потом, когда прозвучали все необходимые приказы и сигнальщики закончили махать флажками и выставлять необходимую конфигурацию флагов, начал отчитывать офицера связи:

— Почему сразу не доложили, что старшина запрашивал разрешение на атаку? — спросил я.

— Запрос от старшины поступил в ту же секунду, как и вы, ваше превосходительство, потребовали доклад, — отвечал офицер.

Я с интересом посмотрел на него, так как держался он стойко, не стушевался, уверен в себе и в своих действиях. Причём уверен справедливо. Надо будет хорошо присмотреться к этому человеку, мало ли, и я нашёл ещё одного исполнителя в свою команду.

Что же касается старшины Алкалина, то он, безусловно, учится и становится опытным и решительным военачальником.

Я, конечно, называю башкира своим другом и даже временами считаю, что оно так и есть. Однако всегда в уме нужно держать, что башкирский народ неоднократно бунтовал и восставал против Российской империи. Если говорить, пользуясь сленгом двадцать первого века, то башкиры за любой кипишь, лишь бы только повоевать с Россией.

Конечно, я сильно утрирую, и на самом деле было немало причин тому, почему башкиры бунтовали. Но даже когда и причины были вполне преодолимыми, бунты и возмущения продолжались. Они же первыми поддержали бунт Пугачева.

Ведь войну легко начать, её крайне сложно заканчивать. Если пролилось уже немало крови, то, как ни действуй, какими пряниками ни заманивай, но осадочек-то остаётся.

Во многом именно поэтому я и разрешал уходить наиболее враждебно настроенным к России татарам. Поэтому крайне редко брали в плен татарских воинов. А если и брали, то отправляли их в Сибирь.

Мы выбили у татарского народа опору, генофонд, смелых и решительных защитников. Дали немного пряников, послаблений и перспектив. И даже теперь я окончательно не уверен в лояльности этого народа.

Приложив зрительную трубу к глазу, размышляя о том, что пора бы уже и бинокли заиметь, я стал наблюдать за тем, как разворачивается сражение кавалерии.

К чести турок можно сказать, что они не убегали, не стали избегать сражения, несмотря на то, что уже проиграли его. Ведь те остатки вражеской кавалерии, которые отступили от нашего лагеря с огромными потерями, могли бы спешно удирать, но не делают этого. Мало того, их кони наверняка уже намного больше устали, чем лошади степняков и драгун. И уже в этом они значительно проигрывали. Не понимать это опытные турецкие кавалеристы не могли.

Так что всё правильно расценил Алкалин, и решительная атака сейчас просто необходима. Сейчас я наблюдал за тем, как степная лавина из калмыков и башкир… Кто бы мог подумать, что они будут сражаться плечом к плечу… И вот эта лавина набирает разгон…

Так получалось, что степная конница располагалась чуть по стороне рядом с нашим лагерем. И сейчас, когда всё ещё стреляют пушки, и стальные шарики картечи разрывают тела людей и лошадей, российская степная кавалерия заходила во фланг турецким конным.

Крики людей, хруст ломающихся копий, ржание коней и звон стали — всё это перемешалось в какой-то единый звук, в мелодию войны.

Это удивительная музыка. Ведь её невозможно одновременно воспринимать, как нечто героическое и победоносное или же смертельное. Для одних звучащая мелодия уже могла показаться хвалебным маршем, одой смелости и отваги, решительности и удачи. Для других же мелодия войны — ничто иное, как похоронный марш.

И мне было нетрудно определить, кому музыка боя во благо, а кто с ужасом может осознать, что все эти звуки — это последнее, что он услышит в своей жизни.

Казалось, что степная конница хаотично, толпой накинулась на остатки турецких конных. Но это было не так. Веками этим воинам передавалось великое искусство войны. От предков нынешние башкиры и калмыки принимали такое построение, когда они словно бы толпа, но оказывались настолько высоко организованными, дисциплинированными и управляемыми, что до сих пор лесные народы не могут и в толк взять, как это возможно.

Но у лесных народов своё оружие, свои тактики, которые всё же бьют порядок и мощь Степи. Вот только сейчас европейцы остаются в стороне, и между собой решают вопрос, кто из них более матёрый волк степные воины, или потомки кочевников. Одни — турки, наследники кочевых народов. Другие — кочевники, действующие, не утратившие духовной скрепы со Степью.

Это ли единения с природой Степи сыграло главную роль в победе объединённого отряда башкир и калмыков, или же ряд факторов и то, что они выступают на стороне России. Но, как только лавина обрушилась на турецкую конницу, её остатки рванули прочь.

Лошади турок и их союзников были уставшими, причём, у многих кочевников также. И я несколько сокрушался, что оставлял в резерве только лишь один полк драгун. Вот их кони были отдохнувшими, солдаты были преисполнены жаждой внести свою лепту в общую победу.

Так что чаще всего именно драгуны настигали убегающих турок, разряжали в них свои пистолеты, кололи и рубили тяжёлыми шпагами или палашами.

Без моего приказа, но в целом это обстановка позволяла, вперёд устремились и пехотинцы. Много турецких всадников были ранены или выбиты из сёдел. И то и дело в спины драгунам и союзным кочевникам летели турецкие пули или даже турецкие стрелы, так как сипахи всё ещё оставались в большинстве своём лучниками.

Вот этих вражин и нужно было кому-то зачищать. Роль «чистильщиков» брали на себя пехотинцы.

И уже через минут десять в сопровождении роты кирасир, а также роты конных стрелков я направлялся в Очаков. Здесь также всё было уже закончено, выстрелы почти не звучали, лишь редко, не более десяти раз за минуту. Кто-то из врагов порой показывал героизм, не сдавался. Но… таких убивали, часто издали, даже если они и просили о поединке. Война — это не про игры в благородство. Это про достижение победы. А в благородство можно поиграть в обществе, в спокойной столице России.

Вопреки ожиданиям здесь, у Очакова и внутри его, мелодия войны была какой-то другой. Нет, это вовсе была не та музыка, что звучала во время боя кавалерии. Сейчас было две разных мелодии: одна из них — это уставшая радость. Такая, когда и хочется радоваться, но сил на это нет, когда на лице появляется улыбка, но она больше похожа на искажённую гримасу, пародию на радость. Потом, когда воин отойдет, отдохнет, улыбка разгладится, радость будет такой, как и должна быть. Но не сразу после боя.

Другая же мелодия и вовсе была плачем. Вот только я нисколько от этих звуков не печалился. Таков закон войны, что далеко не всегда нужно жалеть противника. И если начинаешь сомневаться в том, что ты делаешь, заниматься самокопанием и выискивать внутри себя сострадание, ты становишься слабым. Кем угодно, но только не воином.

Конечно же, это не говорит о том, что нужно быть жестоким. Необходимо быть профессионалом, человеком, который испытывает ровно те эмоции, которые позволяют ему выполнять боевые задачи. Остальные чувства и переживания только вредят. И озлобленность и сострадания в раной степени плохи в бою.

Поэтому, пусть это и было жестоко, сколь-нибудь покалеченных турецких воинов я приказывал добивать. Пленных и без того было огромное количество. Порядком пятнадцати тысяч турок и представителей тех народов, которые пошли вместе с ними на войну, сдались нам. Примерно две трети из них останутся жить. Кормить? Чтобы мои солдаты недоедали? А победители слабели от недостатков еды и других благ, которыми нужно делиться с побежденными?

Теперь остаётся только лишь решать, куда девать остальные более десяти тысяч пленных турок.

В этом мире пока что не особо в ходу какие-либо обмены пленными. Так что рассчитывать, что можно турок на кого-либо поменять из русских, не приходится. Да и я всей душой надеюсь на то, что такого количества пленных русских у турок за всю войну не появится.

— Господа, есть ли у вас какие-нибудь предложения о том, куда нам девать такое количество пленных? — спросил я, начиная Военный Совет.

— Напрашивается только одно решение: пусть они примут участие в восстановлении Очакова, — поспешил высказаться комендант крепости Рудольф Бисмарк.

Конечно, ему будет крайне выгодно заиметь более десяти тысяч сильных рабов. Пусть мне и не нравятся подобные формулировки, но, как говорится, из песни слов не выбросишь, и, действительно, пленные турки могут быть никем иным, как рабами. Хотя, возможно, и временно.

— Для того, чтобы у вас работали больше десяти тысяч пленных, необходимо, чтобы охрана была в тысячи три солдат. А весь гарнизон крепости составляет менее трех тысяч. Предлагаю, господин генерал-майор, оставить в Очакове не более, чем полторы тысячи пленных. При этом вы можете отобрать самых сильных из них, — сказал я.

Сам же задумался. Ведь действительно сейчас рабочие руки нужны и в Крыму, и везде. Более того, как только случаются первые успехи русской армии в войне с турками, по договорённости с советом управления Торгово-Промышленной корпорации тут же начинается строительство Луганского металлургического завода.

Более того, я не вижу никаких препятствий и морально не терзаю себя тем, чтобы пленные с этой войны начали вспахивать целину на Диком Поле.

Они же сколько столетий заставляли русских православных людей работать на себя? Сколько раз подвергали русские земли нападению, сколько увели людей в рабство? Так что нет. Никаких моральных терзаний.

Правда, следует сделать всё, постараться, чтобы в русском высшем свете, который становится всё более благородным и плаксивым, не разразилась истерика, что мы, дескать, цивилизованные люди, европейцы, и занимаемся ничем иным, как рабовладением. Мол, христианская мораль говорит нам о всепрощении. Никто не вспомнит в это время о крепостничестве. Это же другое? Да?

А я, может быть, и прощу часть турок и татар. И за спалённую Москву, и за сотни тысяч русских людей, уведённых в рабство, и за сотни тысяч убитых. Прощу. Но не бывает прощения без искупления вины.

А что, если этих турок после двух-трёх лет работы на Диком Поле отправить в Америку? Уверен, что долгое пребывание в России в значительной степени повлияет на ум и характер пленных. Вся Россия огромная и, пройдя вдоль нее, турки до Америки доберутся уже не совсем турками, или ещё пока турками, но уже впитавшими в себя русскую культуру, традиции и характер.

Посмотрев по сторонам, определяя, не решился ли кто-то другой докладывать мне, со своего места встал Иван Тарасович Подобайлов.

— Господин генерал-лейтенант, если позволите, — я кивнул головой. — Не берусь судить за то, сколько нынче лошадей было взято. По самым скромным подсчётам предположительно не менее, чем тридцать тысяч лошадиных голов. Обозы у турок оказались скромнее…

Иван Тарасович ухмыльнулся. Я прямо почувствовал, что он сейчас хотел бы сказать: «А вот помнишь, Александр, какие обозы мы брали в Крыму! Вот то были обозы, не чета нынешним». Однако бригадир сдержался и не изменил свой тон, продолжил докладывать деловито и почти по существу:

— Шестьдесят единиц орудий было захвачено. В основном это французские полевые орудия, которые мы уже встречали в турецкой армии во время прошлогодней военной кампании. Съестных припасов немало, это если судить о том, чтобы прокормить наш корпус. Но мне определённо непонятно, на что рассчитывали турки, так как у них провианта и фуража вряд ли больше, чем на три недели.

— Потому я и считаю, что в Хаджибее сейчас много складов, забитых и провиантом, и фуражом, и оружием, и порохом. Именно эта крепость наиболее подходит, чтобы снабжать и Первую турецкую армию, и… — я усмехнулся, — О том, господа, чтобы у турок оставалась всего лишь одна армия, мы с вами позаботились, с чем я вас и поздравляю.

Я понимал причину такого служебного рвения Ивана Тарасовича Подобайлова, потому не стал его одёргивать и говорить о том, что пока ещё рано судить о трофеях.

В докладах я предпочитал цифры. Ведь это колоссальная разница, сколько взято коней: тридцать тысяч триста лошадей или только тридцать тысяч. Триста добрых лошадей — это почти половина всех коней для уланского полка, или это такие деньги, которые смогут прокормить уланский полк в течение полугода.

Так что нужно немного обождать. День, не больше. А то иные мои задумки могут не осуществиться. Идей, как дальше действовать хватает. Как там у Миниха? Еще через неделю выступает? А я уже действую. Чтобы только Христофор Антонович еще успел к войне. Смеюсь. Этой войны хватит на всех.

Глава 7

Наступает время, когда молчание — предательство.

Великий пост только-только начался, а Елизавета Петровна уже стосковалось по мясу. Это же как? Только случится на что-то запрет, как этого тут же хочется.

Так что утром настроение у престолоблюстительницы было прескверным, когда пришлось столоваться кашей да капусткой. Благо сейчас наконец пришло насыщение и проблема несколько отошла на второй план.

Но тут же обострились иные боли и тревоги Елизаветы Петровны. Подходит время, когда родит Анна Леопольдовна и все взоры, которые недавно были устремлены на Елизавету, обратятся в сторону наследника или наследницы Российского Престола. Вырастит роль Анны, как матери будущего императора.

И даже если это и не совсем так, и многое Елизавета Петровна домысливает, или преувеличивает, переубедить ее некому.

Государыня сидела почти что обнаженная. Ей нравилось принимать людей в спальне. Особенно когда Елизавете в момент аудиенции делали массаж пяток и ступней. И вообще в последнее время престолоблюстительница не так часто выходила ко двору. Бывали дни, когда вся «работа» протекала в спальне. И в этом они были так похожи с Анной Леопольдовной.

— Ваше Великое Высочество, — произнёс канцлер Российской империи Андрей Иванович Остерман, входя в покои престолоблюстительницы.

Андрей Иванович сперва спрятал глаза, скорее, не смущаясь, а демонстрируя, что уже немолодому канцлеру пришлось смутиться от почти что наготы Елизаветы Петровны. Но тут же принял обычное деловитое состояние, когда Остерман говорил будто бы с ленцой и словно поучал. Так же он и смотрел на Елизавету. Хотя в этот раз было сложнее это делать. Уж больно хороша была Елизавета.

Престолоблюстительнице нравилось, когда мужчины начинали смущаться. Она была уверена, что таким образом может влиять на мнение любого придворного, и не только, чиновника. А также Елизавета верила: тот, кто хоть один раз увидит её в таком виде, даже если при этом будет уже и староват, всё равно не забудет никогда.

Из этого правила выбивался лишь только один человек, что сильно раздражало Елизавету Петровну. Но когда Норова не было в Петербурге, Елизавете Петровне было более комфортно, и она вновь начинала уверять саму себя, а вместе с тем и окружающих, что нет в Российской империи большей красавицы, чем нынешняя государыня.

Быть принятым Елизаветой Петровной в тот момент, когда она принимает туалет и сидит в просвечивающейся ночной рубашке напротив зеркала за любимым трюмо, — это высшая степень доверия. Понятие этого не просто было основано на наблюдениях. Сама Елизавета говорила о своей хитрости.

Такой чести удостаиваются мужчины, сосчитать которых можно по пальцам одной руки. Учитывая политический вес Андрея Ивановича Остермана и того, что этот человек был единственным, кого, как считала Елизавета Петровна, опасался Александр Лукич Норов, престолоблюстительница могла бы принимать канцлера и полностью голой. Это если следовать логике Елизаветы.

— Ну, Андрей Иванович, с чем пожаловали? — прозвенела елейным голоском Елизавета Петровна, при этом не поворачиваясь, смотря на канцлера через зеркало.

Остерман подумал, что если бы он был моложе хотя бы на лет двадцать, то точно бы решил, что Елизавета Петровна с ним заигрывает и зовёт к себе в постель. Но не сейчас. Впрочем, он уже прекрасно понимал, каким оружием обладает Елизавета, и что она не может не использовать то, что всю жизнь спасало дочь Петра Великого и помогало ей выживать даже в самых сложных условиях. Она не может не использовать своё обаяние и притягательность.

— Шведский король, Ваше Великое Высочество, прислал вам письмо. Изволите зачитать? — спрашивал канцлер Остерман.

— Там есть что-то интересное? — нехотя, демонстрируя, что тема со Швецией не столь интересна, спросила Елизавета Петровна.

На самом деле со шведами она уже и примирилась бы. Ведь по всему видно, что шведский король, как и парламент северян, понимает, что русские только выжидают время. Если сейчас сложилась патовая ситуация, когда и Россия не наступает, а шведам лишь остаётся судорожно, напрягая последние свои финансовые и людские ресурсы, готовиться к обороне, то это положение дел уже в скором времени должно измениться.

Впрочем, время может играть и на пользу Швеции. Вопрос только в том, как сложится у империи дела на юге.

Даже если Россия проиграет войну с Османской империей, огромное количество русских войск вернётся на север, к Москве, Петербургу, Новгороду, Нарве. Вернутся озлобленными. А ещё престолу и тому, кто находится рядом с Елизаветой Петровной, будет исключительно важно держать победу, в данном случае единственным врагом остаётся Швеция.

— Пишет о том, что готов встряхнуть риксдаг, добиться ослабления партии войны, сменить отношения на дружественные и даже не против личной встречи где-нибудь на границе, может, и в Выборге, — канцлер кратко пересказал суть письма от шведского короля.

Даже для Елизаветы Петровны это звучало унижением и признанием своей беспомощности.

— Фредрик Шведский староват, чтобы хотеть со мной встретиться, как с женщиной. Так что тут только политика. Что вы сами об этом думаете? — спросила Елизавета.

— Ваше Величество, в Европе назревает большая война «всех против всех». И в этих условиях Швеция в обязательном порядке будет искать себе союзников. Скорее всего, выйдет таким образом, что Швеция будет в союзе с Пруссией, Францией. Насколько слаба австрийская армия, мы уже убедились на примере того, как австрийцы ещё не успели вступить в войну с османами, но уже проиграли её… — Остерман сделал паузу, давая возможность Елизавете Петровне осмыслить сказанное.

Но пока Елизавета все не только улавливала смысл слов, она успевала их анализировать и формировать свою позицию. Когда престолоблюстительница хотела работать, то всё понимала и соображала очень быстро, выдавая порой даже очень оригинальные и конструктивные решения. Сейчас же у Елизаветы было скорее промежуточное состояние, когда она могла выдать как решение, так и абсолютную глупость.

— Ну же, продолжайте. У меня есть собственное мнение, и вы о нём уже знаете, и поэтому это не первый наш разговор о Швеции, — сказала Елизавета.

«Или же это мнение одного генерал-лейтенанта», — подумал Остерман.

— Ваше Великое Высочество, я всеми силами стремлюсь не допустить такого положения, когда Россия воевала бы на многих направлениях. Остаться в стороне от европейских дел нам нельзя: потеряем лицо, потеряем союзников. Война с Османской империей затяжная, она не на один год. И сил, и средств уйдёт на неё столько, что после будет нечем демонстрировать своё величие в Европе. И шведы, если не заключить с ними мирное соглашение сейчас, когда они просто умоляют нас об этом, скоро получат поддержку. Наше промедление будет означать не что иное, как продолжение войны. Французы, да и прусаки с их новым воинственным королём, в обязательном порядке будут вооружать и помогать шведам. А у нас до сих пор, напоминаю вам, есть морская блокада, а разгар навигации вот-вот начнётся, — выдал расклады Остерман.

Елизавета Петровна не хотела воевать с Францией. С Пруссией, тем более, что приходили очень пикантные подробности про нового прусского короля, государыня была бы и не прочь воевать. Наказать мужеложца. Но не с Францией, к которой тяготела всем сердцем, по крайней мере, к французской культуре.

— Выставьте условия шведскому королю, чтобы он незамедлительно снял морскую блокаду, а после мы будем разговаривать. Не сразу, но русские корабли должны быть пропущены в Кронштадт и Петербург, — выдала здравую идею Елизавета Петровна.

Она уже знала, и об этом докладывал министр флота, что русская эскадра, потеряв один фрегат, но всё-таки добралась до Датских проливов и теперь находится на ремонте в Копенгагене. Скорее, даже не на ремонте — выжидает время для того, чтобы как-то решился вопрос с тем, чтобы русские корабли добрались до Петербурга. Ну или чтобы к эскадре присоединились военные корабли, зафрактованные Фондом Норова. Опять он…

Шведы курсировали по Балтийскому морю, хотя часто сопровождали русские корабли, но не ввязывались в сражения. А вот торговые корабли обещали брать призом, но не допускать в русские порты. Таким образом они принуждали Россию к миру, ведь достаточно было только сообщить о своих намерениях, чтобы резко уменьшить торговые операции с Россией. Но империя властвовала на земле, с возможностями даже небольшими силами продвигаться по финским землям.

— Что слышно с юга? — спросила Елизавета Петровна, поворачиваясь к Остерману и вставая с пуфика.

В свете свечей ночная рубаха всё ещё привлекательной женщины просвечивалась так, что казалась лишь пустяком, недоразумением, туманом, который покрывал красивое женское тело, при этом не скрывал практически ничего. Формы Елизаветы были эталонными для своего времени. Пышногрудая, полная, но не грузная и не потерявшая гибкости женского тела…

Остерман сглотнул слюну. Он вдруг осознал, что не такой уж и старый, и что можно было бы… Да чего уж там — обязательно нужно сразу после аудиенции у престолоблюстительницы помять телеса одной из служанок, к которой близко не подходил уже как бы не с полгода. А ведь держал в своем доме именно для плотских утех. Но если они не мешали работе, не занимали голову, так и не нужны.

Елизавета почувствовала наконец, что мужчина рядом с ней смутился. Этого было достаточно, поэтому она скоро накинула на себя красный шёлковый халат, прикрывая свои прелести.

— Я намереваюсь сделать некоторые перестановки в своём окружении, — решительным тоном сказала Елизавета, но после усмехнулась. — Не беспокойтесь, Андрей Иванович, я ведь не настолько глупа, чтобы с вами ссориться и лишать вас должности канцлера. Но я хотела бы, чтобы именно от вас исходило желание поставить Алексея Петровича Бестужева вице-канцлером. У нас эта должность до сих пор не занята. И хотела бы видеть Михаила Гавриловича Головкина министром иностранных дел.

Остерман не сдержался и нахмурил брови. Такое стечение обстоятельств ему не понравилось.

— Елизавета Петровна, а не желаете ли вы приставить ко мне соглядатаев? — напрямую спросил канцлер. — И я занимаю место министра иностранных дел.

Андрей Иванович Остерман всеми силами в последнее время притормаживал карьерный рост Алексея Петровича Бестужева. Между тем, Алексей Петрович считался самым что ни на есть человеком Елизаветы Петровны.

Ему хватило ума и расторопности не запятнать себя сомнительными действиями, или даже словами, во время сразу после смерти императрицы Анны Иоанновны. Он не принял сторону, хотя и высказывался, что нужно бы не забыть про Дочь Петра Великого, когда рассуждать о престоле. Между тем, если бы Елизавета победила полностью и не было рядом с ней Норова, Бестужев обязательно был бы одним из первых, кто стал бы на колени перед новой императрицей.

Что же касается Головкина… То он представитель так до конца и не оформившейся партии русских, против немцев. По всему выходило, что канцлера обкладывают со всех сторон. Да еще и придумывают ему соперников. Ни с Головкиным, ни с Бестужевым, быстро наладить отношения не удастся.

— Я бы не была столь категорична. Ну и вынуждена напомнить вам, что вы разговариваете с… — Елизавета Петровна замялась.

До сих пор она не могла понять, насколько широки её права и полномочия, и является ли она самодержицей российской. Так с кем разговаривает? С государыней? Да, так ее величают. Но лишь потому, что не знают, как иначе. Какое обращение не возьми, все с оговорками.

— Государыня, я прекрасно понимаю, с кем я разговариваю. Более того, если эти назначения связаны с тем, чтобы укрепить вашу власть, то смею заверить вас, что и в моём лице у вас есть защитник, — очень непрозрачно намекал канцлер. — Любое ваше желание… Любое… Даже если и преступное.

— Вы предлагаете государственный переворот? Ещё до того, как Анна Леопольдовна родит? — Елизавета Петровна состроила негодование.

Вот только Андрей Иванович был большим знатоком человеческих душ. И он уже прекрасно понял, насколько тяготится Елизавета Петровна своим положением. Да и особо не надо было разбираться в психологии престолоблюстительницы. Некоторые её действия и слова давали чёткое понимание, чего именно хочет Елизавета.

Ровно с того момента, как генерал-лейтенант Норов отбыл в расположение южной армии, Елизавета неоднократно интересовалась, прежде всего, возможностью коронации. Она несколько охладела к своей беременной родственнице, указала лейб-медику, что не только Анна Леопольдовна должна быть под присмотром доктора.

— Елизавета Петровна, ваши намерения, связанные с Феофаном Прокоповичем, нужно либо воплощать нынче же, либо вовсе о них забыть, — Остерман решил уже более не скрывать и того, что знает о действиях Елизаветы всё или почти всё.

Лиза с укором посмотрела на своего канцлера. Она действительно обращалась к Феофану Прокоповичу, одному из последовательных её сторонников, точнее Петра Великого и всего, что может быть связано с первым российским императором. А Елизавета у многих ассоциировалась, как главная продолжательница дел отца своего.

Архиепископ Феофан долгое время искал поддержки у Анны Иоанновны, а прежде и у Екатерины Алексеевны. Его просто отодвигали в сторону, считая, что один из последовательных сторонников Петра Великого не столько православный человек, сколько протестант, и вообще не стоит с ним связываться, если есть желание сохранить дружеские отношения с остальной Православной русской церковью.

Вот только Елизавете Петровне, если она всё-таки решится действовать, нужен тот, кто возложит на неё корону. И кроме как Феофана Прокоповича она не надеялась ни на кого. Зря, конечно. Иерархи Церкви простили бы Елизавете все или почти все, если только… Патриархию вернуть…

Ну и чтобы Елизавета пообещала бороться со всеми проявлениями протестантизма. После смерти Анны Иоанновны Русская Православная Церковь было дело уже вздохнула вольной грудью, но тут всё поняла, что немецкое присутствие при дворе никуда не делось.

Так что, как ни странно, но блудница Елизавета Петровна вдруг становится главным проводником православия. Нужно сказать, что не безосновательно русские церковные иерархи опасаются того, что будет постепенный сдвиг в сторону протестантизма. По крайней мере, если такие вельможи, как герцог Бирон или граф Миних, граф Остерман, немецкие даже если и примут православие, все равно не окажутся носителями этой культуры и духовности. Все равно останутся протестантами. Ведь это не только вопрос веры, это еще и характер, ментальность.

— Что вы предлагаете и что за это просите? — так же решила напрямую говорить Елизавета Петровна.

Этот разговор можно в любой момент свести либо в шутку, либо отказаться от него. Свидетелей нет, а потому можно было бы и напрямую поговорить. А после сказать, что ничего и не было, что это плод воображения Остермана.

— А что, если Анна Леопольдовна не родит? Стоит ли вам, ваше величес… Великое Высочество, напомнить, что у вас есть племянник в Голштинии? — сказал канцлер, намеренно чуть было не назвав Елизавету «величеством». — А мне лишь нужно сохранить место при вас. Быть наставником и для вас, и для наследника.

— Говорят, что мой племянник Карл Петер Ульрих скуден умом…

— Так от него ума большого и не требуется. Лишь только иметься должен наследник по мужской линии. Подрастёт — к пятнадцати годам можно подобрать ему невесту, и пусть рожают наследников Российского престола. Вы ещё молодая и полны сил, чтобы вырастить такого наследника, которого достойно будет российская корона, — сказал Остерман.

— Право самой родить вы меня лишаете? — спросила Елизавета.

— Ваше великое высочество… Ну мы же с вами знаем… Как изводили вы бремя от племянника вашего, императора Петра Второго? А до этого? Вы не сможете иметь детей, о чем вам уже указывали медикусы, — сказал Остерман.

Елизавета же осунулась и на ее глазах появились слезы. Очень… очень сложно быть красивой при дворе, но не иметь защитников. Приходится пользоваться своей красотой. И как было отказать Петру Алексеевичу, племяннику, который влюбился в свою тетку? Она не отказала, она… Тогда Елизавета повелевала вместо своего племянника, который все больше пил и охотился.

И не оставалось у Лизы более ничего, кроме желания власти, чтобы самой решать с кем быть, как быть, кого миловать, а кого наказывать.

— Вы готовы полноценно стать правительницей? — спросил Остерман.

Это было уже ничто иное, как призыв к государственному перевороту. О канцлере Андрее Ивановиче Остермане ходила слава великого интригана. Если он говорит о том, что возможен вариант Елизавете стать полновластной императрицей, то этот шанс должен быть.

— Почему-то мне кажется, что на пути всего этого стоит лишь один человек, но он удивительно проворный и решительный, — сказала Елизавета, срывая окончательно маску.

— Насколько ваш… э… избранник Иван Тарасович предан любви и вам? — спросил Остерман.

Елизавета задумалась. Она, как женщина, самоуверенная в себе, считавшая, что нет мужчины, может быть, только кроме Норова, который бы не был бы готов для неё на всё, вдруг только сейчас засомневалась в том, что Подобайлов сможет сделать что-то решительное и важное для Елизаветы.

— К моему великому сожалению, я не знаю, кому больше он предан: мне или же Норову. Так что я бы не рассматривала Ивана Тарасовича на роль того, кто решит проблему с генерал-лейтенантом, — внутренне содрогаясь, говорила Елизавета.

Ведь она всё ещё любила Норова. Любила, но при этом ненавидела. Вместе с тем, Елизавета Петровна была готова действовать по принципу: если ты не со мной, так не доставайся же ты и никому.

— Сделайте так, чтобы Александр Лукич… чтобы он не мешал. Если не будет его, то со всем остальным можно будет справиться без особого труда, — сказала Елизавета, потом пристально посмотрела на Остермана и добавила: — Вы сохраните своё влияние при императорском дворе. Кроме всего прочего, получите ещё и назначение главного советника, потом — воспитателя Карла Петера. Но знаете, Андрей Иванович, этого разговора никогда не было. И если я увижу, что вы начинаете использовать мои признания, я тут же вас растопчу. Уж на это моих полномочий и сил хватит. Достаточно лишь отдать приказ гвардейцам.

— Не извольте беспокоиться. Я прекрасно понимаю, что когда Александр Лукич Норов вернётся с войны, а почему-то я думаю, что победителем, то его влияние станет ещё больше. Недалёк тот час, когда вы будете вынуждены назначить его или министром, или даже канцлером. Если этого и не случится, то Тайная канцелярия, которой заведует Норов, в скором времени приобретёт такую силу, что будет как бы не выше любого министерства. С этого баловня судьбы станется. И тогда наступит время, когда мне с ним придётся столкнуться лбами. Но его лоб уже сейчас как бы не сильнее, чем мой.

— Я благодарю вас за откровенность, — сказала престолоблюстительница.

Елизавета отвернулась к зеркалу, сделала вид, что разговор закончен. И без того её слегка подрагивало от страха. Однако, откусив от плода власти кусок, Елизавета Петровна захотела съесть его целиком.

В это время слухач, находящийся в узком помещении между комнатами, чтобы иметь возможность прослушивать разговоры Елизаветы Петровны, трясся от страха ещё больше, чем престолоблюстительница. Сообщать о такой крамоле? Придётся.

И уже через два часа слухач был в Петропавловской крепости, где докладывал об услышанном Александру Ивановичу Шувалову.

Заместитель главы Тайной канцелярии розыскных дел внимательно слушал доклад. Постоянно требовал от слухача подробностей, и тот повторял разговор из раза в раз. Нет, Александр Иванович не был столь глуп, чтобы с первого раза не понять, что именно было сказано.

И ведь это несказанно повезло, что разговор был услышан. Прослушка Зимнего дворца только тестировалась. Благодаря тому, что Елизавета Петровна затеяла ремонты почти что во всех своих спальнях во дворце, удавалось сделать определённые пристройки, чтобы там могли располагаться слухачи. Тайком, но генерал-лейтенант Норов лично перечерчивал чертежи внутренних помещений дворца, он же платил строителям.

— Срочно вызовите ко мне брата моего, Петра Ивановича. Известите его о том, что дело не требует отлагательств и чтобы прибыл как можно скорее, — давал распоряжение Александр Иванович.

Сотрудник Тайной канцелярии поспешил исполнять приказ, в это время Александр Иванович подошёл к слухачу, улыбнулся…

Нож уже был в правой руке одного из братьев Шуваловых. Точный удар в сердце — и слухач тут же, закатив глаза, рухнул на пол. Никто не должен знать об этом разговоре. Никто. Особенно Норов.

Глава 8

Победителю не задают вопросов. Побежденный отвечает на все

Потери определили… С сожалению, триста семнадцать человек мы потеряли безвозвратными. Это цифры на второй день после сражения, когда многие еще умирают в лазаретах. Есть раненные, почти что полтысячи человек. Ранения учитывались только те, которые не позволяют встать в строй. А подбитых глаз, вывихов, ушибов… Эти «подарки» каждый второй получил.

Трофеи пересчитали. И пока готовилась новая операция, я решил немного позабавится, поговорить с некоторыми племенными. И не только забавы ради, а чтобы решить некоторые попутные вопросы.

Так что, проинспектировав подготовку галер к походу, я отправился в тюрьму. Была такая в Очакове, как же без нее. Хотя большинство пленных содержались в наспех построенном лагере, словно бы в загоне. Но лучших условий предоставить пока было нельзя. Сами не намного лучше живем в палатках. Уже началась сортировка куда кого отправить. Но… мы своих пленных кормим и даже предоставили какие-то тряпки, чтобы ночью могли кутаться.

Но были некоторые личности, с кем нужно было поговорить и которых необходимо содержать отдельно.

— Итак, месье Кастеллан, вам не повезло остаться в живых, — усмехнулся я, начиная разговор на французском языке.

Всем своим видом я показывал, что не испытываю никакого пиетета перед французом. Напротив, пытался сыграть такую эмоцию, как должен проявлять себя матёрый хищник, когда просто издевается над уже пойманной живой добычей. По недоразумению пока ещё живой.

— Вы же не собираетесь меня убивать? Поверьте, месье Норов, всё я прекрасно понимаю. Осознаю всю сложность ситуации и своё нахождение тут считаю несколько ошибочным. Но убеждён, что это недоразумение не может стать причиной для серьёзных разногласий между нашими странами, — сказал Кастеллан, при этом ещё умудрившись ухмыляться, будто бы он хозяин положения.

— Послушай меня, француз, — мне расхотелось играть в вежливость. — Ты здесь не дипломат, ты здесь преступник, который сражался против солдат и офицеров русской армии. Я разговариваю с тобой не потому, что собираюсь тебя освобождать или каким-то образом договариваться с твоим правительством, которое, я уверен в этом, тебя уже давно забыло. Разве ты здесь не частное лицо, которое не понятно, что делало, не понятно, чем помогало турецким войскам!

Я сделал паузу, предоставляя возможность Мишелю де Костеллану осмыслить мои слова. Может быть, принято как-то иначе поступать в сложившихся обстоятельствах, когда во вражеской армии против тебя воюют подразделения, скажем. нейтральной страны.

Но я был практически уверен, что ради сохранения хотя бы договорённости о временном ненападении, французы просто откажутся от своих представителей у турок. Однако мне нужно было не столько политикой заниматься, сколько выяснить некоторые обстоятельства.

— Вы уже успели послать доклад в Париж о новом оружии? — спросил я.

Выяснять о том, что допрашиваемый знает о новом оружии, не приходилось. На поле боя были найдены и штуцера, и конусные пули с расширяющимися юбками. Но не наши, а французские. Выполненные, кстати, несколько иначе. Ложбинок на юбке не было.

Более того, три десятка французских стрелков удалось взять почти что невредимыми в плен. Ну как? По лица своим лощенным французы отхватили знатно. Но живы же.

— Да, я отправил обстоятельный доклад первому маршалу Франции, — горделиво отвечал француз, словно бы решившись на подвиг.

Сейчас он выглядел так, словно бы мужественного человека ведут на казнь. Между тем, оставлять в живых того человека, который давал приказ стрелять, причём, прежде всего, в русских солдат и офицеров, нельзя. Может и правильно ведет себя? Приговоренный.

Какие бы ни были политические обстоятельства, наказание за подобное должно быть суровым. И другие французы должны прекрасно знать, что их подданство французскому королю является не столько облегчающим фактором в вероятной судьбе, сколько отягощающим.

Да, я не хотел бы встретиться на поле боя с этой, сегодняшней, Францией. Пока что французы видятся, как очень серьёзные противники, куда как серьёзнее, чем прусаки. Впрочем, это Фридрих ещё не начал воевать, а когда начнёт, так покажет всему свету, как немцы умеют это делать. Но Франция далеко. Война с ней, если уже будет вынуждена, не принесет существенных дивидендов. Ни новых земель, ни ощутимой прибыли. Ничего.

— Рассказывайте мне, что именно было написано Первому маршалу! — потребовал я.

— И не подумаю! И вы, как человек чести, должны меня понять и нисколько не осуждать за это! — сказал француз.

— Бум! — костяшки моего кулака, ударом практически без замаха, выбили передний зуб французу.

Во-первых, нечего манипулировать понятиями чести, когда сам поступаешь абсолютно бесчестно. Участие в войне регулярных сил любой армии без объявления войны — это разбой и бандитизм. А у разбойников по определению нет ничего из достоинств, есть только состав преступления. Во-вторых, а чё он тут сидит и улыбается?

— По вашему приказу были убиты один русский прапорщик и один подпоручик, не менее двух десятков русских солдат. Лучших русских солдат и офицеров. Франция не объявляла войну России, и тогда у меня есть закономерный вопрос, но не к вам, месье Кастеллан. Если вы ещё не догадались, то вас списали, о вас уже забыли. И не вспомнят даже когда об этом будет намекать русская дипломатия. Я не вижу перед собой офицера, поэтому к вам будут применяться те меры воздействия, которые достойны разбойника и бандита, но никак не человека чести, — я пристально и жёстко посмотрел в глаза ошарашенному французу. — Итак, вы расскажете всё то, что знаете о турецком командовании, о планах Османской империи на эту военную кампанию, о вооружении, о том, что именно вы написали своему командованию.

— Это был ваш выбор, — сказал я и вышел из допросной камеры.

— Начинайте! — сказал я охранникам, направляясь к другой камере.

Сейчас француза, опоив наркотиками, которые я любезно предоставил для таких нужд. Попробуют расспросить обо всём под воздействием наркотических веществ. Ну а если это не удастся — его будут пытать, причём, используя разные, в том числе и весьма жестокие методы. Живым француз мне не нужен.

— Составьте письмо его высокопревосходительству канцлеру Российской империи Андрею Ивановичу Остерману. В этом письме должны быть изложены претензии и обвинения Франции в прямом участии в русско-турецкой войне. Напишите, что французы, подчинённые подданому короля, подполковнику Кастеллану, стреляли и убивали русских офицеров, — сказал я, обращаясь к своему новому адъютанту.

Пётр Леонтьевич Шагин, тот самый офицер связи, который повёл себя профессионально и уверенно во время предыдущего сражения, занял почётное место моего адъютанта. Пока на испытательном сроке, но я уже чувствую, что это надолго.

Своих секретарей я посчитал нужным оставить в Петербурге. Одного послал с ревизией в поместье под Тулой. Сильно бурная у меня деятельность и много направлений. И поэтому, как только получается хоть немного подучить человека и объяснить ему своё видение развития какого направления, например, сельского хозяйства или скотоводства, то приходится отправлять этого человека в вольное плавание. Не хватает ни ревизоров, ни консультантов, никого. У меня не недостаточно и времени, чтобы заниматься системным образованием этих людей. Приходится опираться на их природную усидчивость и способности.

Хотя это отнюдь не означает, что я не готовлю почву для будущих аграрных школ или даже аграрного института. Но сперва университеты — на них не хватает преподавателей, а тут ещё замахиваться на какие-то иные узкопрофильные высшие учебные заведения.

— Ваше превосходительство, следует ли считать французского подполковника мёртвым? — спросил Шагин.

И ведь задал правильный вопрос, каналья. Я задумался. Это же было очень хорошо — считать подполковника уже погибшим. Вот только рисковать не хочется: очень много человек знает, что у меня в руках целый французский подполковник. И, насколько я понимаю, мои офицеры ждут от меня решительных действий.

Сказал — и словно бы забыл. Для любого командира или гражданского начальника иметь у себя в подчинении человека, которому можно поручить всё или почти всё, и не сомневаться в том, будет ли это исполнено в лучшем виде — лучшее, что есть в работе или службе.

Я, конечно, проверю и переспрошу ещё Петра Леонтьевича, но всё больше у меня складывается впечатление, что он более, чем исполнительный.

— Хотите посмотреть на предателей Родины? — спросил я у своего адъютанта, когда мы подошли к одной из камер тюрьмы Очакова.

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, но смотреть на этих выродков нет никакого желания. Смею сказать вам ещё и о том, что моё мнение разделяет немалое число русских офицеров, — став по стойке «смирно», чеканил слова капитан Шагин.

Я и без него знал, что накачанные патриотизмом и праведным гневом мои солдаты и офицеры, может быть, ещё в какой-то степени простили бы мне молодушие в отношении француза. Тут и политикой прикрыться можно и дворянским благородством.

Но ни они, ни я сам себе не могу простить, если появится хоть крупинка жалости к «власовцам». Ну или, как на современный лад именуются такие выродки, — «некрасовцы».

Более полторы тысячи особей! Столько некрасовцев участвовало в недавно состоявшемся бое против русской армии. Большинство из них было убито. Причём некоторые уже после того, как бой закончился. Но для показательной казни я всё же приказал оставить пять десятков, прежде всего, из десятников и сотников предателей.

Перед тем, как прибыть в расположение своего корпуса, в типографии Академии наук были распечатаны многие листовки и воззвания к солдатам и офицерам. Военно-полевая газета начала выпускаться, и я думаю, что её издательство должно находиться в Хаджибее. В городе, который ещё пока под контролем турок, но я очень рассчитывал, что это ненадолго.

Однако можно сказать, что газета работала «на удалёнке». Ведь те листовки, или как сейчас их называют — подмётные письма, что были отпечатаны ещё в Петербурге, постепенно разлетаются среди солдат и офицеров. Причём офицеры, были обязаны собрать подчинённых им солдат и прочитать всё то, что было в листовках.

Может быть, и был жесток Пётр Великий во время подавления Булавинского восстания, и когда решил вольницу казацкую немного поприжать. Но, с другой стороны, и казаки должны были понимать, что Россия уже была не та, что Россия теперь — централизованное государство, и без того наделяет казаков немалыми вольностями. Можно было договариваться. Правда там еще была какая-то мутная история относительно бахмутовской соли…

Но тем не менее именно последователи Кондратия Булавина, казаки, которые ушли с атаманом Некрасовым, и стали теми самыми некрасовцами, которые сейчас самоотверженно воюют на стороне Османской империи. Удивительно, какую гибкость проявил османский султан, что позволил этим казакам исповедовать ту религию, которую они хотят, но при этом использует их, как видно, в качестве пушечного мяса и посылает в первых рядах атаковать своих заблудших племянников.

— Я зашёл к вам только лишь спросить, не щемит ли сердце ваше, когда русского, православного убиваете? — спросил я, когда вошёл в камеру с некрасовцами.

В помещении, где могло поместиться, казалось бы, не более пятнадцати человек, расположились более пятидесяти. Люди, в прямом смысле, были на головах друг у друга. И очевидно, что если подобное положение не изменится в течение нескольких дней, то многие из них могут сильно подпортить своё здоровье. Это если ещё будет хватать воздуха дышать, потому как здесь явно не хватало его. Да и вонь стояла такая, что от аммиачных испарений приходилось щурить глаза.

Вспомнилось мое заточение с мичманами после истории с фрегатом Митавой.

— А мы поклялись на кресте, что возвернёмся в Россию токмо в том порядке, коли царя не будет на Руси. Ни царя, ни бабы срамной, — раздался голос где-то из глубины небольшого пространства, набитого людьми.

— Уже за эти слова вас ждет смерть. Только думаю… На кол усадить, али кожу снять с живых, — сказал я.

Установилось гробовое молчание. Человек — такое существо, как и все живое, ценит жизнь, особенно когда смерть приближается.

— Есть ли среди вас тот, кто жить хочет? Мне нужен всего один человек, который сможет доставить моё письмо до ваших атаманов. Коли вы совершили такую ошибку, то будете и казнены, а у иных шанс окажется прийти ко мне, — сказал я и вышел из невыносимо вонючей камеры.

Да, они обижены, но это нисколько не оправдание. Они — предатели. И тот, кто сейчас пошёл против русского же человека с оружием, и который убивал или был готов убить, тому однозначно смерть, причём, позорная и мучительная.

Но я не просто верю, я убеждён, исходя из некоторого понимания развития и существования любого общества, что и среди некрасовцев не всё так однозначно. По-любому есть те, кто смотрит на Россию, особенно на ту, которая сейчас побеждает, с большим вниманием и готов переселиться на русские земли. Если немного ослабить притеснения старообрядцев, то некоторые, те, которые быстро станут вновь русскими, а не «вырусями», вольются в общество.

У меня, у России, Сибирь плохо заселена. Мне нужно думать о том, как переписывать Нерчинский договор с Китаем. У меня в Америке поле непаханое. Так что тем, кто готов раскаяться и готов сослужить службу России — всех их я готов принять, но только не поселить в ту среду, где они могли бы бунтовать. Ну или где их могли бы просто прибить. Уверен, что на Дону сейчас такая обстановка, что если появится там тысяча-другая, пусть даже и раскаявшихся некрасовцев, то донцы быстро устроят над ними расправу.

На Яик таких бойцов также нечего отправлять. Там своя вольница, и ещё нужно бы разобраться в истинных причинах Пугачёвского бунта из иной реальности. Если с башкирами более-менее стало понятно, то почему взбунтовались и поддержали протест казаки на Яике — до сих пор не понимаю. Их же почти и не трогали. Или я чего-то не знаю.

— Когда определитесь с тем, кто повезёт моё послание до некрасовцев, пусть этот посланник спешно собирается в путь и уезжает. И сразу же оставшихся некрасовцев посадить на кол, — отдал я приказ.

Время катилось к закату. Небольшой, но достаточный, чтобы воздействовать на паруса, ветерок будто бы манил к себе, призывал поскорее начать операцию. И я сам уже не находил себе места.

Кричала чуйка, что впереди может быть опасность. Странным образом, но я не так беспокоился о том, что меня ждет в Хаджибее. Словно бы что-то не хорошее случилось дома, ну или в Петербурге. Я написал письма Фролову, Юле, Степану, Александру Шувалову.

И теперь стоял на пристани. Девять галер мерно качались у пристани. А несколько сотен солдат следили за тем, чтобы в порту никто не появлялся.

Операция по отбытию в Хаджибей должна была быть настолько секретной, что о ней не должна была знать даже большая часть солдат и офицеров моего корпуса.

Узнают. Но случится это лишь тогда, когда на рассвете высокомобильная часть моего корпуса отправится в быстрый переход до будущей Одессы. У них будет задача за два дня добраться до этой крепости, совершив колоссальный по своей скорости переход.

А в это время я очень рассчитывал на то, что город будет уже взят.

Попаданец в современность. Полковник ФСБ после смерти попал в тело студента и мстит предателям, торгующим государственными тайнами

Глава 9

Многие удивляются, но в детстве я не любил выкапывать трупы животных, или мучить насекомых.

Со стороны могло показаться, что два брата прохаживаются вдоль кладбища Петропавловского собора в крепости и беззаботно общаются. Но это было не так. Братья Шуваловы вынуждены разговаривать во дворе крепости, но никак не в кабинете. Были подозрения, что кабинет даже Главы Тайной канцелярии Розыскных дел может прослушиваться.

Так что единственным местом, где можно было бы поговорить, на удивление спокойно и не боясь того, что будут услышаны кем-то другим, это был двор Петропавловской крепости.

Труп слухача оставался в кабинете, Александр Иванович Шувалов внешне казался спокойным и невозмутимым.

— Саша, уды твои междуножные, ты что удумал? — испуганно спросил Пётр Иванович Шувалов.

— Брат, разве же ты не видишь, какая это возможность для нас? Разве ты не понимаешь? — сокрушался Александр Иванович Шувалов.

При этом оба улыбались, словно бы наслаждаясь ярким весенним днем.

Между тем, решительность младшего из братьев, Александра, его убеждённость в том, что он делает всё правильно, изрядно поколебалась. Авторитет старшего брата давил сильнее, чем логичное объяснение и даже элементарная осторожность.

Пётр Иванович Шувалов взялся за голову. Правда, тут же опустил руки и посмотрел по сторонам. Никто не увидел его эмоции?

— Чем тебя устраивает то положение дел, что нынче сложилось? — пытался достучаться до своего брата Пётр.

Александр же, ожидая абсолютно иной реакции, растерялся. Он ведь был в этом уверен, что старший брат готов за Елизавету Петровну через любого переступить. Что там любовь такая, что и на подлость можно ради нее идти. А тут выпадает реальный шанс лишить существующую систему охранителя и опоры, коим, по разумению двух братьев являлся генера-лейтенант Александр Лукич Норов.

— Саша, ты просто плохо знаешь Норова. Он не мог тебе доверить всю полноту принятия решений. Он всегда выстраивает такую пирамиду, где все друг друга подозревают и за всеми следят, — сказал Пётр Иванович, непроизвольно оглядываясь по сторонам и выискивая те глаза, которые сейчас должны, по его мнению, обязательно следить за двумя братьями.

— Если бы это было так, Пётр, то бандиты Норова уже пришли бы за мной. Ведь я убил слухача, — привёл очевидный аргумент Александр Иванович Шувалов.

Пусть он из детства верил в то, что его старший брат, Пётр Иванович, умный, прозорливый, но считал Петра недостаточно решительным. И теперь хотел доказать своему брату, что только смелым покоряются вершины. Младший брат хочет доказать старшему, что не лыком шит, а при этом целая империя может трещать по швам. Но разве в истории редко люди ставили свои фобии и желания выше, чем государственное?

— Ты не знаешь, ты не осознал того, сколько новшеств принёс и ещё может принести русской державе Александр Лукич! Столько проектов уже запущены, столько еще предстоит сделать! Как же это не ко времени! Без его участия я не смогу создать банк. Без его участия в Торгово-Промышленном товариществе власть возьмёт Демидов. Не мне с ним тягаться, даже мне — министру, — продолжал сокрушаться Пётр Иванович.

— Ну а как же твоя любовь к Елизавете? Неужели ты отступился от своих чувств? — удивлялся Александр Иванович.

Пётр Иванович задумался и прислушался к внутренним ощущениям. Продолжает ли он любить Елизавету? Продолжает ли он прощать ей все выходки и всех мужчин, которые греют её постель?

Да, он ей прощает. Потому что смирился с тем, что ему никак не быть рядом с Лизой. Потому что, наконец, решил довольствоваться Маврой Егоровной. И скоро свадьба. Именно Норова хотел дождаться Петр Шувалов, да в качестве подарка выпросить увеличить свою долю в Торгово-Промышленном товариществе.

Но больше всего беспокоился не о Норове, как о человеке, не о своих чувствах к Елизавете, которые поросли травой. Пётр Иванович сильно волновался за то, что многие свои проекты, которые только-только начинают воплощаться в жизнь и уже веет прогрессом, что все эти начинания канут в Лету.

А еще Петр видел план развития русских колоний в Америке, и торговли с ними. Он и туда хотел мокнуть свой нос. Уж больно масштабно может получиться, сверхприбыльно. А тут… Да, Петр Иванович хочет, чтобы Елизавета получила власть в полном объеме. Но если для этого нужно пожертвовать проектами развития России и собственного обогащения… Тут сложно выбирать.

— Своим выбором, Саша, ты, скорее, выбираешь не Лизу, а всевластие Андрея Ивановича Остермана. И канцлеру мы не нужны. Уже даже потому, что мы русские, а не немцы, — сказал Пётр.

Старший из братьев Шуваловых был уверен, что Норов намного больше, чем генерал-лейтенант или даже чем глава Тайной канцелярии розыскных дел. Александр Лукич пошёл на соглашение, на компромисс. А ведь в тех событиях, когда именно он посадил на трон Елизавету, пусть и с оговорками, Норов мог потребовать для себя большего, вполне мог стать и канцлером, даже невзирая на свои юные года.

Впрочем, Пётр Иванович уже перестал обращать внимание на то, что ему периодически приходится разговаривать с молодым человеком. Того, кто даже не учился в Европах, кто непонятно откуда черпал свои знания. Но непременно удивлял масштабными проектами.

Пётр Иванович был прожектёром, во многом даже и фантазёром, мечтателем. И многое из того, о чём мечтал Пётр, оказывается, вполне можно воплотить в реальность. И это делал Александр Лукич Норов.

— Я не удивлюсь, что теперь за нами не только следят, но уже и думают о том, как нас с тобой убить. Где норовские боевые мужики? Где Фролов, где Степан со своими псами на поводке? Ты позаботился о том, чтобы они наверняка не знали о происходящем? Брат! Саша! А у тебя есть хотя бы десяток человек, которые смогли бы защитить тебя? — продолжал накидывать страхов Пётр Иванович.

— Ну я же хотел как лучше, как было бы хорошо для Елизаветы, как было бы хорошо для нас, — сказал Александр Иванович.

И это прозвучало так, будто бы эхо из детства. Вот, Александр сделал какую-то пакость, разбил фарфоровую чашку или сломал дорогой стул. И теперь ищет детские наивные оправдания, чтобы избежать наказания за свой проступок. Но тогда цена была только в том, что можно получить пару розг по седалищу. Теперь же ценник вырос. Цена — жизнь.

— Мы должны сыграть против Андрея Ивановича… — сказал Пётр Иванович и сам ужаснулся своей мысли.

Играть против того, кто считается магистром игры в интриги? Не очередное ли это самоубийство? И вновь сомнения посетили головы двух братьев. Пётр Иванович не стал бы сомневаться, если бы Норов был в Петербурге. Единственному, кому удалось бы переиграть Петра Ивановича, — это генерал-лейтенанту, а также главному вдохновителю всех преобразований в России.

— Самое страшное, что ты сделал, Саша, это то, что убил слухача. Всё остальное можно переиграть себе на пользу. Но всегда можно сказать, что он предал. И что тебе стало известно, что тот человек… А, пусть бы рассказал новому французскому послу о положении дел, Эммануэлю де Дюрасу. А потом попробовал напасть на тебя… Вот потому ты и убил его, — «на коленке» состряпал версию Петр Шувалов.

— Но это же маловероятно… И Пётр, я ведь не отказался ещё от своей идеи. Я хочу возвести Елизавету Петровну на полноценный трон. Для меня это шанс. Ты уже добился того, что министр, что ты распоряжаешься казной Российской империи. Я должен стать плечом к плечу к тебе и быть тем, кто что-то решает. Мне претит оставаться прихвостнем Норова…

— Саша, да ты ещё и не был им, прихвостнем. Разве же ты не понимаешь, что Норову будет тесно оставаться только лишь главой Тайной канцелярии? Что он искал того, кто заменит его. Норов пока молодой, непоседлив. Сейчас он воюет в Новороссии, потом будет добивать шведов, потом в Азию пойдёт, не за горами война в Европе… У тебя был шанс мирно и без усилий стать главой Тайной канцелярией… — Петр Иванович в сердцах махнул рукой, уже не заботясь о том, что выдаст непростой тон разговора с братом.

Александр Иванович тоже спрятал улыбку и не скрываясь, задумался. Насколько же ещё недавно все было очевидно, и насколько сейчас ситуация стала крайне спорной и противоречивой! Он был уверен, что угождает своему брату своими решительными действиями. Что Пётр, иногда заменявший Александру родителя, будет доволен своим младшим братом.

А сейчас получалось так же, как в детстве: Александр создаёт проблемы для того, чтобы Петру приходилось применять немало усилий эти проблемы решать.

— Я был бы решительно на твоей стороне и сделал бы то же самое, что и ты, если бы только Елизавета уже не получила престол. То положение дел, которое существует сейчас, — это идеальное для сохранения мира в России. Это положение дел, когда мы были в фаворе у Норова, в одночасье и у Елизаветы Петровны, — вот лучшее для нас. А потом ещё подрос бы Ванька-красавец, кузен наш… — Петр вновь махнул рукой, и чуть было даже с досады не сплюнул.

— И мы бы Ваньку подложили под Елизавету, — продолжил ход мыслей своего брата Александр Иванович Шувалов.

— Я поговорю с Лизой и уберегу её. Она всегда была против Остермана и должна помнить все те принижения, которые ей чинил нынешний канцлер. Елизавета Петровна действует, скорее, не от того, что сильно хочет корону. Для того чтобы ей блистать, достаточно и того, что уже имеет. Елизавета хочет навредить Норову — тому, кто единственный отказал ей, — сказал Пётр Иванович.

— Всё, я к Елизавете. Если будет какая возможность, чтобы тебя не обвинили в убийстве слухача, и уж тем более в государственной измене, то есть только три женщины, которые могут спасти нас. К Анне Леопольдовне… Да и сильно уж она ленивой стала и не хочет вникать ни в какие дела. А вот навестить за обедом Юлиану Магнусовну Норову нужно обязательно. Но пока я к Елизавете… — сказал Пётр Иванович и ускорил шаг, выходя из крепости, вышагивая по мосту.

— Брат, но у меня свое мнение, — чуть ли не выкрикнул Александр Иванович.

— Засунь его себе в этот… В эту… Ну туда, чем ты думал, когда убивал слухача! — не сдержался и выкрикнул в ответ Петр Иванович Шувалов.

Он-то добился почти что наивысшего, о чем можно мечтать. А еще были слухи, что Елизавета готовит указ о наделении Петра Шувалова титулом графа. И вот этим рисковать?

Нехотя, но вынуждено Александр Иванович вернулся в кабинет. Он уже знал, кому мог бы доверить в ночи выбросить труп слухача в воду, конечно же прикрепив к нему камень, чтобы не всплыло тело. Нынешний командир роты караула в крепости, как считал Шувалов, был куплен им.

Атаман Краснов придирчиво осмотрел своё воинство.

— Как есть, турки! — усмехнулся в бороду казак.

Станичники, ряженные под турок, зло насупились. Для них такой «комплимент» лестным не казался. Но ничего не поделаешь. Что такое воинская хитрость, казаки знали очень хорошо. Далеко не всегда они были сильнее своих противников, однако приходилось быть изобретательными, что-то выдумывать, чтобы всё-таки побеждать, сдюживать даже более организованных и сильных врагов.

Атаман посмотрел на небо и выматерился на луну. Если ночью он её называл «матушкой и благодетельницей», то сейчас луна превратилась и в суку, и в курву, и ещё много эпитетов знал Краснов. Ну и чего было ему стесняться в эпитетах? Вокруг свои, станичники, а не офицеры, бабью цыцку «грудью» или «бюстом» завывающие.

Если раньше луна нужна была для того, чтобы ориентироваться и вообще не потеряться в степи, оттого и благодетельница. То теперь она была нежелательна, ибо нужно сделать всё, чтобы максимально близко подойти к крепости Хаджибей и даже попробовать ворваться в открытые ворота. Тут любой свет — злой враг.

Ночью казакам и приданным им драгунам пришлось изрядно поработать, и они практически не спали. Нельзя было допустить, чтобы хоть кто-нибудь из беглецов, сбежавших с поля боя под Очаковым, добрался в Хаджибей и рассказал о поражении турок. Разъезды ловили таких, стрелами или саблями, рубили, гоняясь по степи за беглецами.

По всему было видно, что это удалось. Ведь крепость не закрывала свои ворота, и даже ночью сюда постоянно прибывали обозы, отдельные небольшие отряды, в основном конных, иногда до батальона пехотинцев. Хотя большая часть людей в Хаджибее все же спали. И погодка была такой, что и просыпаться нужно, но с удовольствием можно полежать, хоть головой на седле, укрывшись плащом, хоть и в кровати.

По всему было видно, что если крепость не взять в самое ближайшее время, то она будет насыщена войсками в достаточной степени, чтобы противостоять штурму. Или же чтобы этот штурм стал для русских войск более кровавым, чем это могло бы случиться сейчас.

Ну и гордыня, показать себя — это так же мотивация для казака не многим меньшая, чем добыча. А в Хаджибее можно взять очень много. Это было понятно всем станичникам. И они были готовы подвергать себя смерти, но в город войти.

— Ну что, турка, жить хочешь? — обратился атаман к одному из пленных.

Удалось взять нескольких турецких офицеров, включая одного чорбаджи, целого полковника. На них Краснов сильно надеялся, как на проездной билет пассажир общественного транспорта.

— Вы обещали не произносить моё имя и отпустить сразу же после того, как я помогу вам войти в крепость, — сказал чорбаджи. — Я отвечал, что сделаю то, что вы хотите.

Переводчик лихо, быстро и без сомнений перевёл слова турецкого офицера, и атаман расплылся в очаровательной улыбке. Казалось, что носитель такой искренней улыбки, не должен быть человек злой. И что полковник останется в живых.

Нет, некоторое время турецкий офицер поживёт. Казаки, а точнее атаман, хотел отправить его в станицу на забаву станичникам и деткам атамана. Пускай увидят, что турку бить можно, что они способны даже быть рабами. Краснов искренне считал, что если показать своего противника униженным, то тогда казаки будут иначе относиться к своему врагу, перестанут его бояться и станут лучше биться.

— Есть какие вести от генерал-лейтенанта Норова? — спросил Краснов, собираясь с мыслями и «натягивая» на своё лицо суровую решимость.

— Нет, батько, вестей нема, — отвечали атаману.

Но это он так… Спросил, чтобы несколько оттянуть время. Ведь человек от генерал-лейтенанта Александра Лукича Норова прибыл ещё до полуночи и был искренне рад, что атаман всё ещё не попробовал нахрапом взять крепость Хаджибей. Так что атака будет согласованной.

Краснов бы и попробовал, вот только показалось, что в крепости сейчас находится куда большее количество воинов, чем это предполагалось ранее. И стоило ли с чуть более чем тремя тысячами казаков и драгунов рассчитывать на лёгкую победу?

— Подходим к крепости. Турецкие офицеры брешут, что мы турки, заходим вовнутрь, сразу идём до порта. Расчищаем порт, принимаем галеры генерал-лейтенанта, — ещё раз озвучил план действий атаман Краснов. — Ну или соединяемся со стрелками Норова и вместе берем город.

Через полчаса отряд из шести сотен ряженых турков, а на большее число просто не нашлось турецких мундиров, подошёл к воротам Хаджибея.

Краснов сидел в седле рядом с турецким полковником. Они подошли к воротам. Уже пора было сказать, но турок молчал.

Перевод не потребовался, так как турецкий полковник и без того понимал, что от него требуют. Он посмотрел на небо, двумя ладонями провел по лицу…

— Закрывайте ворота, обороняйтесь, в порту должен высаживаться русский десант! — успел прокричать турок, прежде чем атаман понял, что именно он говорит, и рубанул казачьей саблей турецкого полководца, который всё-таки решил принять героическую смерть, а не позорное предательство.

Краснову нужно было подумать о том, что враг не настолько уж и трусоват, и что турки очень мотивированы. Возможно, им не хватает опыта, тактики, выучки, но чего не занимать, так это достоинства и смелости. Может не всем, но немалой части турецких воинов, точно.

Чорбаджи и не думал предавать, напротив, он посчитал, что именно таким образом более всего подставит казаков. Ведь если бы не он, то другие турки могли бы согласиться, и сейчас казаки спокойно входили бы в крепость.

— А ну, братцы, навались! — истошно заорал атаман.

Он первым рванул своего коня в сторону приоткрытых ворот. Но турецкие солдаты уже закрывали их. Один из казаков, молодой, по имени Ивашка Сиротка, привстал в стременах и лихо соскочил с коня, повисая не на воротах, но на калитке, которую также пробовали закрывать. Но это было неудобно сделать, пока не будут закрыты ворота.

Турки силой дёрнули дверцы калитки, на которых висел молодой казак. Кости пальцев Ивашки хрустнули, но он остался висеть, чем создавал небольшую щель и не позволял закрыть дверцы на засов.

Тотчас подбежали другие казаки. Они втыкали в щель калитки свои сабли, пытаясь подрезать руки турок. Защитники же всё ещё надеялись закрыть массивную дверцу. Другие казаки уже отрубали по локоть турецких солдат.

Вскоре калитка была открыта, и туда хлынули казаки. Ивашка Сиротка взглядом провожал товарищей и сокрушался, что теперь не может держать саблю в руках, ибо кости в его пальцах были переломаны во многих местах.

Даже сейчас, испытывая невероятную боль, вместе с тем и досаду, что не может участвовать в бою, Сиротка не сомневался в своём поступке. Более того — гордился собой. Ведь если бы туркам удалось закрыть ворота, то они бы уже скоро начали обстреливать с крепостных стен подошедший казацкий отряд. И станичникам ничего бы не оставалось, как только улепётывать по-добру, по-здорову, да получать свинец себе в спину.

Возможно, своим поступком Ивашка спас не только станичников, но и тех десантников, которые сейчас подходили к пристани Хаджибея под турецкими флагами и также были в основном облачены в турецкие мундиры.

Звон стали, крики казаков и немногочисленной охраны ворот известили город об опасности раньше, чем застучали барабаны и загудели трубы, призывая весь гарнизон Хаджибея к обороне.

Но десантная операция только ещё начиналась.

Глава 10

Нет таких крепостей, что не взяли бы коммунисты.

Звуки сражения заставили нас сбросить маски. Больше не нужно было притворяться, что к порту Хаджибея подходит небольшая турецкая гребная эскадра. Да и не противодействует нам здесь никто. А призы в порту сладкие! Линейный корабль стоит, да еще и фрегаты, галеры. По всему было видно, что снабжение логистического центра, хаба, османских армий, снабжается регулярно и по морю.

— Зульфикар Кичли! — проборматал я себе под нос, когда галера, на которой я находился, проплывал рядом с турецким линейным кораблем.

Это же громадина! Когда я интересовался турецким флотом, то этот вымпел звучал везде и был одним из семи, по крайней мере по тем данным, что мне доступны, стопушечников. Такой приз — всем призам приз!

— Передай еще двум галерам резко свернуть вправо. Идем на обордаж. Остальным двигаться дальше в порт, — приказал я.

Как же безмятежно провожали нас взглядом турки, облокачивающиеся на борт линейного корабля. Этого исполина нужно брать. Он находится на самом дальнем причале и не может быть заблокирован, как другие турецкие корабли. Уйдет же, гад. А потом еще доставит кучу проблем. Так что…

Тут же три десятка бойцов схватили свои штуцера, прицелились.

Матросы и офицеры с турецкого линейного корабля, почти каждый из любопытствующих, получили свою порцию свинца. Менее десятка спрятались за бортом. Линкор Зульфикар Кичли был втрое выше, чем галеры. Так что стрелять по туркам на палубе не было возможности.

— Готовь кошки! Лестницы готовь! — кричали командиры.

— Бах! — как только высовывалась голова на корабле, тут же в нее летели не менее трех пуль.

Сложный абордаж нам предстоит, но расчет на то, что он будет внезапным для турок оправдывался. Только через минуту после выстрелов стрелков корабельные рынды начали греметь, сообщая о тревоге. Но мы уже были у бортов огромного корабля.

Полетели кошки, цеплялись за крюки лестницы. Сразу не менее сорока бойцов только с той галеры, где я находился, полезли на турецкий корабль. Иные прикрывали абордажников. Чаще стали работать стрелки. Турок становилось на корабле больше, просыпались и тут же включались в работу. Они пытались скинуть кошки, или перерубить веревки, но неизменно получали меткие выстрелы.

С другого борта заходила еще одна галера и там так же русские бойцы взбирались наверх и были близки к тому, чтобы спрыгнуть на палубу одного из сильнейших кораблей Османской империи. Мы выигрывали. Но это может продолжаться ровным счетом до того, как не будут открыты затворки пушек и не заработает корабельная артиллерия.

— Пойдем! — приказал я Кашину и постучал по револьверам.

Я был, как тот ковбой в дешевых голливудских вестернах. Два револьвера висели на бедрах. В ножнах шпага, приносящая некоторый дискомфорт при движении.

Уже шел бой на палубе. Иначе я бы не решился идти в неизвестность. Нет, не трусость, целесообразность. И без того я сильно рискую, что вовсе участвую в абордаже. Но рядом Кашин, его плутонг, вооруженный револьверами.

Поднялся по лестнице. Впереди Иван, были бойцы, что прикрывали его, опережая на корпус. Я подтянулся, сделал выход на две руки, облокотился животом о борт корабля и перевалился на палубу. Вокруг дым от сгоревшего пороха. Где-то, но точно не повсеместно на корабле, слышится звон стали. Все больше стреляли.

— Тра-та-та! — словно бы пулеметная очередь прозвучала, так слились многочисленные пистолетные выстрелы.

Двенадцать человек разрядили свои барабаны по шесть пуль, отправляя подарки в столпившихся турецких матросов и морских офицеров. Те рассчитывали, что концентрируются для рукопашной схватки, но прилетело больше семидесяти пуль за раз и порыв к сопротивлению поугас.

Тут же кашинские башибузуки перезарядили барабаны и принялись уже не бить по скоплению врага, а выцеливать противника. И я присоединился, другие стрелки. Прежде всего, стреляли в тех турок, кто появлялся с ружьем, или с пистолетом. Пока что шло уничтожение турецкой корабельной команды с небольшой дистанции.

Нет, они пробовали рвануть вперед, навязать ближний бой, вот только это не удавалось. Стена из пуль вставала непреодолимой преградой. А в это время стрелки занимали позиции, причем и с выдумкой. Два человека умудрились залезть в гнездо впередсмотрящего турецкого линейного корабля и оттуда расстреливать врага.

— А-а-а! — прокричал один из турецких офицеров и рванул в нашу с Кашиным и другими бойцами сторону.

— Бах! — хладнокровно, задержав выстрел на секунду, стреляю в отважного турка.

Он заваливается на спину, увлекая за собой еще двоих смельчаков. Слышаться множества выстрелов. Продолжалось истребление противника, вот только те турки, что оставались в середине толпы смельчаков, прикрываясь своими раненными или уже убитыми, но не успевшими упасть, оказывались вплотную с плутонгом Кашина.

В одну руку переложил револьвер, в правой шпага. Началась толчея. Тут же двоих стрелков сразили укороченными клинками. Но это был последний успех турок. Преимущество множества выстрелов сделало свое дело и…

Вдруг враги кончились. Были еще не убитые и не раненные турки, но они уже стояли на коленях и молили о пощаде. И это единицы. Уничтожено было было как бы не две сотни противника.

— Видать, уходить собирались, коли вся команда на борту, — резонно заметил Кашин.

— Быстро оказать помощь нашим раненным и дальше. Порт нас ждет и сейчас в городе умирают русские люди! — вот так пафосно, но справедливо, взывал я собраться и продолжить уже начатое.

Но приз… Какой же приз заполучили. Что мне только за это стребовать с Дефермери или с его командующего Бредаля? Флотские должны прыгать от радости. На вид корабль был годным. Я бы только с носа и кормы убрал бы статуи. Ну зачем они здесь вообще? Для красоты?

Быстро, но не отказал себе в удовольствии, зашел в капитанскую каюту.

— Просторно, — заметил я, когда заходил в помещение не менее пятнадцати квадратных метров.

Не видел еще таких больших кают на кораблях. Погубит все же турок их стремление к прекрасному и роскошному.

Быстро посмотрев, что тут находится, найдя немалого размера сундучок с серебром и золотом, я решил оставить охрану. Все мое! Пиастры!

— Поднять Андреевский флаг! — приказал я, когда взошел обратно на галеру.

Тут же и Андреевский флаг был поднят на всех девяти галерах, и русский триколор. И эти действия были вызваны не только тем, что мне противно было идти под турецким флагом. Было ещё одно рациональное зерно — показать, что к порту приближается русский десант. Впрочем, бой в порту уже начинался.

Таким образом я раздёргивал оборону города. В современных условиях ведения войны, когда одной из главных проблем является связь, точнее почти полное её отсутствие, при множестве событий командование обязательно растеряется.

И мне было бы крайне тяжело сориентироваться, где же наносится главный удар по городу. С одной стороны, казаки должны ломиться в приоткрытые двери. И, судя по выстрелам, удалось всё-таки станичникам зайти в крепость.

И теперь, если дать возможность сонному врагу сконцентрировать большие силы на одном направлении, то они бы вышибли казаков с большими потерями для станичников. Так что, если я сейчас не начну активно действовать со своим десантным отрядом, то всех оружных православных из города прогонят, город закроют. И потом только и останется, что ждать подхода моих основных сил с артиллерией.

— Бах-бах-бах! — метров за триста до причала стали отрабатывать и те стрелки, что были со мной.

Были ещё сумерки, но солнце постепенно вступало в свои права. Однако, на руку, а, скорее, на глаз русским метким стрелкам работали ярко-красные мундиры турецких солдат.

Да и было их здесь не так чтобы много. Город явно не узнал о поражении турецкого войска, оттого о повышенной бдительности говорить не приходилось. Спали многие, это точно.

А что нужно? Встать, одеться, найти командира, узнать обстановку, принять решение, куда вообще бежать. А тут еще и с порта атака, линкор на абордаж берут. Так что уверен, что еще с полчаса растерянности врага нам будет подарено. А разве нужно больше, если решительно действовать?

Кроме того, если есть ещё какой народ в мире, отличающийся разгильдяйством и не всегда сознательным отношением к службе больше, чем это есть у русских, то речь идёт о турках. Там этого добра много.

Я русский! Я горжусь этим! Но нужно признавать некоторые, пусть и малочисленные, но негативные особенности русского характера. Многим из нас лучше бы на печи поваляться, на завалинке, ну или на диване. Правда, всегда находились те, кто действовал. Иначе Русского государства не было бы.

Уже скоро мои бойцы начали спрыгивать с галер, привязывать канаты к причалам, формировать боевые порядки.

Турок удалось сразу отогнать, частью убить. И теперь ни одного воина в красном близко у причалов не видно. Между тем, стрелки продвинулись вперёд, занимая позиции за ящиками, на углах зданий. Небольшие группы продвигались вперёд, чаще используя пистолеты.

— Иван… возьми для России город! — сказал я Кашину.

Тот хмыкнул, кивнул. Потом махнул рукой своему ближнему плутонгу, и они пошли вперёд. У каждого из десятков Кашина были револьверы, что давало им преимущество и такую плотность огня, которую не каждая рота обученной турецкой пехоты может создать. Барабаны они успели перезарядить еще на борту галеры. Так что вновь во всеоружии.

Полусотня кирасир, которые должны были сопровождать меня, выгружались ещё не менее, чем полчаса. Люди сделали бы это и значительно быстрее, но вот кони не всегда были довольны тем, что после изнурительного морского путешествия их теперь выгружают. Животные чувствуют, что впереди бой. А они ещё не отошли от морской качки. Хотя галеры с конями и не участвовали в абордаже ни линейного корабля, ни сейчас, когда берут фрегаты. Вот тут и выход заблокировать получилось. И на кораблях не оказалось полноценных команд. Стоило еще одному фрегату сдаться, как и остальные последовали примеру.

Через полчаса я залез на одно из высоких зданий в порту, внизу которого стояла боеготовая полусотня тяжёлых русских всадников. Мне нужно было осмотреть диспозицию.

Казаки прорывались к центру города. Полк драгун небольшими группами по десять-пятнадцать всадников контролировал ряд улиц. Конные стрелки медленно продвигались вперёд, порой отстреливались, уходили за прикрытие зданий, спешивались, отрабатывали уже на своих двух ногах. А потом вновь садились верхом и двигались дальше.

Казаки же работали менее слаженно. Они как та гангрена, медленно, но уверенно пожирали плоть турецкого города… Нет, всё-таки они как лекарство от гангрены. Они очищали город от заразы. Хаджибей постепенно превращался в Одессу.

Турки были растеряны. Как я думал, это было следствием, в том числе, отсутствия единого командования. Приходили отдельные подразделения, которые должны были в скором времени покидать город. Потому и не было никакого смысла им подчиняться кому-то.

А тут ещё удар с двух сторон. Полная растерянность, часто даже паника. Кроме того, против турков играло ещё то, что город был просто загроможден телегами, какими-то ящиками, мешками. И вряд ли это было свидетельством бесхозяйственности. Скорее, настолько много провианта и фуража, вооружения и боеприпасов привезли в город, что хранить всю эту «кровь войны» было негде.

И в таких условиях лучше всего было работать стрелкам и казакам. Ни первые, ни вторые не должны были в обязательном порядке выстраиваться в чёткие линии, чтобы создавать достаточную плотность огня. А стрелять из фузеи — это на девяноста процентах промах, если только не залпами. О каких залпах может идти речь, если улочки узкие и те завалены?

Медленно… Уже солнце вошло в свои права и сулило тёплую приятную погоду, но турок продолжали поджимать.

— Улла! Улла! — сквозь мелодию войны услышал я боевой клич степного воинства.

Алкалин успел раньше других прийти на помощь. Наверняка основные силы, направленные к Хаджибею, придут не раньше, чем к вечеру. И это одна из причин, почему я не форсировал события, а приказал и казакам, и своим стрелкам уверенно занимать позиции, использовать здания, нагромождения на улицах, но в меньшей степени идти в бой, скорее, обороняя уже захваченные.

С приходом огромной массы степняков ситуация кардинально менялась. Да, крайне сложно калмыкам и башкирам отрабатывать в условиях городской застройки и завалов. Но Алкалин привёл не менее десяти тысяч всадников. Учитывая то, сколько мы уже помножили на ноль защитников Хаджибея, город наш.

Вечером, предложив остаткам гарнизона, укрывавшимся по большей степени в центре города, капитуляцию, я её получил. Коменданта крепости кто-то из моих стрелков издали снял ровно тогда, когда он попытался организовать контратаку и первым рванул на уже русские укрепления. А без командира турки оказались ещё в большем раздрае.

Так что сдавались они не организованно, а частями, остатками тех подразделений, которые недавно входили в город, чтобы отправиться на пополнение Первой турецкой армии, ну или Второй турецкой армии, которая уже не существует.

Впереди была большая работа по созданию из Хаджибея Одессы и использованию этой крепости уже для наших целей.

* * *

— У меня на связь не вышел слухач из Императорского дворца, — сообщил Степан, срочно собрав совещание. — А после мне сообщили, что тот с докладом прибыл к Шувалову. И там… Александр Иванович убил слухача престолоблюстительницы. Тело я пока спрятал. Думал предьявить. Но, как учил Командир, нужно раздергать возможного врага, заставить нервничать. А после я все понял из разговора братьев.

— Неужто сработал твой чтец по губам? — спросил Фролов.

Скорее это было даже не совещание, а встреча соратников. Словно бы менеджеры среднего звена решили объединить свои усилия и продвигать компанию, невзирая на то, что действия их руководителя могут навредить общему делу.

— Боюсь, Степан, чтобы мы не заигрались. Не нам тягаться. Уж лучше прибить где, да и делов… — задумчиво говорил Фролов.

Степан держал интригу. Он словно бы играл в «Норова». Тот тоже любил якобы возвышаться над всеми. Нет, не гонором своим или чванливостью, но анализом и решениями.

В последнее время Степан… Странно, кстати, что никто к нему не обращается по имени отчеству, никто не обращается по фамилии. Имя «Степан» стало нарицательным, как прозвище, наделённое особыми смыслами.

Теперь, когда в Тайной канцелярии говорят «Степан», то подразумевают что-то тайное, скрытное, незаметное. А недавно он ещё завёл двух ротвейлеров. Злых, словно бы к людям с недобрыми намерениями. Степан с этими собаками ездит в карете, прогуливается по Петербургу. Поговаривают, что если видит какого-нибудь воришку или хулигана, то может спустить собаку — и сразу будет порядок.

Так что в последнее время Степан становится весьма значимой фигурой в Тайной канцелярии. Впрочем, и Фролова уже знают, как не только мужа той знойной петербургской красавицы Марты, но и командира такого отряда, что любых гвардейцев заткнуть за пояс способны. Было… буянили семеновцы с преображенцами, пришлось вмешаться дежурному по столице десятку бойцов-тайников.

— Брать Александра Шувалова мы не можем. А вот следить за ним, как и завещал перед своим отбытием командир, обязаны, — сказал Степан.

— Ну это твоё дело — следить. А я бы ударил по Остерману, — задумчиво произнёс Фролов. — Нужно же… И Командир говорил, следить, если что так напугать знатно. Дабы знал старик, что все под богом ходим, и что у него не самая прочная крыша, дабы камень ее не пробил.

— Ты бы еще вирши, как Командир писал! Если бы я тебя не знал, Фрол, то подумал бы, что ты с ума сошёл. Но правда твоя, нужно спалить хату Андрею Ивановичу. А ещё, если будет получаться, то пусть парочка его немцев, которые рыскают по всему Петербургу… пусть их не станет, — задумчиво заметил Степан. — Но Шувалова пока не трогать. Тут важно, что он будет делать. И вовсе нужно подождать действий от Остермана.

— Дождёмся, что ему удастся, командира извести, — пробурчал Фролов. — Убили бы, да делов.

— В своём ли ты уме, чтобы Норова кто-то убил? Это вообще возможно? — усмехнулся Степан. — А вот Юлиану Магнусовну нужно взять под полную опеку и объяснить ей, что может случиться что-то нехорошее.

— Она и без того под защитой сразу тридцати моих бойцов. Но бдительность, как говорил командир, нужно усилить, — сказал Фролов.

— Только бы не оказалось сильно поздно, и чтобы Остерман не начал действовать активно. Мало ли, он уже послал своих людей к Командиру, и теперь кто-то выцеливает из штуцера нашего покровителя, — заметил Степан.

И он оказался прав. Ужасные новости, слава Богу, что выдуманные, уже летели в сторону Винницы, чтобы потом отправиться к Очакову. А когда весовые, а на самом деле люди Остермана, не найдут в Очакове Норова, они отважатся отправиться и к Хаджибей.

Норову придётся реагировать на то, какие страшные вести ему везут.

Глава 11

От малой искры до пожара людей язык доводит…

Звуки борьбы и сопротивления звучали в Хаджибее ещё часа два после того момента, как я уже посчитал, что крепость наша. Сам городок был практически вдвое меньше, чем Очаков. Так что наших сил в целом хватило для того, чтобы перекрыть все возможные пути отступления или обложить узлы сопротивления без шанса для прорыва обороняющихся.

И всё-таки в очередной раз убеждаюсь, что техническое превосходство, помноженное на смелость и решительность действий, сдобренное психологией победителей и дисциплиной, способно творить чудеса. Крепость была взята меньшими силами, чем было

защитников. Причем и потерь у нас относительно не так и много. Хотя казакам пришлось изрядно пролить своей вольной крови.

В истории было немало примеров, когда крепости брали и с менее выгодных позиций. Тот же Измаил, который был взят в иной реальности Александром Васильевичем Суворовым. И крепость та считалась неприступной и сил у легендарного полководца, а нынче мальчишки лет шести, было меньше, чего гарнизон Измаила. Но взяли же!

Удалось перекрыть выходы из Хаджибея и добиться того, что не прозвучало ни одного выстрела из пушки. Не потому, что турки были вовсе нерасторопными. Стрелять из артиллерии было бессмысленно, так как все события происходили внутри периметра крепости.

И теперь можно было даже рассчитывать на то, что какой-то караван уже скоро беззаботно и не подозревая подвоха придёт на территорию городка и станет разгружаться. Хотелось бы поработать таким манером, чтобы принимать турецкие подкрепления, разбивать их уже в городе. Ну и забирать все то многое, что предназначается для поддержания боеготовности и кормления турецких армий.

Так что я даже не приказывал казакам начать патрулирование на расстоянии от крепости. Они сами, атаман Краснов, предложил помощь. Тут же и степняки наши в помощь. Пусть обозные службы армии Османской империи ничего не подозревают.

Что касается Краснова, пусть его фамилия и вызывала в первое время отторжение, но казак оказался из тех, кто может прославиться. Дай только ему возможность проявить себя [ отторжение фамилии казака у героя связано с тем, что в истории был предатель русского народа, атаман Краснов, приспешник гитлеровской Германии].

Я собрал Военный Совет, наверное, или же скорее, уже по выработанной привычке, чем по надобности. Совещаться особо было не с кем. Но если только не попить кофе с атаманом Красновым. Алкалин отправился нарезать участки патрулирования своим степным воинам, других офицеров старше капитана у меня тут пока не было. Скоро заявятся.

— Прошу простить, господин генерал-лейтенант, но не моё пить сею жижу, — состроив гримасу, будто бы только что выпил лимонный сок с добавлением ещё какой-нибудь гадости, сказал атаман.

Отказаться от такого чудесного кофе мог только человек, который этот напиток никогда в жизни не пробовал. Мне достался в наследство от коменданта крепости, между прочим героически погибшего, его бариста.

Да, комендант был не из робкого десятка и даже в определённый момент, собрав ударный кулак, пробовал отбросить казаков назад к воротам. Если бы не мои стрелки и не яркие лучи утреннего солнца, освещающие им цели, у турок могло получиться.

В очередной раз поражаюсь тому, насколько люди могут быть одновременно и сибаритами, прожигателями жизни, любящими роскошь, и ещё каким-то образом героически воевать. У коменданта Хаджибея в штате был и такой человек, который только лишь варил ему кофе, правда, делал это божественно. Тут же у него находились ещё и три наложницы, весьма импозантные дамы с массой тела у каждой за центнер. А у одной, так и гусарские усы… Ну почти. У коменданта даже были музыканты. Правда, не классические европейские, а играющие на каких-то дудках, похожих на армянский дудук, но тем не менее…

А какое шикарное восточное убранство в его доме! Тут и цветастые ковры, и стены, укрытые натянутым лоснящимся зеленым шёлком, фарфоровая и изящная стеклянная посуда, вряд ли турецкого происхождения. Столовое серебро и даже золото. Я, человек уже отнюдь не бедный, и представить себе не мог, сколько мне нужно иметь денег, чтобы польститься на такую роскошь.

Так что, если посмотреть на то убранство, в котором сейчас происходила кофе-пауза, то может сложиться мнение, что я нахожусь не в доме военного, а, скорее, какого-то изрядного чиновника. Того, кто вдали от центра наладил работающие схемы казнокрадства.

— Атаман, а ты скрыл от меня преступление своих станичников, — давая казаку всё-таки отставить в сторону кофе и кивнув турецкому слуге, чтобы тот налил атаману какой-то сладкой розовой воды, сказал я.

— А ты очи свои лихие на меня не выкатывай! Что, если я из-за нарушения мною уже установленных правил лишу казаков тридцати долей от добытого? — пригрозил я.

Бил ведь по самому больному месту. Наверняка уже руки потирают от того, насколько большую добычу они взяли. Да, им полагалась третья часть от всего, что будет добыто в Хаджибее. И это оказалось не просто много, а очень много. Столько, что теперь даже рядовой казак из полков атамана Краснова становится очень зажиточным станичником.

— Да что ж то было, ваше превосходительство? Ну помяли хлопцы девок тех… Так не девицы уже, а эти… наложницы, а хлопцы молодые неженатые, да неразумные, вот похоть и вскружила голову, — пытался защитить своих бойцов батька-атаман.

— Так вот моё решение… Пусть наложниц тех себе в жёны берут. Чтобы иным было неповадно и никакого насилия не было. Русская армия приходит на новые земли не для того, чтобы насиловать или убивать безоружных. Она приходит сюда править честно и по-христиански! — сказал я.

Не знаю, как по мне, так жениться на таких просто огромных девушках, а одна, так и с усами, — это своего рода наказание, в назидание другим, чтобы неповадно было. Но, судя по тому, как ухмыльнулся атаман, вопрос я решил очень мягко, может быть, даже и в пользу насильников.

— И еще… Деньги тебе и станичникам причитаются. Тут я по чести поступлю. Токмо есть у меня предложения к тебе, атаман… Вложи свою долю в проекты мои коммерции. И в прибыли будешь и другим казакам в назидание, как и где серебро свое пристроить, — сказал я.

Нужно будет обязательно в ближайшее время посетить казаков, посмотреть на их быт, сделать какую-нибудь с ними кооперацию. Кроме того, есть у меня завиральная идея — построить Волгодонский канал.

В конце концов, когда закончится турецкая война, немного освободится инженерный гений Христофора Антоновича Миниха. Можно будет собрать целую команду, включая нынешнего фельдмаршала, архитектора Еропкина, ещё пригласить архитекторов и военных инженеров, того же Ганнибала. Уверен, что такой командой можно горы сворачивать, и Волго-Донский канал уж точно удастся построить.

А стройку эту нельзя начинать, прежде чем договориться с казаками. Да и во многом можно с ними договориться и взаимодействовать в разных сферах. Например, оружие им продавать, покупать у них шерсть, плотно заняться коневодством в кооперации с донцами.

Ну и, конечно же, военная сфера. Уже немного пообщавшись с казаками, я понял, что у них не проблема найти того, кто готов воевать. У них проблема — вооружить воина. Эти два полка станичников, которые сейчас в Хаджибее, — как бы не половина всех конных донских казаков.

При этом на Дону казаки живут намного вольготнее и богаче, чем, к примеру, на Яике или где-нибудь ещё. И в нынешнюю конфигурацию тактических приёмов русской армии вряд ли можно было бы всерьёз и много включать казацкую пехоту. Ну или делать из некоторых из них подразделения метких стрелков.

— Давай делить добычу, атаман! — говорил я, отставляя кофе. — Хочу я тебя отправить на Дон. Тебе и добычу нужно завезти, потому как не позволю, чтобы обозы твои на десятки вёрст червём извивались и замедляли нас. И приведёшь с Дона столько конных казаков, сколько сможешь. Думаю, когда они посмотрят, какую добычу ты привёз, то проблем не будет с набором станичников. Ну а коней я дам. Под залог будущей добычи.

— Пол Дона придут. Тысячи! — усмехнлся Краснов.

Но я так не думал. Выставить донцы могут и тридцать тысяч, может больше. Но в лучшем случае придут десять тысяч. И это уже очень даже хорошо и серьезное подспорье для моего корпуса, постепенно, как я думаю, превращавшегося в полноценную армию.

И ещё следовало оценить то, насколько много мы захватили в Хаджибее провианта. Пока из того, о чём мне докладывали, по моим прикидкам, съестных припасов столько, что можно год кормить мой корпус. Ну или месяца три закармливать первую русскую армию.

Да, это не совсем та еда, к которой привык и которую с удовольствием употреблял бы русский солдат. Здесь много риса, сухофруктов. Но есть и мука. А ещё в городе и рядом с ним было большое количество баранов, кур, быков.

Обуви и в целом обмундирования было взято примерно на пятьдесят тысяч солдат. И это добро целиком, кроме только обуви на французский манер, я отдавал атаману. Интересно будет, конечно, приехать на Дон и увидеть, что каждый второй мужик одет в мундир турецкой армии.

— Казну напрямую тебе не отдам, и даже части её не выделю. Но предлагаю тебе, атаман, войти в долю в строительстве Луганского железоделательного завода. Или так, или пока никак, — сказал я.

По сути, Краснов и не должен был сильно претендовать на захваченную мной казну. Ну, может, только самую малость от неё. Вот только и мне было не особо выгодно в этот раз отдавать захваченные деньги в казну Российской империи.

Мы искали финансирование для Луганского завода. Тем более, что Демидов больше нацелен всё-таки на постройку ещё пяти или более заводов на Урале и в Сибири, но не хочет иметь никаких предприятий на западе Российской империи. Так что он нам в данном случае не спонсор, но только лишь в малой степени, как один из членов Торгово-Промышленного товарищества.

А тут я могу прикрыться станичниками, что, мол, это была их добыча, потому как я не имею никаких претензий на неё. Должен отдать то, вроде бы как взято боем казаками. Может, кто-то с досадой и начнёт скрежетать зубами, но высказать ничего не сможет.

Получается, что таким образом я отмываю деньги. Неприятно это осознавать. Вот только я скорее беспокоюсь о государстве Российском, чем о собственной мошне. Такой вот странный я коррупционер.

Региону просто необходим большой завод, который будет производить и вооружение, и плуги, и косы. Нужно сразу ставить сельское хозяйство в Новороссии на новый технический уровень, с обязательным использованием хороших плугов, кос, может быть, даже и какой-то механизации, если нам удастся начать производство механических сеялок, кос и других механизмов. Так что, если сразу всё это будет, то я уверен, что Новороссия поистине станет житницей всей Российской империи.

— Что дальше, господин генерал-лейтенант? — усталым голосом спросил Краснов, когда мы не менее, чем через три часа закончили разбор трофеев и их делёжку.

За это время поступали всё новые и новые сведения, что и в каком количестве захвачено. Но худо-бедно разобрались. И теперь уже начнется работа интендантов. Им предстоит все зафиксировать на бумаге, осуществлять контроль за передачей.

Кстати, я ввёл в своём корпусе практику обязательных накладных. У каждого есть своя печать, которую он должен в обязательном порядке прикладывать при получении продуктов питания, обмундирования, урожая и всего того, что составляет снабжение армии.

Полковник может отказаться от того или иного, поставляемого интендантами. И тогда назначается комиссия, призванная разобраться, почему случился отказ. Да, случаются и отказы. И это пока ещё съедает немало денег, которые тратятся впустую и на покупку заведомо плохих продуктов. Но лучше уж потратить некоторое количество денег, чем начинать кормить солдат червивой солониной, тухлятиной. Ведь на кону и жизни солдатские, и ещё большие траты государства, которое вложило немалые средства для обучения отдельно взятого солдата.

— Что дальше, спрашиваешь? В любом случае нам нужно немного отсидеться, подобрать свои силы, посмотреть, как будет действовать враг. Но не лететь сломя голову вперёд. Должны же мы дать хоть какой-то шанс Первой русской армии отличиться, а то, гляди, мы только лишь своими силами и выиграем турку, — сказал я, переводя ответ в шутку.

Конечно же, у меня были идеи, что и как делать дальше. Но, действительно, для этого нам необходимо знать, как будут развиваться главные события. Я своим корпусом сделал не просто много, а значительно больше, чем от меня ожидалось.

Более того, у меня есть предположение, что туркам просто необходимо отбивать обратно Хаджибей. Кроме этой крепости, которую я уже завтра повелю всем называть Одессой, у турок остаётся в относительной близости Аккерман. Но, насколько я знаю, эта крепость ещё меньше, чем Хаджибей, хотя, судя по всему, более неприступная.

Так что турки обязательно попробуют собрать какой-то ударный кулак для того, чтобы выбить нас из города.

— А дальше… Знаю я, что станичники не любят землю копать. Но работать будут все, может, только кроме офицеров, но им нужно будет руководить работами. Вот сюда мы и отправим все две тысячи пленных, что взяли в городе, но и этого будет мало, — сказал я.

Да, я захотел Хаджибей сделать опорным пунктом. Действительно, Одесса находилась очень выгодно и значительно сокращала логистическое плечо для наших войск. Да и такое большое количество захваченных призов мне просто было некуда отсылать.

А ещё уже сегодня вечером или ночью начнут подходить мои полки. Мне нужно, чтобы корпус имел возможность расположиться полностью в городе либо в его окрестностях. Но самое большое, что я могу расположить в Хаджибее, — это пять тысяч солдат и офицеров.

Учитывая, что я ожидаю из Крыма подкрепления, как бы не вышло так, что у меня в корпусе окажется более тридцати тысяч единиц только пехоты. Следовательно, я собирался значительно расширить территорию крепости. Для этого нужно значительно выдвинуть вперёд систему укреплений, сделать эшелонированную оборону.

Вот и будем копать рвы, сооружать валы, вбивать частокол, делать волчьи ямы, на некоторых участках выставлять колючую проволоку. Таким образом я и весь свой корпус могу вовнутрь поместить, и значительно усложнить задачу для турецкого командования.

— Ещё мне нужна будет твоя помощь, атаман… — задумчиво говорил я, когда уже заканчивался разговор и раздел имущества. — Прямо сейчас дай клич на Дон и запорожцам, что принимаем на службу временную, на два года, тех, кто смог бы управляться в море с парусами и с галерами. Платить буду по сорок рублей в год. Призы и боевые в дополнение пойдут.

— Немало, если ещё и кормёжку с одёжкой предоставите, — задумчиво говорил Краснов, выглаживая бороду.

А я просто ума не приложу, где взять матросов. Не знаю, где офицеров набраться. Но здесь складывается реальная возможность для любого мичмана вдруг стать лейтенантом или даже капитаном корабля. И если можно перевести всех офицеров с Каспийского моря, то вот матросов не сыскать.

И думаю я, что среди станичников есть хотя бы те, кого в море не укачивает. Да и не думаю я, что казаки, особенно запорожские, окончательно утратили навыки хождения по морям. У нас же в основном галеры. На парусный флот худо-бедно еще можно будет набрать команды, пусть даже и почти обескровить Каспийскую эскадру.

Ещё одним способом решения вопроса я видел привлечение к службе моряков и даже капитанов торговых кораблей. Не турок, конечно, и, скорее всего, не мусульман. Но в Крыму есть и греки, армяне, которые имеют торговые судна.

Кризисная ситуация с русским Черноморским флотом требует неординарных решений.

Получается, что только в Хаджибее мы взяли ещё один линейный корабль, два фрегата и четырнадцать галер. Учитывая ту эскадру, которая должна сейчас стоять в Крыму и возглавляться вице-адмиралом Бредалем, русский Черноморский флот становится не таким уж и беззубым. Можно заниматься хотя бы патрулированием акватории Одессы, Очакова, думать о новых десантных операциях.

— Господин генерал-лейтенант, к вам срочный вестовой из Петербурга, — доложил мне адъютант на пятый день работ по обустройству крепости Одесса.

Сердце защемило, голова чуть закружилась. Что-то нехорошее случилось.

* * *

— Пожар! Пожар! — крик одного из охранников Андрея Ивановича Остермана вырвал канцлера Российской империи из царства Морфея.

Сонными глазами посмотрев на потолок, канцлер необычайно ловко подхватился с кровати. В его комнате уже начинало пахнуть гарью, и эта вонь усиливалась с каждой секундой.

Андрей Иванович стоял в одной ночной рубахе с колпаком на голове и крутил головой из стороны в сторону. Он был в том состоянии, которое можно было охарактеризовать выражением: «поднять подняли, а разбудить забыли».

И тут дверь резко распахнулась, в комнату ворвался поручик Преображенского полка. С ним были пять гвардейцев.

— Хватай, братцы, канцлера! Поднимайте за телеса его и тащите! — в растерянности и в некотором возбуждении от происходящего, офицер решил не разводить политесы, а сказать так, чтобы его солдаты, не так давно поступившие на службу, точно поняли, что делать.

Вот только канцлер попятился назад. Андрей Иванович услышал в словах гвардейца угрозу для себя.

— Ваше высокопревосходительство, не изволите беспокоиться, мы пришли вас спасать, — поспешил сказать гвардейский офицер, приданный для охраны канцлера.

Остерману ничего не оставалось, как потребовать для себя охраны из гвардейцев. Причём настаивал, чтобы это были точно не измайловцы, среди которых почитателей генерал-лейтенанта Норова больше всего. Так что в его доме постоянно дежурили два плутонга: один из преображенцев, один из семёновцев.

Всех своих верных исполнителей Остерман уже направил на юг, чтобы они окончательно решили вопрос с Норовым. Потому-то и не на кого больше надеяться, кроме как на гвардию.

Канцлера, бережно, как писаную торбу, подхватили на руки, приподняли, усадили на сильные солдатские руки, и уже немолодого человека, изрядно обрюзгшего и весившего больше центнера, преображенцы, кряхтя, поволокли прочь из дома.

— Бумаги! Мои бумаги! — кричал канцлер, пока у него сильно не начала кружиться голова.

Но офицер Преображенского полка был непреклонен. Бумаги было уже не спасти. Дым в большей степени, в меньшей степени огонь, уже полностью обволокли все помещения дома канцлера Российской империи. Огня пусть и не сильно было видно, но жарить стало крепко. А дым вселял панику.

Голова у канцлера закружилась. Подступила рвота.

— Етить богу душу мать! — выругался один из солдат, когда Остерман изверг содержимое своего желудка именно на него.

Канцлера вынесли во двор. Он вынужден был встать на карачки и продолжил бессмысленную борьбу с рвотными позывами.

В это время в соседнем доме находились два человека.

— Командир нам этого может не простить, — заметил Степан.

— Гав-гав! — словно бы высказывая своё мнение, начал лаять один из ротвейлеров грозного сотрудника тайной канцелярии розыскных дел.

— Ибо нечего… Чего это он… — многозначительно заметил Фролов, без сил оторваться от нарастающего пожара в доме канцлера.

— Что делать будем с Шуваловыми? — спросил Степан своего друга.

— Дадим ему понять, что знаем и о том смертоубийстве, что он сотворил, и что о его разговоре с братом мы тоже знаем, — отвечал Фролов.

— Александру Лукичу нам ещё повелел бы прибить канцлера, из того, какие инструкции Командир нам оставлял. Токмо с братьями Шуваловыми сложнее. Пётр Иванович для Командира очень важен, — заметил Степан.

— Всё, — поспешно сказал Фролов. — Сие зрелище прекрасное, но мне пора отправляться к Командиру. Справишься тут без меня? Я оставляю тебе десяток. А ещё советую обратиться к генералу Ганнибалу за поддержкой.

— Справлюсь. Александру Ивановичу Шувалову уже подготовил зелье, по которому он должен изрядно заболеть, но не помереть. Время выгадаю, — сказал Степан, положил руку на плечо Фролову. — Ты только успей и предупреди Командира. Если Норова не станет, то наши головы полетят с плеч первыми.

Уже через полчаса небольшая кавалькада, возглавляемая Фроловым, состоящая из двадцати его бойцов с заводными конями, сразу на рысях отправилась прочь из Петербурга в направлении юга. Фролов опаздывал…

Она одаренный доктор с тёмным прошлым. Он незнакомец, потерявший память с инстинктами убийцы. Им предстоит бежать из города от бандитских группировок, чумы и охотников…

Глава 12

Видеть то, осуществление чего требует долг, и не сделать — есть отсутствие мужества.

Семья или долг? Я уже ставил перед собой такой вопрос и отвечал на него вполне однозначно, что выбираю долг. Ну а что делать, если сейчас этого долга уже выплачено или даже переплачено преизрядно? Понятно, что служа своему государству, сколько бы ты не отдавал сил, все равно отдашь еще больше.

Однако, поставленные задачи на первом этапе войны я выполнил и перевыполнил. Мне нужно было заблокировать Очаков? Так я разбил Вторую турецкую армию. Да, относительно Первой армии малочисленную, но, между тем, турки лишились чуть ли не пятидесяти тысяч своих войск. А это такое огромное подспорье для действий главнокомандующего Миниха, что теперь, когда я к нему спешно направлялся, чтобы лично отпроситься отправиться на побывку домой, был уверен, что он не откажет.

Не отказал бы и по средством извещения его через письмо. Но зачем плодить предпосылки для недоверия и ссоры? Тем более, что я не делал большого крюка. Задержка по времени составляла только день. Это много, я очень спешил. Но разум окончательно отключать не нужно. Фельдмаршал явно будет недовольным, если я его проигнорирую.

Более того, мне еще с Минихом завершать военную реформу. Сейчас Фермор ею занимается, но там, как в той поговорке про ежа, только про Виллима Фермора… Фермор — птица гордая, пока не пнешь, не полетит. Подзатыльника не дашь, работать будет, но с такой медлительностью, что лучше уже и не надо, лучше передать дела какому другому исполнителю.

А еще мой скорый рейд позволял уточнить диспозиции кочевников в степи. Я, в сопровождении роты кирасир, сразу батальона стрелков-драгунов и целой тысячи кочевников, в наглую пересекал степь от Хаджибея до Бендер. Выявили, что Буджацкая орда выжидает и стоит на трех стойбищах.

Информация очень ценная, позволяющая не сидеть без дела Алкалину и драгунам. Пусть, пока буджаки-татары не соединились в одно войско, бьют их частями. Странно все же… Будто бы орда выжидает, чья возьмет, чтобы присоединится к победителям.

Так что сейчас я выбрал семью. Лишь только не множил проблемы.

— Не кручинься, Александр Лукич, может быть, тебе обойдётся, — подбадривал меня Иван Тарасович Подобайлов, кода мы уже подъезжали к русскому лагерю.

Я взял его вместе с собой, первоначально предполагая, что он будет не лишней поддержкой при возможных переговорах с Елизаветой. Вот почему-то чувствую, что даже моя семейная трагедия связана, прежде всего, с властью.

Не могу объяснить, почему я пришёл к такому выводу, тем более, что каких-то существенных рациональных аргументов и доводов у меня нет. Может потому, что все переплетено, и я стал фигурой, когда любые события нужно связывать с политикой?

Между тем, что есть же чуйка? Она у каждого в той или иной степени развита. Я считаю, что это вполне нормальная работа мозга, когда сознание выдаёт тревогу, не улавливая мелочи, не успевая их анализировать, но на уровне подсознания уже есть выводы, что впереди опасность. Так что ничего мистического в этом я не вижу, просто специфика работы нашего мозга.

И вот чуйка выдавала мне именно такую картину, где моя любимая супруга лежит при смерти, хоронят моего мёртворождённого ребёнка, не дождавшись, когда я приеду. Но почему-то в этой ужасной трагедии должна быть замешана политика. И… нет, не верю, не хочу верить!

— Спасибо, Иван, — сказал я. — Может не все так плохо…

Удивительно, но Подобайлову удаётся влиять на меня, не давать раскиснуть, на что-то ещё надеяться, хотя на что — я даже не представляю. Если только не на то, что все, что принес в своем клюве вестовой — ложь. Может, несколько я к нему несправедлив, и у меня, действительно, есть ещё один друг?

Сейчас, когда пришло письмо с вестовым, что случились преждевременные роды и ребёнок родился мёртвым, что акушеры не смогли извлечь дитя, которое было обвито пуповиной, и что из-за этого, в том числе и душевно, сильно заболела Юлиана…

Ну как я мог оставаться на месте и продолжать воевать, когда такие события? Когда я нужен своей жене настолько, что вряд ли представится в жизни ещё тот момент, когда ей понадобится моя большая поддержка.

Правда, пока, а это следует признать, поддержка нужна мне. Сперва я проявил слабохарактерность — чуть не ушёл в запой, просто высушив практически штоф водки с горла. Не проняло, и я хотел эффект упрочить.

Вовремя спохватился. Потом я откровенно плакал. Вот никогда ещё такого не было в этой жизни, да и не припомню, чтобы, повзрослев, я рыдал в прошлой жизни. Но сейчас уделил этому процессу сразу часа три, и потом потихонечку поплакиваю, когда никто не видит.

В какой-то момент я почувствовал, что мне от этого становится хоть чуть-чуть, но легче. Так что воспринимаю свои тайные рыдания ничем иным, как психотерапией, вынужденной профилактикой, чтобы не сойти с ума.

— И всё равно, я не верю, что это произошло, — сказал я. — Я не верю в то, что доктор Шульц, что Густав, допустили бы такой исход, — неожиданно даже для себя я стал выкрикивать, с пониманием, что в этой истории всё-таки есть какая-то неправдоподобность.

Ведь когда я уезжал, настаивал на том, чтобы Шульц принимал роды, хотя в это время врачи-мужчины крайне редко становились акушерами, только лишь вынужденно. Для этого существовали повитухи.

Но всё, что я знал о родах, всё это не просто рассказал, но ещё и лично утвердил трёх повитух, которые должны были принимать роды у моей жены. Настаивал на том, чтобы Шульц принял не менее десяти рожениц для улучшения акушерского опыта. Рассказывал ему про то, что плод может располагаться и ножками вперёд, и обвиться пуповиной.

Рассказывал, но и сам доктор это всё знал. Так что должен был быть готовым даже, если на то потребуется, так и прокесарить. И такие операции с момента беременности моей жены и до моего отбытия на войну Шульц делал. Немного, но руку набил.

Это может показаться кощунственным, даже с элементами преступления, если бы не то, что подобные действия, прежде всего, направленные на дополнительное обучение моего, так сказать, семейного доктора, не привели к положительным результатам. Трёх рожениц благодаря кесареву сечению он спас.

— Но если этого не произошло, то зачем? — задавал закономерные вопросы Иван Тарасович.

В голову пришла мысль, что я всё-таки зря отправил лейб-гвардейца, принесшего вести вперёд себя с письмом. Может, стоило применить методы дознания? А еще и сказал ему, каким маршрутом двигаться буду. Странно, очень странно.

Но это сейчас приходят в голову здравые мысли. А тогда я был в таком состоянии, что с меня хоть веревки вить.

— А что ты мне скажешь, друг, достаточно ли довольна Елизавета Петровна своим положением? — спросил я.

Всё-таки нужно было ещё раньше проработать ту мысль, что против меня началась игра. Ну, под ураганом эмоций много ли мы запрашиваем логику, часто ли мы ищем рациональное зерно?

Подобайлов не сразу ответил. Некоторое время он размышлял. И, как мне показалось, не столько из-за того, что не знал, сообщать ли мне что-то важное о своей любовнице, сколько потому, что он, вероятнее всего, был далёк от интриг и вряд ли имел разговор с Лизой по поводу её удовлетворённости не совсем полноценно обладания престола Российской империи.

— Да, она словно бы тяготилась своим положением. Но я мыслил так, что Елизавета Петровна добилась всего того, о чём и не мечтала, и теперь просто разочаровалась, когда её мечты сбылись и более не о чем грезить, — выдал вполне интересный психологический расклад отношения престолоблюстительницы к своему положению.

Иван Подобайлов был малообразованным человеком. Читать, писать умел, на немецком языке вынужденно, но кое-как, зачастую коверкая слова, но изъяснялся. И всё. Французских книг не читал, о мудрых греках, может быть, только издали слышал, что такие были когда-то.

Пару раз он даже обращался ко мне, чтобы я помог подобрать красивые комплименты, способные понравиться Елизавете Петровне. Но что не отнять у этого человека, как и у многих, даже тех, которых можно было бы считать дремучими неучами, — они обладали жизненной мудростью, пытливым и не зашоренным умом, использовали собственные наблюдения.

Всего лишь за два дня мы добрались до Бендер. Неимоверно огромное количество войск, как наших, русских, так и турецких, сконцентрировались на относительно небольшом клочке земли.

Турки, с опорой на крепость в Бендерах, обустраивали свои позиции и готовились к затяжному противостоянию. Русский лагерь, точнее соединённые в единую систему ряд русских лагерей, также были уже обнесены рвами, частично частоколами, валами.

Прорвать оборону, будь то турецкую или русскую, будет крайне тяжело для тех, кто решится наступать. И в этом положении дел Миних должен быть мне более, чем благодарен, так как я своими действиями явно побуждаю противника активнее воевать. Далеко не факт, что время играет на пользу османам. Скорее наоборот.

Ведь сейчас коммуникации турок частью перерезаны моим корпусом. Это еще стоит вспомнить, что захвачено такое большое количество припасов, что, не в сию минуту, но через несколько недель турки могут начать и голодать. И это несмотря на то, что они не находятся в полной осаде.

Ресурсы Османской империи не безграничны. И они лишились немалой кормовой базы, когда Крым перешел к России. Они лишились одной огромной армии, что была разбита под Перекопом. Так что наши враги должны сейчас выгребать припасы отовсюду. Скорее всего, додумаются до какого-нибудь дополнительного налога.

И это нам на руку. Взвоют болгары, валахи, сербы. Именно по мере притеснения и растет сопротивление. А у нас вооружения скопилось очень много, еще с Крымской компании. Можем и подкинуть борцам за национальное освобождение. Можем и нужно уже думать, как это осуществлять.

Русская система обороны словно бы обволакивала Бендеры и находящийся там большой гарнизон, как и остальные турецкие силы. Русские войска стояли полукольцом относительно турок. И кольцо это обязательно захлопнулось бы, если бы османы не привели под Бендеры просто огромную армию, численно, как мне показалось, значительно превосходящую нашу, русскую.

Миних под Бендерами оперировал порядка семьюдесятью тысячами. Турок было явно больше ста тысяч. Соотношение, на самом деле, я бы даже сказал, в пользу русской армии. Уверен, что насыщение артиллерией, подразделениями современного строя, тактика и выучка русских солдат намного выше, чем это есть у турок.

А ещё удалось добиться весьма сносного снабжения. И в этом несколько и я помог. В Киеве, Харькове, в Полтаве… Везде на юге Малороссии были сделаны большие запасы еды, пороха, боеприпасов, даже коней. Это так животворят реальные, а не обещанные, деньги. Если есть порядок с оплатой, то найдутся те, кто захочет заработать. Я платил деньгами Фонда, но был уверен, что все верну, как только до армии дойдут обещанные суммы, выделенные на войну.

Может быть, впервые за последнее время, как бы не за столетие, но Россия была готова к затяжной войне, не менее, чем на пару лет. Подобного о турках сказать я не берусь. Хотя и не стоит недооценивать Османскую империю. Им есть еще куда затягивать пояса и продолжать драться.

— Ваше высокопревосходительство, я прибыл к вам. С надеждой и верой уповаю на то, что вы дозволите мне отлучиться в Петербург, — стоял я по стойке «смирно» в шатре русского главнокомандующего.

Когда мы прибыли, Миних принял меня незамедлительно. Причём я видел, что русская армия сейчас готовится к более активным действиям. И у командующего явно хватает забот.

Христофор Антонович подошёл ко мне… Удивительно, но этот саксонец повёл себя так, будто бы рождён и воспитан на Руси. Эмоционально, поддаваясь порыву. Он обнял меня и троекратно поцеловал. А потом тут же предложил выпить.

— Знайте, Александр Лукич, теперь я вас начинаю считать посланником Бога, ангелом-хранителем России. Если посмотреть, сколько вы уже сделали на бранном поле, то мне стоило бы требовать, чтобы вас назначили фельдмаршалом, — признавался Миних.

Командующий говорил, а я все пытался уличить паузу и сообщить, зачем я прибыл в ставку первой русской Южной армии. Сейчас эта похвала в меньшей степени меня радовала. Не так, как могла бы, но все же благодатно стелилась на мою душу. Тревожную душу.

— Вы явно приехали не за тем, чтобы я вам признавался. И уж точно не за наградой. Даже мне, главнокомандующему всеми русскими войсками, сложно придумать, чем вас можно наградить, учитывая, что вы уже и так кавалер новых русских орденов, — сказал Миних, отстраняясь от меня.

— Дозвольте, ваше высокопревосходительство, отбыть в Петербург. Позвольте сделать это, под какое ваше поручение, или же собственноручно доставить реляции о русских победах, — сказал я.

— Что случилось? Это по вашей линии, как головы Тайной канцелярии розыскных дел? — Миних подобрался. — Знайте, что существующее положение дел с престолом меня более чем устраивает. Но если кто-то будет его менять, есть вероятность, что я вступлюсь за порядок. Даже если это будете вы.

— Я никогда не сомневался в вашей честности, граф, возможно, имеет место и политическая интрига. Но, прежде всего, вам, как человеку, которого считаю своим наставником, доверюсь и не буду прикрываться службой. По большей части Петербург мне нужен по личным вопросам, — сказал я, извлекая из внутреннего кармана письмо, где были тяжёлые свинцовые буквы, сливающиеся в чугунные слова и выражения.

Миних бегло прочитал, что написано в письме, посмотрел на меня каким-то другим взглядом. Осуждающим, что ли…

— Я понимаю, Александр Лукич, что вы любите свою семью. Поверьте, и я семьянин, и если бы что-то случилось, не дай бог, с моими родственниками, то сильно переживал бы. Но сейчас — воюем за Россию, волей судьбы частью которой и я стал. Сейчас мне нужно, чтобы Хаджибей, так лихо и героически взятый вами, оставался русским городом. Чтобы вы расширяли активность действий отрядов кочевников, которые обязаны уничтожать любые обозы турок… — фельдмаршал покачал головой. — Вы же сами об этом знаете: для того и наскоком взяли крепость и захватили многие турецкие припасы.

Я стоял по струнке, будучи готовым к тому, что начну возражать Христофору Антоновичу. Как бы ни хотелось с ним иметь дружеские отношения, но если я решил ехать в Петербург, и если сейчас меня нисколько не коробит чувство долга, напротив, оно словно бы переместилось из Новороссии в Петербург, то я должен ехать.

— Три недели, Александр Лукич. Лишь только три недели. И на время вашего отсутствия назначу командующим корпусом генерал-майора Лесли. Вы с ним уже хорошо знакомы, но я не потерплю от вас возражений. И хотелось бы ещё высказать вам о том, что вы зря привечаете у себя генерал-майора Бисмарка. Он кажется мне бездарем и только человеком Бирона, но никак не военным, — жёстко говорил Миних.

А вот сейчас он выглядел именно таким, каким его знают многие, в том числе и я. Если бы этому волевому человеку, да ещё и тому, для кого слово «честь» не является всего лишь набором звуков, да немного хитрости, изворотливости, убрать эту прямолинейность… Несомненно, из Христофора Антоновича получился бы такой государственный деятель, такой интриган, что он бы утёр нос даже самому Андрею Ивановичу Остерману.

Вот… Вспомнил черта всуе. И даже как-то кольнуло в сознание. Впрочем, кроме Остермана в России сейчас интриговать особо и некому. Бирон должен быть счастлив тем положением дел, которое у него сейчас сохраняется, князь Черкасский или Головкин ещё не вошли в ту силу, когда они могут помышлять о каких-то интригах. Так что да, та единственная сила, которая может что-то противопоставлять существующему положению дел, — это Андрей Иванович Остерман.

Если так, то очень зря. Ведь я шёл на большой компромисс с ним. Если бы не я, то вряд ли Елизавета Петровна и вовсе приблизила бы этого человека к власти и захотела видеть его рядом с собой. Уж точно не видать Андрею Ивановичу, как своих ушей, должности канцлера.

— И между тем, Александр, я тебе даю три недели, и ты за это время решишь все свои вопросы. Поверь, я тебе очень сочувствую, если всё же это случилось. Но что-то мне подсказывает… Ведь не так давно ты покинул Петербург, и теперь случилось вот это… Письмо прислал человек, которому ты доверяешь? — удивительно точно и дельно подмечал фельдмаршал.

Вот что значит, когда человек не во власти эмоций, когда он может рационально мыслить и, напротив, искать в любой проблеме, кому выгодно её создавать, а не лишь принимать ситуацию как сложившуюся.

— Христофор Антонович, у меня тоже закрадываются такие мысли. И это ещё одна причина, по которой мне нужно не просто спешить в Петербург, но лететь, меняя коней на всех почтовых станциях, — сказал я.

— Всё верно. Но, как вы уже успели услышать, я вас отпускаю. Но не более трёх недель. А в дальнейшем мне нужна будет ваша помощь. Вряд ли в ближайшее время мы или турки решимся на генеральное сражение, — сказал командующий.

— Решили устроить стояние на Угре? — спросил я, зная, что в последнее время Миних интересуется русской историей и должен знать о таком эпизоде, когда русские и ордынские армии стояли друг напротив друга в течение небольшого времени, и тогда ордынцы проиграли.

— Время нынче работает исключительно на нашу победу. И в том немалая заслуга и ваша. Турки будут вынуждены заниматься охраной своих коммуникаций, выделяя часть сил из армии. Ну а если они этого не сделают, то скоро у них начнётся голод. Так что мы будем стоять, надеяться, что турки пойдут в скором времени в атаку. Для того и укрепляемся, — выдал мне расклады Миних.

Не могу судить о том, насколько этот человек был в иной реальности рациональным и насколько он, как сейчас кажется, не гнался за победами и громкими словами. В любом случае сейчас, по сути, он бездействует. Найдутся те идиоты, которые назовут Миниха трусом.

Но фельдмаршал ведёт себя исключительно рационально. Для него, особенно человека с инженерным складом ума, одним из важнейших приоритетов в любой войне являются оборонительные укрепления и инженерные конструкции. С опорой на них и готов воевать Миних.

В тот же день, отправив почти всё своё сопровождение обратно в Одессу, лишь только со взводом Кашина и с Подобайловым, я устремился в Петербург.

Ещё раньше, не заходя в русский лагерь под Бендерами, трое моих человек отправились вперёд. Их задачей было предупредить и организовать почтовые станции на пути нашего следования таким образом, чтобы мы всегда имели возможность взять свежих лошадей.

Конечно, я предполагал, что мы будем ночевать на станциях или в городах, но по моим расчётам делать это будем исключительно через день. Измотаемся вусмерть, но дней за семь должны добраться до Петербурга.

А там… Ну если все же кто-то решился… Не пора ли пустить кровь? Нынешние медики говорят, что это весьма полезная для организма процедура. К моему великому сожалению, иногда, как видно, и большому организму под названием «Россия» такая процедура только на пользу.

✅ Громкая новинка от Рафаэля Дамирова в жанре ФЭНТЕЗИ!

✅ Трибуны забиты до отказа. Имперцы ждут, что «северный дикарь» умрёт под их рев. Мне уже назначили смерть. Так думали они. Но всё пошло иначе, когда «варвар» вышел на арену.

Глава 13

Можно ли простить своих врагов? Бог простит! Наша задача организовать им встречу.

Елизавета Петровна нервничала. После того разговора с Остерманом, пусть больше вопрос о государственном перевороте и не подымался, престолоблюстительница была сама не своя. Дочь Петра Великого много думала о том: не потеряет ли она то, что уже имеет, в погоне за тем, чего может и не заполучить.

Ведь не все так плохо. Она назначает людей на должности, она распоряжается финансами империи и уже готовит большой бал. Ей кланяются и ее взгляда боятся. А после того, как начнется череда балов, и вовсе петербургское дворянство полюбит всем сердцем свою правительницу. Елизавета только ждет реляций с войны, чтобы был повод собрать придворных, знатных дворян, и отпраздновать победы. А так и деньги на большое мероприятие подготовлены, и салюты с фейерверками ждут своего часа и собраны.

А еще… Ведь ее правление только начинается. Можно себя показать хорошей правительницей, и тогда общество будет на ее стороне. Более того… Шестнадцать лет предстоит Елизавете Петровне править и оставаться престолоблюстительницей. И к тому моменту, как войдет в совершеннолетие Иван Антонович многое измениться. Дожить бы вовсе.

Так зачем все это? Из-за мести к Норову, отвергшему ее? Отвечать на эти вопросы Елизавета Петровна не собиралась. Она и вовсе собиралась отказаться от разговора с Остерманом, мол, не было такого, старик надумал себе что-то.

И ведь ранее Лиза ненавидела Андрея Ивановича, который немало критики, порой и откровенной грязи, выдал в отношении дочери Петра. Так что Елизавета и своей красивой бровью не поведет, когда будет отстраняться от канцлера.

— Мавра, пришел ли твой жених с братом своим? — спросила Елизавета, красуясь обнаженной перед большим зеркалом, в золотой оправе, украшенной по углам сапфирами.

— Пришел, Лиза. Но ты не могла бы… — замялась Мавра Егорьевна.

Елизавета обернулась и посмотрела на смущающуюся свою подругу.

— Что? Одеться? — рассмеялась Лиза. — Да не нужен мне твой дружочек-кружочек. Разве же ты не знаешь, какие мужи мне по нраву?

— Давай рубаху. Уж нагой точно привечать не стану. Но и одеваться не желаю. Все мужи теряются в разговоре со мной, когда узрят красоты мои. Мне то на пользу великую. Так я с ними говорю с высока, как и должно императри… престолоблюстительнице, — сказала Елизавета.

Уже через десять минут два чиновника, два брата, стояли согнувшись в поклоне. Они успели впечатлиться видом лишь чуть просвечивающейся сорочки. Но ангел, какой могла показаться Елизавета, как только выслушала с чем пришли Шуваловы, когда все же смогла взять себя в руки не показать волнения и тревоги, продолжила аудиенцию нападением, а не защитой.

— Вы поставлены по прошению генерал-лейтенанта Александра Лукича Норова товарищем Тайной канцелярии розыскных дел. Могу предположить, что он ошибся в вас, — отчитывала Александра Ивановича Шувалова престолоблюстительница Елизавета Петровна.

Два брата были одновременно на аудиенции у Её Великого Высочества. И несмотря на то, что государыня отчитывала одного брата, а на второго практически даже не обращала внимания, было очевидно, что Елизавета больше озабочена мнением Петра Ивановича, своего давнего соратника и друга. А теперь еще Шувалов стал и важным человеком. Это же он изыскивает немалые средства из государственной казны, чтобы Елизавета начинала блистать на троне, строить дворцы, завозить музыкантов и театры.

Елизавета Петровна прекрасно была осведомлена о том, что Пётр Иванович Шувалов в неё безнадёжно влюблён. Ну и о том, что старший из братьев имеет подавляющее влияние на младшего брата. Так что Елизавета решила при том, чтобы отчитывать и откровенно обвинять в халатности Александра Ивановича Шувалова, хвалить и взывать о помощи к Петру Ивановичу.

— И следственных действий не надо, чтобы понять — это был поджог. И нынче Андрей Иванович Остерман после отравления дымом пребывает в болезненном состоянии. Кто мог поджечь дом канцлера Российской империи, где хранятся многие документы? — продолжала давить на присутствующих мужей Елизавета Петровна, но казалось, что только на Александра.

Еще имя у него было такое… Неприятное для Лизы.

И все же она боялась. Настолько, что готова была совершить какой-нибудь очень смелый поступок. Так бывает, когда трус сильно стесняется своих малодушных эмоций и стремится сделать что-нибудь такое, чтобы обязательно скрыть свою трусость. И зачастую это настолько безрассудные поступки, что из труса человек превращается в глупца.

Елизавета была готова на поступок. Но она растерялась и не понимала, а что именно решительного и неожиданного для всех ей сделать. Ответы она хотела найти в нынешней беседе.

— Александр Иванович, — уже более спокойным тоном обратилась Елизавета Петровна к заместителю главы Тайной канцелярии розыскных дел, — насколько вы владеете обстановкой в своём ведомстве?

Александр Иванович, и без того волнующийся на высокой аудиенции, то и дело посматривающий на чуть просвечивающиеся телеса Елизаветы Петровны и сглатывающий слюну, далеко не сразу нашёлся, что ответить.

— Я только начинаю вникать в дела, Ваше Великое Высочество, — вынужден был признаться младший Шувалов.

Ему очень хотелось перед этой женщиной выглядеть более героическим и мужественным. Именно сейчас, хотя до этого Елизавета Петровна, не сказать, чтобы дурманила голову Александру Ивановичу, у него появилось острое желание помочь государыне, служить ей и умереть за неё.

По сути, когда Елизавета Петровна предстаёт в таком полуобнажённом виде, давая возможность мужчине дофантазировать, когда она тщательно подбирает ночные сорочки по мере их просвечиваемости, она продаёт себя и не так чтобы сильно отличается от продажных девок. Ну если только не высочайшим своим статусом и не тем, что каждого допускает к своему телу.

Впрочем, могло показаться, что каждого. Елизавета недавно и вдруг вспомнила о своей одной из первого десятка увлечённостей и не так давно пригласила Батурина в свою кровать. Она ждет, когда доставят с Камчатки ее первую любовь, правда не первого любовника, Шубина. Когда-то Анна Иоанновна сослала того, небезосновательно опасаясь, что Лиза с этим гвардейцем готовила переворот.

Ну а что? Сколько же можно ждать возвращения Ивана Тарасовича Подобайлова? Впрочем, Елизавета разочаровалась. Всё-таки Иван был на уверенном втором месте в иерархии умелых любовников Елизаветы.

— Значит, опять Норов… Только он и контролирует Тайную канцелярию и смог бы предоставить мне хоть какие-то сведения о том, кто же покушался на канцлера. Но это, поджечь канцлера, не могут быть ваши люди из Тайной канцелярии? — спросила Елизавета.

— Никак нет, Ваше Великое Высочество, — не задумываясь, отчеканил Александр Шувалов.

Ещё не хватало, чтобы он признался в том, что абсолютно не контролирует своих сотрудников. Да и преступление это таково, что и сам может пойти на плаху.

— Пётр Иванович, а вы для чего так настойчиво стучались в мои двери? Просили аудиенцию, в том числе и через Марфу Егорьевну? Разве же дело касается вас? Это только недосмотр Тайной канцелярии, — спросила Елизавета, поворачиваясь к старшему Шувалову.

И сделала это так, чтобы обязательно её груди заколыхались. Подобные манёвры Елизавета делала уже неосознанно, выработав за долгие годы своего непростого существования при дворе ряд тактических приёмов, используя тот арсенал женского оружия, который был доступен Елизавете.

Пётр сглотнул слюну. Но при этом абсолютного эффекта, как это было раньше, Елизавета не добилась. Отчего она растерялась и даже не знала, как вести себя дальше. Ведь была готова разговаривать исключительно с человеком, у которого подавлена воля.

— Ваше Великое Высочество, — начал говорить Пётр Иванович, всё же слегка отвернув взгляд, чтобы не растеряться при виде таких красот, на которые он и сейчас облизывается, как кот на сметану, но которые не абсолютно уничтожили его возможность здраво мыслить.

Получив большие чины и очень прочное место в правительстве, Пётр Иванович Шувалов стал ценить это. Тем более, что немало его жизненных сил уходило на то, чтобы продвигать многие прогрессивные идеи. Слепое вожделение тела государыни уступало место возросшему самолюбию. Пётр Иванович хотел прослыть реформатором и тем человеком, который принесёт в этот мир прогресс и процветание.

— Ваше Великое Высочество, — после продолжительной паузы, в ходе которой Пётр Иванович всё-таки решался начать сложный разговор, повторил Шувалов. — О вашем сговоре с Андреем Ивановичем Остерманом стало известно.

Елизавета не повела и бровью. И пусть внутри неё сейчас бушевал ураган, она лишь одёрнула сорочку, пряча под неё начинающие подрагивать коленки.

— Я не понимаю, о чём вы, Пётр Иванович, сейчас говорите, — пошла «в несознанку» государыня.

— Елизавета Петровна, я так предполагаю, что не только мы об этом знаем. Некий человек услышал ваш разговор с канцлером, — несмело говорил Пётр Шувалов.

— Да как он смеет? Как смеете вы, господа, подслушивать и подсматривать за мной? Напомнить ли вам, что я имею все возможности, чтобы отправить вас на плаху? — взбеленилось престолоблюстительница.

Оба брата поникли головой. Всё они прекрасно понимали, в том числе и то, что Елизавета не пошлёт никого на казнь. Но немногим меньшим наказанием будет то, что она отстранит от себя братьев Шуваловых.

Неожиданно и для себя, и для приглашённых чиновников Елизавета резко успокоилась.

Без лишних подробностей Александр Иванович рассказал. Естественно умолчав о том, что тот слухач, что подслушал разговор Елизаветы и канцлера, был им убит и что тело не нашли. Не нашли, но намеки, да и логические умозаключения на счет того, как это могло случиться, были. Это люди Норова.

Ведь, кроме того разговора с Андреем Ивановичем Остерманом, она больше канцлера и не видела, и не слышала. Но при этом прекрасно догадывалась, что он начал действовать. Так что Лиза просто ждала результата, продумывая стратегию на тот случай, если Остерману всё-таки не удастся ликвидировать Норова. Ждала и неоднократно плакала, так как влюбленная женщина, обитавшая внутри Елизаветы, в крайней степени протестовала против того, чтобы Александра Лукича лишали жизни. Но императрица, которая стремилась вырваться наружу, требовала решительных действий.

— Петруша, что ты предлагаешь? — ласковым елейным голоском спросила Елизавета. — Я ведь знаю тебя, Пётр Иванович, у тебя всегда есть какие-то идеи и проекты.

Петр покраснел, но не стушевался полностью, дар речи не потерял.

— Посредством Тайной канцелярии розыскных дел необходимо арестовать Андрея Ивановича Остермана. Его нужно обвинить в государственной измене… Только так, государыня, — сказал Пётр Иванович Шувалов.

Подобное предложение не вызвало ни толики протеста внутри Елизаветы-женщины. А вот Елизавета-императрица задумалась. Не все так однозначно: пойти на поводу старых обид и все-таки наказать Остермана, или нет, а воспользоваться им, и свернуть голову наглецу после. Но престолоблюстительница уже нашла на кого делать ставки.

— Так действуйте, господа, — с улыбкой, разведя руки в стороны, сказала Елизавета Петровна.

А не знали они того, что у Елизаветы Петровны состоялся уже разговор с Алексеем Петровичем Бестужевым. И этот разговор престолоблюстительнице понравился намного больше, чем с Остерманом.

Находясь уже достаточно долгое время при дворе и занимая немалые позиции, Бестужев, всё-таки не ворвавшийся в элиту русского правящего класса, он был похож на Елизавету Петровну… Нет, он не имел большую грудь или красивые золотистые волосы. Отнюдь, Алексей Петрович выглядел хоть и привлекательно, но явным стариком и абсолютно не интересовал Елизавету как мужчина. Впрочем, если бы он имел грудь и женские волосы, то Елизавету он бы не интересовал бы ещё в большей степени.

А вот размышления и ум этого человека Лизе понравились. Алексей Петрович сумел убедить Елизавету Петровну, что Остерману нужно дать возможность ликвидировать Норова, но сделать так, чтобы в этом не прослеживался след и влияние Елизаветы Петровны.

Не будет Норова — дорога к полноценному трону у Елизаветы открыта. Но если оставлять Остермана при дворе, то тогда Елизавета может получить не власть, а полный и тотальный контроль от канцлера. И тогда ситуация может стать только хуже, чем она есть сейчас.

Елизавета решила обязательно сегодня всю вторую половину дня посвятить тому, что будет молить Бога. Ведь такое совпадение без божественного вмешательства было просто невозможно. Этот пожар… болезнь и слабость канцлера. При том, что он уже отправил кого-то решить вопрос с Норовым.

Были у Лизы в союзниках и те, кто открыто выступит против Остермана, но при этом она не должна была показывать своей инициативы. Даже болезненный канцлер — это человек серьёзный, и у него всегда могут быть дополнительные ходы в любой игре.

— Правильно ли я понял, Ваше Великое Высочество, что я могу арестовать Остермана, подвергнуть его допросу… — начал говорить Александр Иванович Шувалов, но был перебит Елизаветой Петровной.

— Вы всё правильно поняли, но не ждите от меня каких-то уточнений. Вы — государственный муж, вы — мой подданный, поэтому будьте благоразумны, но слушайте то, что вам говорит ваша правительница, — нагнала тумана Елизавета.

Лучше знавший Елизавету Петровну Пётр дёрнул за камзол своего брата. Ему было все предельно ясно.

Уже скоро они поклонились престолоблюстительнице и покинули её спальню. Выйдя, Пётр Иванович по-мужицки вытер рукавом пот со лба. Как же ему всё-таки сложно разговаривать с Елизаветой Петровной, особенно когда она его принимает в таком виде.

— Жениться. Нужно ускорить свадьбу, — сказал Пётр Иванович, решив сразу после того, как они с братом определятся по дальнейшему ходу событий, отправиться к Мавре Егоровне.

Тем более, что далеко ходить не надо, она здесь. Пётр Иванович решил, что пора бы немного и помять телеса своей будущей жены и первейшей подруги престолоблюстительницы.

— Мне арестовывать Остермана? — испуганно спросил у своего старшего брата Александр Иванович.

— Да. И в наших интересах, чтобы он как можно быстрее сказал, что именно он придумал в отношении Норова. С Александром Лукичом ничего не должно случиться, — резко сказал Пётр. — Он — то благо для Российской империи, которого заменить будет неким и нечем.

— Как скажешь, брат, — сказал Александр Иванович.

И всё-таки он был не готов к таким бурным событиям и к тому, что придётся решать вопрос с, казалось, всесильным канцлером. А тут ещё и Фролов уехал, прикрывшись какими-то нелепицами. Впрочем, Фролов оставил своих людей, которые арестуют любого и сделают то, что попросит Александр Иванович. Тем более, что здесь ещё был и Степан, который будет только рад аресту канцлера.

И по всему выходило, что в выигрыше остаётся Елизавета Петровна, которая только и делает, что зачастую неистово молится Господу Богу. Словно какая-то сверхсила охраняет её.

Не дала эта сила полностью опуститься Лизе или быть уничтоженной во время продолжительной опалы. Поставило же Провидение Елизавету во главе Русского государства. И сейчас бережёт, предоставляя не столько ума, сколько какой-то женской интуиции. Обыграть Остермана можно было только глупостью и божественным провидением, ну и женской нелогичностью поведения.

Я летел домой. Изнурённый, донельзя уставший, но я стремился как можно быстрее попасть в Петербург. В какой-то момент даже подумал о том, что готов пересечь часть Речи Посполитой, чтобы быстрее добраться до столицы Российской империи. Через Литву было напрямик.

Однако, вопреки расхожему мнению, плохие дороги не только в России, но в Литве в наличии. Кроме того, пусть в бывшем Великом княжестве Литовском и было большое количество местечек и городов, где можно было отдохнуть, но там не было ямских станций. Никакой возможности не представлялось, чтобы быстро сменить коней и дальше отправиться в путь.

Так что быстрее всё-таки было ехать через Брянск на Смоленск и дальше на север, к Петербургу.

Но передвигался я не бездумно. Подозрения о том, что меня играют, все больше укоренялись в голове. Они и логичны, а еще позволяли не верить в трагедию, о которой мне сообщили. Поэтому, как на войне, не теряли бдительность. Впереди ехали мои посыльные, которые готовили места отдыха и лошадей, далее следовали люди Кашина. В их задачи было выявление чего-то, выходящего за рамки.

— Ваше превосходительство, замечены подозрительные люди, которые едут чуть впереди нас. Лихие они, но благородные, — сообщил мне Иван Кашин, когда мы подъезжали к Воронежу.

Ворон ворону глаз не выколет. А ещё лучше — охотник на шпионов — это всегда действующий или бывший шпион. Так что прислушаться к мнению Ивана Кашина стоило. Он-то уже прочно встает на стезю шпионажа. И в Гольштинии отработал без провалов.

— По повадкам, по тому, что они движутся ровно на одну версту впереди нас. Если так выходит, что уходят вперёд, то останавливаются. Если мы их нагоняем, то они ускоряются, — привёл резонные доводы Иван Кашин.

— Это очень радостная новость, — сказал я, искренне расплываясь в улыбке.

— Простите, Александр Лукич, не понял. В чём же радость, если нас сопровождают и наверняка готовят по пути следования засаду? — недоумённо спрашивал Кашин.

— Осведомлен — вооружен! А еще есть больше надежд на то, что с Юлианой Магнусовной всё хорошо и не случилось никакой трагедии, — сказал я, а вот Кашин промолчал.

Наверняка мои слова сейчас прозвучали так, что я лелею пустые надежды на уже случившееся. Но я теперь не считал это пустыми надеждами. Я ведь думал раньше, предполагал, что как только я покину Петербург, может начаться какая-то интрига.

Так почему бы она в текущем времени и не происходила?

— Что будем делать, Александр Лукич? — спрашивал Кашин, обращаясь ко мне по имени-отчеству, как нередко делал, когда мы находились наедине.

— Вот не можете вы без необычностей своих. Кто же в засаду идёт? Давайте я проскочу вперёд, возьму этих людишек, поспрошаю их как следует с ножичком в руках… Разве же не это разумно? — явно заговаривался Кашин.

— Поручик Кашин, а не забыли ли вы о порядке обращения к старшему в чине? — дёрнул я своего друга.

Сложно найти ту грань, где есть дружба, где есть служба. Но несмотря на это я всё равно продолжаю считать его своим другом. Вот только дружба в этом времени несколько иная. Редко встретишь такие отношения, которые были бы открытыми и шутливыми, как можно между друзьями в будущем. Огромное количество условностей в общении.

— Виноват, ваше превосходительство, — отчеканил Кашин, вставая по стойке «смирно».

— Иван, я бы хотел попробовать завербовать кого-то из этих людей. Помнишь, рассказывал тебе о рыбках таких, которые лежат на дне, начинают вокруг себя баламутить воду, поднимая пыль, а потом, когда мальки вылезают, эти рыбки начинают их пожирать. Вот и я хочу что-то подобное сделать. Пускай вся нечисть выйдет из болот, чтобы я её убил. А потому другие должны знать, что им все удалось.

— Да, командир, задача… Живьём брать-то гораздо сложнее, чем подстрелить, — сокрушался Кашин.

— Так что пока идём впереди, но уже сейчас в срочном порядке пошли одного человека вперёд нас, в Петербург, но так, чтобы наши преследователи этого не заметили. Пускай передаст — я сейчас напишу — письмо моей супруге, а также скажет Фролову и Степану о том, что я жив, но об этом рассказывать никому не надо, — говорил я, принимая родившийся у меня в голове план к исполнению.

Хотелось навести в Петербурге порядок раз и навсегда, чтобы уже после этого не отвлекаться на змеиное кубло, а заниматься теми делами, которыми и должно.

Побеждать в войне нужно. Создавать экономический потенциал для будущего России. Заниматься производствами. А если только и делать, что раз в год уничтожать новый заговор, так ни сил, ни возможностей не напасёшься, чтобы заниматься поистине нужными для России делами.

Глава 14

Малыш скоро придет в этот мир. Но вначале, давайте поспим. Когда еще получится?

Я стоял на пороге, по внешнему виду так и приличного трактира. Видал и куда как хуже. Стоял и ждал приглашения. Нет, конечно же, здесь не было столь значимой персоны, ждать аудиенцию у которой мне приходилось бы. И к губернатору зашел бы не чинясь. Я ждал, когда внутри закончится «боевик», повяжут тех, кто остался живым, скроют тела тех, кому повезло меньше.

Хотя это еще бабушка надвое сказала, кому именно повезло: тому, кто остался в живых, или тому, кто уже в аду с чертями переговоры ведет. Я был настроен жестко, даже жестоко. Курьер. Та скотина, которая мне сообщила о трагедии в моей семье, эта тварь была среди бандитов.

Они ждали меня в трактире, в единственном из трех воронежских, которые были открыты. Вот так незамысловато мне предлагалось ночевать там, где уже была готова засада. Чтобы ненароком я не удумал уйти в иное место. Но всем по грехам их воздастся!

Покосившаяся от недавних боевых действий дверь заскрипела, на крыльцо вышел Иван Кашин. Выглядел мой дружище побитой собакой. Но не той, что плешивая и лишайная, которую шпыняет каждый. Нет, это был суровый волкодав, выдержавший схватку не менее, чем с пятью волками. Вышедший из нее победителем, вот таким.

— Всё готово, ваше превосходительство, можете заходить. Все обезврежены, некоторые навечно, — отрапортовал мне Кашин.

— Приказываю тебе, Иван, вернуться к тренировкам. Побитой собакой выглядишь, — сказал я Кашину и нахмурился. — Мне уже доложили, что у тебя двое безвозвратных и пятеро раненых. Ты и сам… Это недостаток занятий и тренировок! Фролов тебя уже перескакал! Давай! Ты же лучшим был!

Именно Кашин руководил захватом всех подозрительных лиц. И не зря они были подозрительными. Там и поведение могло показаться странным, и то, что группа между собой разговаривала на немецком языке. Излишне много оружия было у них. Постоянно кутались в темные плащи, как только встречали офицеров, которых тут было немалое число.

Все же Воронеж становится частью военной логистики в этой войне. И через него идут грузы из Москвы, из других северных русских городов. И еще немало можно перечислить признаков, указывающих на то, что эти люди более чем подозрительные.

Вот сыграли бы роли… Мужиков там, крестьян, мещан-ремесленников, или переоделись бы в мундиры офицеров, так и меньше привлекали бы внимание. Но нет, честь или еще что-то там, но мешает сделать свою работу полноценно. Ну и слава Богу. В ином случае у них был бы шанс подловить и убить меня.

Двенадцать человек оказали сопротивление. Причём такое, в духе низкопробных вестернов про Дикий Запад. Тут и слова по типу: «Сдавайтесь, или мы вынуждены… Упокоим всех…». И выстрелы в говорящего, в Кашина, но промахнулись, а он с двух рук давай палить из револьверов.

Еще крики, проклятия, и на русском, и на немецком языках. Дым, не видно ни зги, ломающаяся мебель, из окна в какой-то момент показывается морда-лицо, и явно не наше. Тут уже стоящий рядом со мной Подобайлов прикладывается своим кулачищем по «торчку». В смысле, по торчащему из окна.

Вот ей-богу, как фильм посмотрел. Жаль, конечно, что среди убитых и раненых мои же бойцы, так что шутить о бое больше не хочется.

— Так понял ты насчет возобновить занятия? — настаивал я, несмотря на то, что было откровенно жалко Кашина.

Впрочем, когда солдат вызывает жалость, то стоило бы задуматься, почему. Уверен, что Фролов сработал бы лучше.

— Есть возобновить тренировки! Прошу простить, ваше превосходительство, — Кашин явно был в растерянности.

Он безвозвратно потерял двоих человек. Это была та самая команда, с которой практически начинался путь его возвышения при моей персоне. Лучшие бойцы, которых могла выставить Российская империя. Лучшие, но, как и их командир, почивали на лаврах осознания собственного превосходства. Как там у игроманов из будущего? «Не спи! Пока ты спишь, враг качается». Вот примерно так и в жизни происходит.

— Ладно, Иван. Просто всегда нужно знать, что может появиться такой враг, что и умения могут не сработать, — сказал я. — Матерых волков вы положили.

Я не знал, где Остерман набирал этих бойцов, которые должны были меня убить. Но по местным меркам они были суперпрофессионалами — немногим уступали тем же волкодавам Фролова. А с некоторыми из людей Фролова я бы и сам не хотел встречаться на узкой дорожке.

Да и мой выбор был не в пользу того, чтобы стать лучшим диверсантом. Для этого нужно намного больше тренироваться и быть постоянно в системе подготовки. У меня другие задачи. Одна из которых — создать условия для того, чтобы в русской армии и в Тайной канцелярии были бойцы, чьи навыки и умения оказались выше, чем у противника.

— М-да… — многозначительно произнёс я, оглядывая трактир.

Легче было «подбить», что здесь сохранилось, чем то, что не разломано и не разбито. А ведь заведение было не из худших. Еще не до конца выветрился запах сожженного пороха. Были и другие неприятные ароматы. Это запахи смерти, когда и кровь запекшаяся, и нередко, когда люди… Ну не будем об этом думать и говорить. Война — это точно не то, как показывали в кино, или как геройски писали

— Хозяину трактира дайте триста рублей, — бросил я за спину, будучи уверенным, что исполнитель моего приказа найдётся. — Ну а теперь, Иван, показывай тех троих, которых удалось взять живыми.

Прихрамывая на правую ногу, баюкая левую руку, глядя лишь одним не до конца заплывшим глазом, тяжело дыша — скорее всего, из‑за помятых рёбер, — Кашин направился вперёд. А всё из-за того, что в живых оставлять нужно было хоть кого-то. А так, и пристрелил бы Иван из револьверов бандитов, да и дело с концом, и не пострадал бы в так рукопашной схватке.

В одной из комнат трактира, мордой в пол, лежали трое. Одеты неброско, но я уже научился различать качество парчи и других тканей, уровень мастерства сапожника, который такие шикарные сапоги выделывает. Так что одеты они были дорого, но неброско. И подготовка была явно хорошая. По крайней мере, без лишнего веса, что в этом времени отчего-то считалось моветоном. Нужно будет вводить другую моду, на здоровые тела.

Но приказ выполнил не он — побитый, но неуниженный Иван Тарасович Подобайлов поспешил словно бы выслужиться. Странно ведет себя. Ведь целый бригадир! Явно вину свою чувствует за случившееся. Ну или опасается, что я начну подозревать его.

— Знакомые всё лица! — я перешёл на немецкий. — Вот как судьба порою шутит. Помню, как с вами, нехороший господин, мы встретились по дороге из Петергофа в Петербург. Угрожали вы мне тогда, всё силой хотели подчинить меня себе. А нынче — вот как.

Я обернулся к стоящим за моей спиной бойцам:

— Этих двоих — в расход! Есть кусок мяса поинтереснее.

— Не смейте меня куском мяса называть! — возмутился было немчик.

— Бам! — и в его ухо прилетает неслабый удар.

Немец заваливается, но Подобайлов вновь его приподнимает.

— Что не понятно с последним приказом? — грозно спросил я.

Без тени сожаления, без сомнений я отдавал самый жёсткий приказ. Тут же боевые шпаги пронзили спины лежащих остермановских псов.

— Да как вы… — попробовал было возмутиться один из оставшихся в живых из разбойников, покушавшихся на меня.

— Как вы опустились до такой гнусности — выманивать меня из расположения русских войск, когда идёт война, может быть, самая важная для России? Как вы посмели использовать имя моей жены и моего ещё не рождённого ребёнка? — говорил я. — И знаете, Генрих Мюнц.

Я сделал паузу, наслаждаясь изумлением немца.

— Удивляетесь, что я знаю ваше настоящее имя? Глава Тайной канцелярии розыскных дел должен многое знать. Особенно о тех, кто является исполнителем преступной воли канцлера. И тех, кто уже пробовал переступать мне дорогу.

Я сделал знак, чтобы тела убитых — справедливо, а потому, скорее, казнённых — убрали из комнаты.

Генрих Мюнц, доселе лишь тяжело дышавший сквозь стиснутые зубы, вдруг расхохотался. Смех его, резкий, как скрип несмазанной оси, резанул по натянутым нервам.

— Вы думаете, ваше превосходительство, что, убив двоих, вы разрубили узел? — Он приподнял голову, и в его глазах, глубоко посаженных под густыми бровями, плясали безумные огоньки.

— Да, вспомни про Гордиев узел. Никто не мог его развязать, но Александр Македонский разрубил. Порой задачи можно решать, разрубая их. И ты сейчас не торгуешься, Мюнц. Ты отвечаешь. Кто дал приказ? Остерман? Это мне понятно. Но что предполагали делать дальше? — спрашивал я.

— Приказ? — Он снова усмехнулся, на этот раз без смеха. — Приказы — это для солдат. А мы… Мы следуем воле. Воле, которую не объяснишь.

За моей спиной Кашин глухо кашлянул. Я не обернулся, но почувствовал: он готов в любой момент скрутить немца, сломать, вытрясти правду. Наверное, именно от Мюнца Кашин и отхватил больше всего, когда брали немецкую банду.

Этот персонаж, Мюнц, очень интересный. И я присматривался к нему. Думал, что нужно будет кого-то из окружения Остермана завербовать. Но все недосуг. Вернее, цейтнот.

А к такому делу нужно подходить вдумчиво, располагая и психологическим портретом объекта, и знать всю подноготную жизни человека, иметь представление о его скелетах в шкафу. Потому-то изучали окружение Остермана все мои люди. Но и дело это не быстрое.

У меня есть кое-что именно на Мюнца. Ведь я знал, кто именно лучший среди псов Остермана, но и кто даже Андрею Ивановичу не признался в том, кто он на самом деле. А ведь убийца. И есть же у него дама сердца. По странному совпадению, это одна из девушек Рыжей Марты. Подложила она под Мюнца дамочку, а та… Уже была беременной. Вот и… Ей-то и признался Мюнц в своих преступлениях в Саксонии. Спалил он своего обидчика из торговцев.

Женщины — они прорехи в обороне мужчины. Мюнц, да и чего греха таить, и я, с появлением любимых женщин в наших жизнях, заимели болевые точки.

— Ты говоришь о воле, Мюнц? Но исполняешь волю канцлера? — уточнил я, намеренно понизив голос. — А не желаете, нехороший человек, счастья Эльзе и вашему будущему ребенку? Или они не по статусу вам? Мещанину, точно не дворянину. Вы же присвоили себе дворянство? Это преступление. Но не единственное, вами совершенное.

— Ты!!! — выкрикнул Мюнц. — Это всё Марта? Она работает на тебя? Я знал… Я знал, что мне подкладывают Эльзу, но… Она хочет уйти от опеки Марты. Мы уйдем, уедем.

Тишина. Даже треск догорающих свечей казался оглушительным.

— Иван, — не оборачиваясь, спросил я. — Оставь нас.

Кашин замер, явно не желая уходить. Но приказ есть приказ. Скрипнув сапогами, он вышел, хлопнув дверью.

— Слушай меня внимательно, Генрих. Ты думаешь, я здесь ради игры в «кто хитрее»? Нет. Я здесь, потому что кто‑то посмел тронуть то, что мне дорого. Мою жену. Моего ребёнка. И если ты думаешь, что я остановлюсь на полпути, ты ошибаешься.

Он открыл глаза. В них больше не было насмешки — только холодная, расчётливая оценка.

— Тогда вы глупее, чем кажетесь, господин Норов. Остерман оставил закладки. Он же не глупец. У него имеется, что предъявить Елизавете Петровне. И такое, что… Она согласится с Остерманом во всем. Так что это вы глупец! — Мюнц обречённо улыбнулся, словно бы готовился прямо сейчас несломленным умереть.

— Возможно. Но я — глупец, который идёт до конца. А это опаснее мудреца, который отступает. Но ты даже и не послушал, что я могу тебе предложить, не услышал и то, что ты для этого должен сделать для меня, — сказал я. — А что до Остермана… То люди смертны, но не это самое страшное. Страшнее, что они бывают смертны внезапно.

Вербовать человека, который не особо ценит свою жизнь, сложно. Говорить о том, что он настолько прикипел к женщине, Эльзе, которая носит не его ребенка, но Мюнц же думает иначе, тоже нельзя. Она важна для него, но не настолько, чтобы всем остальным жертвовать. Так что же заинтересует этого человека?

— Первое — ты должен сдать Остермана как шпиона Пруссии, — начал я с условий.

— Но это не совсем так… Он только лишь видит в Пруссии и в новом короле Фридрихе и в союзе с ним большие возможности для России, — возмутился Генрих Мюнц.

Да уж… Нынешнее понимание разведки, шпионской деятельности настолько наивное, что диву даешься. Если не раскручивать преступление через прессу, чего и не делает никто. Если не распускать дополнительные грязные слухи и сплетни, не создавать образ бесчестного человека, так и не шпион чиновник, который деньги берет от иностранцев за предоставление им сведений о России. Он вроде бы как друг Пруссии. И это не отменяет подданства.

— Еще одно моё условие: ты отправляешься вместе со мной к Елизавете Петровне. Там сообщаешь обо всём том, что я тебе скажу. Но это будет почти что правда. То есть вы скажете, что это вы напали на меня. Впрочем, так оно и было, — сказал я, посмотрев на своего побитого собеседника.

Внутри боролось сразу множество эмоций. С одной стороны, мне просто хотелось его растерзать, порвать на кожаные лоскуты. Это же надо до такого опуститься — приплетать мою жену и моего ребёнка к грязным политическим делам! С другой стороны, мне хотелось опять‑таки его ликвидировать, так как я понимал: передо мной человек, который может успешно действовать против меня же.

Но была и третья эмоция, постепенно берущая верх над остальными, — чувство долга и принятие ситуации, использование ее в своих целях. В русской внешней разведке нет никакой системы. Можно сказать, что этой разведки практически и не существует на данный момент.

Но я‑то знаю, что восходит звезда Фридриха Великого. Знаю, какой большой кровью и большими экономическими потерями обернулась для России Семилетняя война против Пруссии. Уверен, что тот конфликт несколько отбросил экономическое развитие Русского государства.

Из того, что я читал и про Фридриха, и про ту войну, могу сделать вывод: у прусского королевства была разветвлённая сеть шпионов, в том числе и в России. Как можно с этим мириться? Я же не смогу бездействовать. И более того, уже сейчас собираюсь сделать некоторые шаги, чтобы Россия побеждала и в тайной войне.

Что же касается Остермана, как и других исторических личностей, высших чиновников Российской империи, то в это время даже не считалось чем‑то особо дурным, если подыгрывать какой-то из стран. Чиновники брали деньги за то, что лоббировали интересы той или иной европейской державы. Вице-канцлер Бестужев-Рюмин брал деньги у англичан и сообщал об этом Елизавете.

Были скандалы, в том числе связанные с Пруссией. Мать будущей Екатерины Великой выслали из Петербурга вроде бы из‑за такого скандала. Но на самом деле причиной, скорее, стало поведение матушки будущей русской императрицы: её любовные похождения, многочисленные долги. Но ещё важнее было то, что она позволила себе сказать, будто красивее Елизаветы Петровны, бывшей тогда государыней империи.

Лесток в иной реальности попал в опалу тоже из‑за того, что посмел в своих письмах французскому королю назвать Елизавету потерявшей свою красоту и уродиной. А не потому, что был откровенным французским шпионом.

Екатерина Алексеевна, будущая Великая, брала деньги у англичан. Да и, скорее всего, оставалась агентессой Пруссии. Ведь после государственного переворота и убийства мужа она даже не попыталась вернуть все русские завоевания и русский город Кёнигсберг, которые ранее её муженёк отдал прусскому королю.

Но я‑то знаю, как можно раскрутить общественное мнение и как именно подать ту ситуацию, что Остерман с вожделением смотрит на возрождающуюся Пруссию. И в том предатель и вор, как на Руси называли предателей и бунтовщиков.

— Генрих, вы станете главным шпионом прусского короля Фридриха в России. Вы будете передавать те сведения, которые я вам дам. Вы будете создавать шпионскую сеть короля, — ошарашил я своим предложением Генриха Мюнца.

— Вы сами считаете, что Россия истинно сильна только в союзе с Пруссией? — с удивлением и надеждой в голосе спросил Генрих.

— Россия имеет будущее только тогда, когда она сильна сама по себе и всегда выступает первой, главной, в любом союзе. С нынешней Европой, с Фридрихом II России не по пути. Поэтому вы создадите для прусского короля разветвлённую сеть шпионов, будете передавать те сведения, которые выгодны России, а потом уничтожите всю созданную вами сеть, — сказал я, будучи готовым лично прирезать Генриха Мюнца, если сейчас последует категорический отказ.

Он думал. Передо мной был умный человек, решительный, но тот, которому всё же не хватало аргументов, чтобы принять правильную сторону — сильную сторону, мою сторону. И он должен понимать, что если последует отказ, то ему не жить.

— Я напомню, что знаю об Эльзе и о вашем ребёнке, — решил уточнить я обстоятельства положения Генриха.

Он встрепенулся. Но для меня уже было очевидно: козырь в виде любимой его женщины и ожидаемого ребёнка — не тот, который бьёт абсолютно все карты. Но как некое подспорье, дополнительный довод для принятия правильного решения, и такой козырь должен сработать.

— Я должен сказать, что Андрей Иванович Остерман — скорее, подданный прусского короля, чем русского престола? И как после этого мне поверит Фридрих, что я собираюсь верой и правдой ему служить? — спросил агент Мюнц.

— Об этом вы скажете только в присутствии двух человек: это буду я и престолоблюстительница, — сказал я. — И никто больше не узнает о том разговоре.

— Развяжите мне, наконец, руки! Я согласен с вашими условиями. И смею заметить, что у меня нет ненависти к России. Если бы мне пришлось откровенно противодействовать Российской империи, то делал бы это без особого удовольствия, — сказал двойной шпион.

Поверил ли я? Нет. Никому верить нельзя, особенно тем, кто был готов тебя убить, и кто спекулировал здоровьем и благополучием твоей семьи. Но для этого нужно будет выстроить систему издержек и противовесов: женить, например, Генриха на Эльзе, даровать им дворянство, так как оно у немца мнимое — он‑то на самом деле прусский мещанин. А там будет услужить, уже никуда не денется.

На том и закончили говорить, дали денег хозяину трактира и я даже пригласил его в Петербург, чтобы научить ресторанному делу. Его, или кого из родственников. А после вновь в путь.

Скорость передвижения, конечно же, мы сбавили. Изнурять себя, когда ясно, что с Юлей и с ребёнком всё должно быть в порядке, не было никакого смысла. Но всё равно мы не задерживались: останавливались только на ночь или рассчитывали так, чтобы днём быть на почтовой станции, а ночевать уже в каком‑нибудь городке. Благо, что чем ближе к Москве, тем местечек было больше, появлялись трактиры, где вполне можно было и переночевать.

— Ну, рассказывай! — потребовал я, когда неожиданно в Серпухове обнаружил Фролова.

Он так летел ко мне на выручку, что загубил аж семь коней, и сейчас занимался тем, что пытался купить в Серпухове более‑менее достойных лошадей.

— Как только узнал, что ваши люди, ваше превосходительство, прибыли сюда, что вы живы и здоровы, так и решил дождаться уже здесь, — сказал Фролов.

А потом он мне ещё много чего интересного рассказал, в том числе про Александра Ивановича Шувалова. Нужно признавать свои ошибки и даже не оправдывать их тем, что у меня абсолютный кадровый голод и я не могу найти людей, в том числе ещё и из‑за сословности.

Но, к сожалению, убивать я не могу Александра Ивановича. За это пусть скажет большое спасибо своему брату. Не найду я ещё одного такого толкового, относительно современных реалий, конечно, финансиста и управляющего производствами. Тем более, что Пётр Иванович собрал вокруг себя ещё немалую толпу людей, которых постепенно обучает.

Но ссылка? Да. Назначение, мало отличающееся от ссылки. Мне нужно налаживать дипломатические отношения с Китаем. Вот… Пусть послужит.

Но куда раньше? Домой? К Елизавете Петровне? А может быть, на своё рабочее место в Петропавловскую крепость?

— Любимая! — сказал я, словно ураган залетая в дом.

Но в нашем доме была пустота. Ну если не считать прислуги и охраны. Но они воспринимались, словно мебель, атрибут нашего быта. Встрепенулись и резко стали по стойке смирно трое гвардейцев, которые дежурили на входе. С грохотом упал медный таз, в котором служанка несла, скорее всего, постиранное бельё.

— Где? Где моя жена? — заорал я, что называется, благим матом.

— Так ещё вчера отправились рожать в лечебницу господина Шульца, — растерянно, сжавшись под моим напором, ответил прапорщик.

Я улыбнулся. Наверное, выглядел по-идиотски. А потом все вопросы о том, куда именно мне направиться, мигом исчезли. Теперь — только в лечебницу, в больницу Густава Шульца. Благо что я главный спонсор этого медицинского учреждения. И спешу чуть ли не к себе домой.

— Вот как ты это делаешь? — обратился я к Господу. — Как ты выдернул меня, чтобы я был в этот момент с женой? Но… Спасибо!

Глава 15

Политическая власть исходит из ствола винтовки.

Не бежал, я летел. Можно пафоса добавить и сказать, что летел на крыльях любви. Вот только, что бы сейчас в голову ни пришло, пусть и самое пафосное, всё равно окажется вполне обыденным. При таких событиях слова не высокопарны, они все в копилку и ограничиваются лишь красноречием говорящего.

И меня, действительно, как будто бы какая-то сила подхватывала и несла к лечебнице доктора Густава Шульца.

Перед отбытием на войну я выкупил один дом, ранее принадлежавший кому-то из клиентов князей Долгоруковых. Трёхэтажный особнячок и несколько пристроек к нему, и стали тем местом, где будет создаваться большой медицинский центр. Я бы его ещё назвал экспериментальным, но только это слово не совсем в ходу в нынешнем времени.

Еще нужно запланировать и подготовить проектно-сметную документацию на строительство трех корпусов рядом, как и лабораторий, морга, всего, что нужно для больницы в моем понимании. Вот только ни в Петербурге, ни в Москве нынче не сыскать свободного архитектора, да и со строителями все скудно. Россия строится так, как, я уверен, в иной реальности в этом времени, не случилось.

Еще сюда, в Лечебницу доктора Шульца, будет перенесено Товарищество Вакцинации, так назвали учреждения, занимающиеся вакцинацией от оспы. Здесь же будут пробовать новые методики лечения. Ну и больница для элит состоится.

Мне, большевику со стажем, сложно принять ситуацию, когда прежде, чем начать благоденствовать бедных, лечить их бесплатно, нужно осчастливить богатых. Хотя осчастливить на что? На отъём у них значительных сумм денег?

Вот сейчас, на бегу, подумал, и звучит-то всё по-большевистски. На самом деле не совсем так. Больница — это коммерческий проект, который несёт в себе в том числе и социальную миссию.

Но каждый коммерческий проект имеет своей целью заработать деньги, получить прибыль. Поэтому больница будет уже в скором времени на самоокупаемости. Лечить передовыми методами будь что — это, конечно, приведет к Шульцу многих людей. И уже сейчас в проект заложены средства, из которых нужно будет формировать статью, направленную на расширение строительства новых больниц.

Да, я в большей степени за плановую экономику. Рождён и воспитан именно так, в парадигме командно-административной системы Советского Союза. Хотя большое влияние на меня имели и девяностые годы со сломом психологии, и десятые-двадцатые годы с новым мировоззрением.

Так что, не имея никакой возможности для того, чтобы планировать, никаких статистических данных или информационных технологий для обработки статистики, конечно же нет, будем использовать капиталистические методы ускорения экономического развития. Они в этом времени, как ни крути, все равно прогрессивнее.

— Ваше превосходительство, туда нельзя! — на входе в больницу меня остановил один не особо примечательный человек, в котором я смутно, но узнавал сотрудника Тайной канцелярии дел, из людей Фролова.

Да, уже так получается, что я далеко не всех своих сотрудников знаю. Но их настолько много, что и не усмотришь. Да и без моего ведома уже происходят наборы. Тот же Фролов, как и Степан, набирают сотрудников самостоятельно. Главное, что я знаю хорошо Фролова и Степана, получившего еще прозвище «Собачник», и почти уверен, что абы-кого на охрану моей жены он не поставит.

— Если вы меня узнали, почему не пропускаете своего начальника и старшего по званию и чину? — спросил я, всё равно проталкиваясь вперёд.

Боец упёрся рогом, стал на моём пути и всем своим видом показывал, что пропускать не собирается. Бить его? Но ведь исполняет службу. За это не бить, за это поощрять нужно.

— Насчёт того, что вы приедете, ваше превосходительство, предупрежден. Прошу не винить меня в упорстве, но медикус строго-настрого… Он объяснил про эту… санитарию. Скоро вам вынесут халат. Я уже послал. Переоденетесь, помоете руки, а уже опосля пройдёте, — умоляющим, но достаточно строгим голосом, все же продолжая перекрывать мне проход, говорил боец.

Признаться, мне даже в некотором смысле стало стыдно. Сам устраиваю порядки и требую от тех медиков, с которыми имею возможность общаться, идеальной стерильности при любых медицинских манипуляциях, а тут намеренно готов их нарушить. Но хорош боец! Может привлеку куда, раз такой ретивый в службе. Это уже качество не из последних по нынешним временам.

— Ну? — торопил я явно уставшего Густава Шульца.

Он вышел ко мне с растрепанными волосами, с глазами на выкате. Такие состояние и вид доктора никак не внушает оптимизма.

— Шульц! Сейчас затрещину дам! Что с моими? — жестко говорил я, уже намереваясь дать пощечину, чтобы в чувство доктора привести.

— Живы. И почти здоровы! — обрадовал медик, впервые переходя на «ты». — Простите, ваше превосходительство, устал, ночь не спали. Долгие роды.

— Да ты не извиняйся! Сегодня все тебе можно. И это… Буду щедрым. Тридцать тысяч рублей дарую тебе на развитие медицины, — сказал я веселясь, но потом добавил серьезно: — Кто? Ты не сказал.

— Дочь у тебя, Александр Лукич. Но простите, ваше благородие. Мне бы отдохнуть, — сказал Шульц.

Как так происходит, что вроде бы хочешь сына, тебе сообщают, что у тебя родилась дочь, и ты, казалось, счастлив вдвойне?

— Моя принцесса! — произнёс я, наверняка с глупой улыбкой на лице.

Реакция медика удивила и заставила напрячься. Я быстро понял, что подобные слова, особенно из моих уст, могут прозвучать явно двусмысленно. Принцесса? А не собирается ли Норов сделать невозможное и не облизывается ли на трон? По тому, как я веду себя, и что у меня впереди, всяко голову вскружить может.

— Для каждого отца, если только он любит свою семью, дочь всё равно принцесса. А семья — то маленькое царство, где каждый мужчина князь или царь, — поспешил я добавить.

— Ну если в этом смысле, так-то оно и есть, — усмехнулся Шульц, а потом добавил: — Роды были сложными. У вашей жены узкий таз. Но она сильная женщина, справилась. Только нынче не беспокойте её. Отдыхает, и присмотр у неё такой, как предполагается и у Анны Леопольдовны, когда и она будет рожать.

Конечно, я порывался к Юле, сказать спасибо, увидеть жену, убедиться, что с ней всё в порядке. Порывался и настоял на своём, чтобы хоть посмотреть со стороны, не нарушая её покой.

Густав отговаривал меня, указывая на то, что сейчас супруга выглядит не совсем лицеприятно. Но тут я был непреклонен. Не из тех, кто может видеть жену только при «марафете». Как говориться: и в горе и в радости.

— Что с ней? — прошептал я, когда в сопровождении медика вошёл в комнату, где спала Юля.

— Малые жилы, кои вы называете в своём медицинском трактате капиллярами, полопались у неё на лице от напряжения. В скором времени они уйдут, и подобного не будет, не извольте беспокоиться, — сказал Шульц.

Лицо спящей Юли было сплошь в крови. Видно, судя по разводам, эту кровь на её лице уже протирали, но всё равно она немного сочилась. Лицевые капилляры полопались. Видимо, очень тяжело пришлось моей любимой, чтобы разродиться дочкой.

Я знал подобные явления, и моя жена, когда рожала первенца, тоже напрягалась так, что и капилляры на лице полопались. Однако, когда я её уже забирал из роддома, никаких последствий видно не было.

— Где дочь моя? — строго спросил я, как только мы вышли из палаты, где спокойным сном посапывала Юля.

Хотелось с ней разделить радость, но пусть отдыхает. Потрудилась. А я вернусь к утру. Ну или она проснется в течении часа, что я мог себе позволить находиться в больнице.

— Прошу, проходите. Вы же не успокоитесь, — обречённо сказал Густав, показывая рукой направление.

Думаю, каждый мужчина, который видел ребёнка сразу после рождения, меня поймёт. Странные ощущения, когда смотришь на этот комочек жизненных сил, морщинистый, припухший. Казалось бы, что здесь может быть красивым? Но красивым здесь было всё. Если любишь, то не замечаешь уже каких-то погрешностей внешности, даже в характере. Любишь без остатка, всей душой и с туманным взглядом.

И у меня быстро стали увлажняться глаза. Настолько умилил крик маленького человека.

И это нелогичное чувство, когда видишь маленького, только что рождённого человека, но при этом уже его любишь, да так, что горы свернуть готов, лишь бы только у этого комочка жизнь сложилась.

— Красавица… Вес, рост какой? — спросил я у доктора.

— По той метрической системе, что вы уже как год пытаетесь внедрить в России, три килограмма и чуть больше двухсот граммов при росте в пятьдесят три сантиметра, — сказал Густав, прочитав данные с бумаги из своей папки, с которой не расставался.

Всё в норме, всё так, как должно быть. Так что нужно было бы успокоиться и заняться делами, но мне пришлось ещё потратить не менее полчаса часов, чтобы прийти хоть в какое-то нормальное психологическое состояние. И пока я не поговорю с Юлей, отправиться к Елизавете все же не могу.

— Что с Остерманом? — спросил я у Фролова, который появился в лечебнице примерно через час после того, как я здесь оказался.

— Степан смотрит за новым домом канцлера. Канцлер внутри и ничего не делает. О вашем приезде знать не должен, хотя не исключаю, что кто-то будет следить за вашим домом, ваше превосходительство, и уже попробует сообщить ему. Не извольте беспокоиться, перехватим, — сказал Фролов, и я его отправил усилить контроль над любыми возможными передвижениями Остермана.

И вот только после этого я смог подойти и взять за руку Юлю. Она проснулась, будто бы почувствовала, что я рядом. Спросила у прислужницы, но когда узнала, что я в больнице, послала за мной.

— Прости, что дочку родила! — пока я пытался найти нужные слова, повинилась жена.

— За что просить? За то, что подарила мне красавицу? Что родила здорового ребёнка и себя сберегла? За это я должен благодарить тебя, — сказал я.

— А теперь хочу дочь! — решительно заявил я.

Перед тем, как со мной разговаривать, лицо Юлии ещё раз протёрли мокрым полотенцем, и сейчас любимая выглядела куда как лучше. Бледновата, конечно, но после того, что она натерпелась, вряд ли можно иметь здоровый цвет лица, и скакать как козочка.

Ну прямо вообще русская стала. Хотя может быть и в немецких традициях — спрашивать у мужа имя для ребёнка.

А, собственно, как? Для сына имя было уготовано, а вот для дочери… В голову пришла шальная мысль наделить мою дочку именем Анна-Елизавета. Это было бы очень политически выверено, пускай бы и напоминало жене о некоторых пикантных подробностях моей жизни.

— Анастасия, — сказал я. — Сегодня аккурат святки по Анастасии.

Я сразу понял, что, в принципе, это имя более чем подходит нашей дочери и мне нравится.

— Анастасия Александровна! — смаковал я имя. — А что? Мне нравится!

— Уже прощаешься? — спрашивала жена. — Пусть мне ничего не говорили, но я же видела, что происходит что-то неправильное, и ты приехал… Только вчера реляция дошла до Петербурга, что твоя армия взяла Очак, Хаджибей. Утром газеты разразились хвалебной статьёй про тебя… А ты здесь. Во дворце что-то? С Анной Леопольдовной все в порядке?

Я не мог сказать жене, что мне действительно нужно идти. Складывалось какое-то ощущение, будто бы я предаю.

— Да вижу я, Саша, что идти тебе надо. А мне отдохнуть. Ну ты же ко мне придёшь вечером или завтра?

— Господин Шульц был столь любезен, что предоставил мне комнату для жизни в лечебнице, — сказал я. — Я прибуду в ночи, утром встретимся, любимая.

— Зная тебя, у господина Шульца явно не было выбора, — рассмеялась Юля.

А потом уже смеялся и я. Но дела, действительно, были неотложными. История учит, что если уделять внимание только решением семейных вопросов, то тогда начинаются проблемы по всем другим направлениям жизни. Правда, это правило работает и в обратную сторону. Надеюсь, что какую-то золотую середину я всё-таки нашёл, и сейчас, чтобы решить другие дела, мне нужно поспешать.

— Государыня в Царском Селе? — выходя из палаты жены, совсем другим, резким тоном спрашивал я у Фролова.

— Так точно, ваше превосходительство, — рапортовал он.

И уже скоро я мчался в Царское Село. Забралась же престолоблюстительница от проблем подальше, закрылась, мол, не при делах.

— Сударь, вы готовы? — спрашивал я у Генриха Мюнца, который ехал вместе со мной в карете.

— Уже готов, ваше превосходительство, — не столь обречённым тоном, как ранее, отвечал мне немец.

Мы мчались так, что был риск загнать даже тех добрых лошадей, которые были шестёркой запряжены в карету. Наверное, если бы кто-то фиксировал рекорды передвижения, то явно заинтересовался бы тем, как скоро мы добрались до Царского Села.

— Её Великое Высочество не принимает! — сказал мне ливрейный лакей, когда я уже вступал на крыльцо дворца в Царском Селе.

Пока ещё на крыльцо старого дворца, хотя рядом развернулось грандиозная стройка. Чем она недовольна? Почему интриги плетет? Зимний дворец заложили, резиденцию в Царском Селе перестраивают, причём так, что хоть сюда столицу переноси. Денег у нее хватает и на самые большие глупости, Петр Шувалов не отказывает в финансировании. Но Елизавете нужно было ещё власти.

— А ну, пошёл вон! — сказал я, перехватывая руку лакея и отталкивая его в сторону.

— Ваше превосходительство… — неуверенно перегородил мне дорогу знакомый по сражениям в Крыму уже секунд-майор.

А тогда был всего лишь капитаном. Все те, кто рядом со мной — необычайно быстро идут в гору. Порой можно десятилетиями ждать нового чина, а тут практически все те, кого я видел и с кем рядом воевал, или же с кем имел хорошее общение, все эти люди поднялись на один, а некоторые так и на два чина вверх.

— Секунд-майор, сообщите Её Великому Высочеству, что я намерен сегодня с ней переговорить. А если она разговаривать не будет, то я найду, с кем поговорить и без нее… Вот так и передайте! — сказал я.

Ещё раньше, когда я был в больнице, отправил Ивана Тарасовича Подобайлова к Елизавете. Предполагалось, что он подготовит почву для моей аудиенции. По крайней мере, предупредит Елизавету, чтобы она меня приняла. Ну и как-то задобрит, помнет бока ей что ли.

Однако… Ивана не приняли в Царском Селе. Мало того, престолоблюстительница повелела ему отправляться в Петербург и ждать дальнейших её указаний. Мол, вернулся он не по её воле, она-то думала, что он воевать будет. Оттуда он возвращается, а у Елизаветы, как я уже знал, сразу два любовника.

Когда я начинал терять терпение, предполагал силой ворваться в покои Елизаветы Петровны, всё-таки пришёл секунд-майор и сообщил, что государыня ждёт меня, но попросила лишь только некоторое время, чтобы она смогла одеться. Как будто бы я её не видел в обнажённом виде. Да я видел такие виды Елизаветы, что и не каждый её любовник смог бы похвастаться.

Не хочет принимать меня полураздетой, как других? Понимает, что это на меня не подействует, а, напротив, может вызвать гнев. Ну или иронию.

Ещё полчаса прошло. Правда, каждые пять минут выходила Мавра Егорьевна и сообщала, что Елизавета одевается, а потом я всё-таки увидел её…

— Ваше Великое Высочество, — сказал я и изобразил необходимый поклон. — Вот, прибыл спасать тебя, матушка. Мужи державные воду мутят, да тебя, золотую рыбку, подставляют. Али ты всё-таки возжелала смерти Анны Леопольдовны и взять всю власть себе?

Елизавета была ошарашена моим напором и, как рыбка, выброшенная на берег, открывала и закрывала рот. Ещё и постукивала ногой от негодования, словно бы хвостом рыба. Или как кошка, когда нервничает, машет своим хвостом.

— А ну, пошли все вон! — выкрикнула Елизавета, прогоняя своих слуг и гвардейцев, что находились в её комнате, наверное, охраняли от меня.

Я дождался, когда уйдут все, подошёл к Лизе, взял её за руку, посадил в кресло, сам же сел рядом. Одетая, причесанная, с мушкой на груди и на щеке.

Но ведь она явно старалась ради меня, декольте в наряде такое, что невольно смотришь и только гадаешь, когда именно выпадут груди из такого платья. Была одета в белоснежное одеяние, по которому тонкими линиями блистала золотая вышивка. Очень дорогое платье. Но как женщина Елизавета меня уже перестала интересовать.

— Лиза, а я ведь знаю, что ты приказала Остерману меня убить. У меня есть свидетель, есть один из тех убийц, которые поджидали меня в Воронеже, и которых с трудом, но одолели мои люди…

— Я? Саша, я здесь ни при чём! — с вызовом сказала Елизавета. — И кто дал тебе право так со мной разговаривать? Кто позволил тебе называть меня Лизой?

— Тот наш долгий забег любовный. Вспомнила? Он дал мне дозволение. Ты была моей, — я усмехнулся. — А ведь я мог и не поставить тебя во главе России. Хотел всем сёстрам по серьгам раздать, а теперь понимаю, что каких-то сестёр можно было бы и пожертвовать у алтаря Российского Престола. Как думаешь, Лиза, может, мне изменить, исправить свою ошибку?

— Тогда Остерман прикрывается твоим именем и подставляет тебя. Мы сейчас послушаем человека, который был одним из исполнителей преступной воли Андрея Ивановича Остермана, — сказал я, подошёл к двери, приоткрыл и потребовал подойти Мюнца.

— Генрих, я задам вам один вопрос, а потом поведаете Её Великому Высочеству, Елизавете Петровне, какие у вас были приказы, и кто за этими приказами стоит. Всё то, о чём ранее рассказывали мне, — сказал я, сделал небольшую паузу, потом продолжил: — Говорил ли вам Андрей Иванович Остерман о том, что в приказе убить меня стоит воля государыни нашей, престолоблюстительницы Елизаветы Петровны?

— Да, иначе подобный преступный приказ я бы не исполнял. Лишь только воля государыни для меня имеет значение, — лукавил Генрих Мюнц.

Но, что не отнять, делал это профессионально. Ох, не тех актеров привлекает Лиза для своих постановок, не тех.

— Но я не говорила! — взбеленилась Елизавета Петровна.

— Говорил канцлер, который посчитал, что может прикрываться волей вашей, ваше Великое Высочество. А теперь я бы молил вас, государыня, чтобы вы послушали рассказ этого человека, который до конца оставался верен именно вам, — сказал я, жестом указывая Мюнцу начинать свой рассказ.

Примерно полчаса его никто не перебивал, и он изложил всё то, о чём мы договаривались. Причём не сказать, что говорил неправду. Лишь только некоторые дела Андрея Ивановича Остермана замалчивались, но другие, казалось, не особо значительные, наоборот представлялись словно преступление века.

— Как думаете, ваше Великое Высочество, чью волю исполняет Андрей Иванович Остерман — прусского королевства или Российской державы? — начал подливать масло в огонь я. — Деньги берет он скорее от прусского короля.

Мюнца быстро отпустили. Елизавета ходила из одного угла большой комнаты в другой угол. Молчала, только, словно бы молнии, бросала на меня грозные взгляды.

— Говори напрямую, чего ты хочешь? — наконец спросила она. — Я уже понимаю, что подвигаешь меня свалить Остермана. Да я и не против. Это же твоя мысль была оставить его. Так-то он немало зла мне сотворил, когда я была при дворе, но, словно бы…

Явно не договорила, что словно бы… Первой жрицей любви во всей России. Тем и выживала. И выжила.

— Я — канцлер Российской империи! При этом сохраняю управление над Тайной канцелярией разных дел, — решительно и жёстко сказал я, встретившись глазами с Елизаветой и будто бы продавливая её волю своей.

— Я не могу, ты сильно молодой и слишком возвышаешься, — растерянно говорила Елизавета.

— Я вынужден стать канцлером Российской империи! — вновь произнёс я и ты меня поставишь вторым человеком в России.

Глава 16

— Саша, Александр Лукич, ну какой же из тебя канцлер? Ты же молод, годами мал, — говорила Елизавета. — Но все поверят, коли мы с тобой вместе будем. Я дам тебе то, чего ни одна жена не даст! За ради Отечества нашего вместе стоять будем.

— И вместе лежать будем, — усмехнулся я. — Лиза, ты красива, самая красивая женщина Российской империи, а может, и всей Европы. Но жена — это большее, чем красота. Юлиана свой человек, любимая, боевая подруга, а боевых товарищей не предают.

Елизавета насупилась. Сейчас она явно сожалела, что вновь поддалась своим чувствам в отношении меня и опять предложила то, что уже неоднократно ранее я отвергал. Ранее, но сейчас… Ведь на кону, как это не смешно, но Россия, если я удовлетворю одну ненасытную особу. Но может обойдется? Это я скорее для себя оправдываю то, что, скорее всего, неизбежно.

— Ну же, златоглавая прелестница, тебе ли быть в печали? А доброго жеребчика я тебе подберу, если уж Ванька Подобайлов впору не пришёлся.

— Да как ты смеешь? Я что тебе эта… — Елизавета попыталась включить в беседе со мной правительницу, но я неизменно скептически смотрел на её потуги.

— Лиза, нынче особо важно, с кем ты спишь. Вот с чего ты Батурину даровала два завода, доставшиеся от Василия Никитича Татищева? Батурин только все дело запорет, — сказал я, показывая, что некоторые расклады, случившиеся уже после моего отбытия на войну, мне известны. — За то, что он согрел твою постель два завода?

— Ваньку оставь! Нужон он мне. Но уж больно строптив. Не такой, как ты, но все же… Это за то, что он ушёл, а я не хотела того. Пущай рядом со мной будет! — потребовала Елизавета.

Причём я сделал себе заметку, что с остальными требованиями она в принципе согласна.

— Подвиг совершит — я пришлю его к тебе, чтобы можно было поставить его генералом, и пусть готовит новую дивизию. Нам ещё нужно шведа добивать, — сказал я. — Но мы с тобой так до конца и не договорились. Сама должна понимать, Лиза, что я не могу быть канцлером, не будучи при этом хотя бы графом. Желательно Светлейшим князем.

— А не боишься, что супротив тебя сразу все ополчатся? Другого Меньшикова терпеть не станут, — говорила Елизавета, беря мою руку и начиная её поглаживать. — помниться, как Светлейший Александр Данилович уверовал, что некому его скинуть.

— Волков бояться — в лесу не сношаться, — усмехнулся я. — Пока ты можешь мне противопоставить Бестужева и Черкасского. Первый силён и хитёр, второй не способный на решительные дела. Но и с ними я договорюсь. И газеты напишут то, что нужно, и подвиг я совершу на войне — ты сможешь меня поставить канцлером. Пока это место должно быть свободным.

Я посмотрел на Елизавету, высматривая в её реакции протест. Но, судя по всему, ей сейчас нужно было совсем другое. Вижу, что баба намучилась. Немудрено. С её-то самолюбием и тщеславием. А какой-то там Норов, взял да и бросил. И сейчас носом крутит, когда она признается мне…

Вот отсюда и произрастает желание Лизы убить меня. Она ведь, когда поняла, чего хочет Остерман, смолчала. Не руководствовалась государственными делами, выгодами даже для себя, государыни. Правительница сделала по зову своего уязвленного самолюбия. И множить эту уязвленность опасно. Причем не только для меня, но и для семьи, России.

Срочно нужно подобрать Лизе пару. Ну или провести какой семинар с Подобайловым. Он же мнет девок, что те пищат. А вот с Елизаветой, видимо, тушуется. А мне с того одни беды.

— Ты станешь канцлером. И тогда ты оставишь меня престолоблюстительницей? Простишь то, что я знала, что могут убить тебя, но ничего не сделала? — спросила Елизавета.

— Но я же знал, что ты обиделась на меня, да и я виноват перед тобой. Но ведь сердцу не прикажешь, — говорил я.

Конечно же лукавил. Но… Пока не родила Анна Леопольдовна, крайне сложно обстоят дела с русским престолонаследием. Можно доиграться до того, что придется ставить на царствование гольштинского неуравновешенного русофоба. Иной вариант — Россия с парламентаризмом. Но страна абсолютно к этому не готова. Вообще никак.

— Так сердцу не прикажешь, а мне сердце твоё и не потребно. Мне телеса твои нужны, — сказала Елизавета, томно глядя мне в глаза. — Будь со мной и будешь ты канцлером. В последний раз говорю тебе, Саша. И без того умаялась я и переступаю через себя.

— Негоже канцлеру Российской империи и графу, словно тому племенному быку…

— Так и я не племенная тёлка! — тяжело дыша, поджав нижние губки, Елизавета смотрела на меня с мольбами. — Хочешь? Стану ею?

Ну неужели ей настолько это надо? Уму моему не постижимо. Или тут всего лишь обида? Переспать с красивой женщиной и стать вторым человеком в империи? Или не делать этого и тогда правительница будет искать возможности меня смести с политической доски, ну или вовсе убить? Выбор кажется и очевидным… Да, черт возьми, он очевидный! И мне это нужно!

— То, что сейчас произойдёт, будет нашей тайной. Узнает жена — не обессудь, Лиза, скину тебя с престола, — подумал я.

— Никто не узнает. Мне головное, чтобы я знала, — сказала Лиза, умоляюще и в предвкушении заглядывая мне в глаза.

Хотел ли я Елизавету? Из-за долгого воздержания я сейчас хотел женщину, такую, обезличенную, но приятной наружности. И лучше бы, чтобы это была моя жена. Но Юлиане ещё долго не получится быть со мной близкой. Настолько долго, что мне уже придётся уезжать на фронт.

И чего только не сделаешь ради России-матушки? Ха! Или в угоду своей похоти.

— Чего ждёшь? Зови прислугу, чтоб раздевала тебя. А то попорчу такое платье, стоимостью военного фрегата, — решительно сказал я. — Купишь заместо платья фрегат какой!

— Да что хочешь куплю! — в предвкушении, начиная самостоятельно раздеваться, сказала Елизавета.

А потом я выдал марафон. Сравнимый с тем, что был у нас при последней интимной встрече. В комнате не было кровати, но были мягкие ковры персидские. Помяли их. В какой-то момент Лиза даже попробовала убежать.

— Сюда! — прорычал я, хватая ее за пятку и подминая под себя.

— Я только начал, — говорил я, осуществляя свою месть.

Три часа, почти что не останавливались. Думаю, что русская государыня нынче скинула килограммов так три за это время. Ковер был мокрющий от пота. И не только ковер… Стол блестел влагой, у трюмо на полу влажно. Еще в углу ее зажал. Там тоже можно подскользнуться.

Я уходил, а Лиза тяжело дышала и улыбалась глупой улыбкой. Смотрела в никуда.

— Подпиши вот это! — сказал я, подтягивая престолоблюстительнице бумаги.

— А? Подписать? Давай… — сказала отрешенно Елизавета и поставила свою витиеватую подпись на всех документах, что я подсовывал.

Оставлял я Елизавету настолько утомлённой, что она даже рукой не махнула мне вслед. Любит эта женщина плотские забавы, жить без них не может. Так что, чтобы получать больше удовольствия на долгих дистанциях, нужно заниматься физическими упражнениями. Любишь с Норовым спать, люди и выносливость развивать.

Ну а что? После такого марафона не найти мужчину, который не гордился бы своим успехом.

— Если кто-то узнает, что здесь было, всех сошлю в Сибирь, — сказал я Фролову, когда вышел из покоев государыни.

Как минимум он, да и офицеры, что были у комнаты, где я встречался с Елизаветой, не могли не слышать громких криков престолоблюстительницы. Слышали и слухи все равно расползутся по Петербургу. Но одно дело, когда слухи, иное, когда знают наверняка.

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, — серьёзным тоном и даже с плохо скрываемой радостью говорил Фролов.

Он всё ещё ревнует меня к Марте. А теперь, наверное, подумал, что я уж точно к Рыжей за огонь не буду захаживать. Плох тот мужик, у кого баба гуляет! Всякое, конечно, может быть. Но от хорошего убегают только идиоты, ну или идиотки.

— Остермана арестовать, — сказал я, передавая подписанную Елизаветой Петровной грамоту.

Она была готова подписать любой документ, после первого часа наших жестоких игр. Елизавете нужно пожёстче. И тогда и реформы в России будут быстрее осуществляться.

— Подобайлова вернуть к Елизавете Петровне. Она примет его, — продолжал я давать распоряжения.

— К жене. По утру сразу жду у себя Шуваловых! — потребовал я. — И чтобы волос не упал с головы Петра Ивановича. Он мне нужен пуще всех остальных.

Мучили ли меня угрызения совести? Нет. Я запретил себе заниматься самокопанием и поиском своей вины. Для достижения власти и для того, чтобы получать чины и назначения, люди идут на куда как большие потери и испытания.

И я не изменил Юлиане. Ну, по крайней мере, как и другие мужики, хотелось бы не считать изменой телесную близость. Вот с Анной как-то, то да — это была измена. Уже потому, что я тогда что-то чувствовал к Леопольдовне. А сейчас… Люблю то я одну женщину, жену.

Канцлер… Нужно срочно готовить целую информационную кампанию, чтобы это назначение не вызвало негатива в обществе. Мне не стоит ни в коем случае забываться и перестать чувствовать опору под ногами. Даже если я стану силён, и армия будет вся за меня, что далеко не факт, так как не стоит из политических раскладов исключать ещё и Христофора Антоновича Миниха. Все равно нужно создать общественное мнение, рассказать о себе. Сделать то, что будут делать политики лет так через сто или даже больше. Но тогда это работало. Сработает и сейчас. Люди не меняются. Просто в разное время их глубинные негативные качества вылазят из-за вопросов сословности, родовитости, или чины на то влияют, или квартирный вопрос.

Так что мне нужно срочно возвращаться на фронт и делать всё, чтобы своё имя прославить. И нужно оставить многие закладки здесь, чтобы моё имя опять же подавалось в прессе лишь в положительном ключе.

Статьи о том, что я являюсь одним из главных инициаторов и строительства больницы, и строительства завода, которые уже начинают выпускать массовую продукцию, в том числе помогающую русским побеждать на поле боя, — вся эта публицистика уже подготовлена заранее.

Я лишь хотел начинать информационную кампанию уже сразу после того, как прибыл бы с войны. А сейчас есть необходимость постепенно прогревать общество, чтобы ко мне стали относиться более лояльно, чтобы мои назначения не выглядели словно бы незаслуженными или заслуженными, но только лишь в постели у Елизаветы Петровны.

Говорить о нас, как о любовниках, будут обязательно. Людям всегда проще объяснить возвышение государственного деятеля какими-то странностями, недостойностями. Например, через постель. По крайней мере, у многих других, которые будут считать себя не менее достойными, не будет складываться впечатление ущербности. Ведь они не попали на Олимп русской власти только лишь потому, что не были допущены к телу государыни.

Но у меня есть уже очень много того, о чём следует рассказать людям, чтобы они прониклись моими поступками. Уже давно готова статья про то, как именно я не позволил русскому фрегату сдаться, как я взял на абордаж и потопил французский фрегат, внёс в казну больше двух миллионов денег Лещинского. Теперь об этом можно говорить.

Можно говорить и о том, что я не позволил башкирам начать восстание. Обязательно нужно говорить про успехи в промышленности. Так что через прессу я рассчитывал создать себе образ идейного чиновника, баловня судьбы, благодаря удаче которого Россия встаёт прочно на путь возвышения.

Должен получиться такой вот Меньшиков, но только не казнокрад, не худородный. А ещё я образованный, и стоило бы придумать какой-нибудь университет либо какого-нибудь академика, который принял бы у меня экзамены и тоже написал свою статью о том, насколько я владею математикой, словесностью. Хотя насчёт словесности тут всё понятно: мои сборники стихов пользуются повышенным спросом.

— Ты долго, — уже не лёжа, а сидя на кровати, встречала меня жена, когда я вошёл в её палату.

На улице начинался рассвет. Петухи стали орать еще с полчаса назад. Я понимал, что сегодняшний день мне предстоит провести почти что без сна. Ну или сейчас лягу часа на три, посплю, чтобы не выглядеть вялым. Ведь и сил я потратил на дорогу, на Елизавету…

— Тяжёлые переговоры были с Елизаветой Петровной. Ты только не волнуйся, но меня убить хотели. И это был Остерман.

Вот так и нужно сразу же перебивать повестку разговора и не давать жене подумать, что еще я мог бы делать в покоях государыни.

— Как? Я надеюсь, он уже мёртв? — говорила Юля с суровой решимостью, будто бы прямо сейчас сама вскочит с кровати и пойдёт убивать Андрея Ивановича.

— Непременно будет. Его уже арестовали, и он в Петропавловской крепости даёт показания. Хлипкий оказался. Ещё по дороге в крепость выдал столько, что это даже не на четвертование тянет, а как бы не на кол, — сказал я, потом улыбнулся, взял Юлю за руку и попросил: — Можно я здесь на краешке, на твоей кровати, подремлю немного? В карете не случилось поспать.

— Да, и я лягу с тобой. Ты мне только скажи: от тебя кёльнской водой пахнет, которую Елизавета Петровна пользует…

— Так я был у неё. Ругались, спорили. Я рассказывал, насколько тебя люблю, — не солгал я.

Не врал, просто кое-что умолчал. Но и огромное спасибо Юле, что она не стала допытываться. За всё ей огромное спасибо. А я поспать…

И пусть уже сообщили, что привезли Шуваловых, пусть потомятся еще, дойдут до нужно готовности. Поедать их буду позже.

— Бах-бах-бах! — пошла новая партия отлетов русских ядер и бомб.

Артиллерийская канонада не прекращалась уже более часа. Пока все выглядело на поле боя даже благородно. Шла дуэль между пушкарями противоборствующих сторон. Постепенно, медленно, но выигрывали русские. И что удивительно, не на классе и выучки, в этом турки не сильно уступали. Выигрывали русские артиллеристы благодаря новой смелой тактике и техническому превосходству.

В один момент фельдмаршал Миних решился на такой тактический приём, который ещё никто и никогда не использовал. По сути, он атаковал артиллерией. Это звучит неправдоподобно, но по факту было так.

Благодаря тому, что в армию были доставлены три десятка орудий, которые в корпусе генерал-лейтенанта Норова называли «демидовки», можно было провернуть очень сложный, но крайне интересный манёвр и тактический приём. Ну и стрелки… Этот козырь Миних уже оценил и теперь, когда генерал-лейтенант Норов отбыл в Петербург, решил использовать его наработки по полной.

Впереди были выставлены обычные полевые орудия. Они были выдвинуты вперед на шагов сто. Дальше, на небольшой возвышенности, на брустверах, в два с половиной метра высотой, располагались орудия помощнее — по сути, те, которыми предполагалось штурмовать крепость.

Таких пушек было также тридцать. Но и это не всё. Была ещё и третья линия артиллерийского построения. Вот там и находились «демидовки». Они били поверх голов первых двух артиллерийских линий, попадая примерно на то расстояние, что и выдвинувшиеся вперёд полевые орудия.

Кроме того, такая лакомая приманка для турок, пусть для врага она и казалась беззащитной, но была защищена более, чем неплохо. Рядом с позициями артиллеристов располагались стрелки. Причём Миних в срочном порядке, используя свою власть главнокомандующего, вызвал из корпуса Норова более тысячи стрелков.

Эти штуцерники залегали недалеко от пушек, по флангам, некоторые отряды выдвигались чуть вперёд. И туркам ничего не оставалось, как получать пулю в лоб, ещё не дойдя и четырёхсот метров до артиллерийских орудий. А они пробовали нахрапом ворваться к русским артиллеристам, но сразу же получили такой отлуп, что пришлось убегать побитыми собаками.

А ведь просто стоящие и, казалось бы, незащищённые русские пушки — это был тот приз, на который турки не могли не облизываться. Расчёт на психологию противника был сделан точный. Впрочем, и сам Христофор Антонович Миних думал о том, что, если бы он не знал многих нюансов, то рискнул бы и отправил немалое количество русских солдат для того, чтобы забрать пушки у «глупых» турок, которые оставляют их без охраны, выдвигая вперёд по фронту.

— Бах-бах-бах! — продолжали звучать выстрелы.

Турки, отправив вчера днём в атаку не менее двух своих дивизий, чтобы те захватили русские пушки, умылись кровью, сегодня решили повторить такой же манёвр. Вот только у них не было гаубиц, и не было у них метких стрелков из русских штуцеров.

— Приказывайте стрелкам тайно выдвигаться вперёд. Усильте обстрел турецкой артиллерии. Крепостные мортиры пускай отрабатывают также, — отдавал приказ Миних.

Огромные, массивные русские мортиры, которыми можно было лишь перебросить через крепостные стены снаряд, но вряд ли иметь успех благодаря им на поле боя, всё равно стали отрабатывать по врагу. Миних посчитал, что чем больше будет взрывов или просто прилётов ядер, тем противник еще больше впадет в недоумение от ситуации. И тогда появится возможность для стрелков, укутанных в специальные маскировочные плащи, выдвинуться вперёд и начать отстрел артиллерийской прислуги противника.

— Готова ли кавалерия? — спросил фельдмаршал.

— Да, ваше высокопревосходительство! — отвечал офицер.

— Ждём! — предельно сосредоточенно сказал Миних.

Стрелки ползли, используя высокую траву, прячась в ней. Но учитывая то, что более тысячи человек одновременно ползли в сторону турецких пушек, это не могло пройти незамеченным. Всё-таки человек когда ползёт, оставляет после себя след, и трава не сразу выпрямляется.

— Ба-бах! — одно из полевых орудий разрядило картечь в сторону ползущих русских стрелков.

В основном стальные шарики пролетели поверх голов русских солдат. Стрелки вжали головы в землю, так что лишь двое были ранены. И то по недоразумению и в ноги.

Казалось, что всё идёт так, как надо, но командирам стрелков нужно было сильно задуматься: либо начинать отрабатывать с такой дальности, с более чем трёхсот шагов, либо и дальше рисковать и ползти, будучи обнаруженными.

Где одна пушка развернулась и разрядила картечь, там же это могут сделать и ещё десяток турецких орудий. И тогда, несмотря на рассредоточенность, значительное уменьшение зоны возможного поражения, потери будут расти.

Казалось, что сама земля извергает огонь, начинает дымиться, посылая «подарки» в виде пуль в сторону турок. Редкие стрелки становились на колено, но чаще отрабатывали лёжа.

Сразу же появились раненые и убитые среди турецкой артиллерийской обслуги. Стрелки заходили с флангов, давая возможность русским пушкам продолжать делать свою работу. И такой манёвр, при котором русские артиллеристы не допускают ошибок и не стреляют в сторону, где уже работают русские стрелки, — это сложнейший приём, который без профессиональной подготовки осуществить никак нельзя.

Одно из главных преимуществ русской армии в том, что за последний год она была подготовлена куда как лучше, как только стали поступать значительные средства на учения и стрельбы. Миних приложил к этому руку, не экономя, а заставляя артиллеристов отрабатывать стрельбы на неделе, как минимум, по несколько раз, делая из них истинных богов войны.

Такой подготовке способствовало ещё и то, что в Крыму было взято огромное количество припасов и пушек. Так что русские артиллеристы были готовы так, как не может позволить себе подготавливать своих пушкарей ни одна армия мира. Слишком это дорого и разорительно для государства.

— Кавалерия может выдвигаться, — сказал фельдмаршал Миних.

Если и до того момента, как начала выдвигаться русская кавалерия, земля дрожала от выстрелов и взрывов, то теперь она стала вибрировать ещё сильнее и не переставая. Если бы русский фельдмаршал не знал, как это происходит, то мог бы подумать, что начинается землетрясение.

— Усильте на двадцать долей заряд пороха в пушки! — приказал фельдмаршал.

Сразу же ядра стали лететь чуть дальше, нанося ещё больший урон турецкой артиллерии. Это был эффект, который в совокупности с обстрелом штуцерников должен был полностью дезорганизовать турецких артиллеристов, купившихся на уловку и принявших артиллерийскую дуэль.

Скоро русская кавалерия выскочила из укрытия, построилась в ряды по фронту и начала разгоняться. Медленно, потом всё больше ускоряясь, кирасиры и уланы, а следом за ними и казаки, шли в бой.

Вперёд всех, на воодушевлении, выскочил командир кирасирского полка барон Мюнхаузен. Эта впечатлительная особа в порыве боя позабыла, что нужно держать строй.

Однако приближение огромной лавины русских войск вынудило турок начинать откатывать свои пушки — из всех французских, которые можно было ещё успеть спасти. Турецкие же орудия оставались на поле боя, прислуга бежала. И не было выстрелов в сторону русской кавалерии. Мюнхайзен сможет потом сложить одну из своих баек, приписав себе в этом бою сказочные действия.

И мало оставалось тех, кто вразумит солдат и заставит остаться возле пушек, чтобы стрелять по надвигающейся русской кавалерии. Ведь, прежде всего, русские стрелки отстреливали офицеров.

Русская кавалерия врезалась между турецкими пушками, разряжала свои пистолеты и начинала отрабатывать тяжёлыми кавалерийскими палашами. В это же время стрелки побежали в сторону артиллерийских орудий турок.

Нужно было ещё немного времени, чтобы заложить фугасы и подорвать орудия. Со всеми не получится, но часть артиллерии врага будет уничтожена.

— Трубите отступление, — спокойным, но явно удовлетворённым тоном сказал фельдмаршал. — Сегодня мы победили. Пора уже думать о генеральном сражении.

Демонстративно показывая всем, что выполнил свою работу, Христофор Антонович Миних покинул наблюдательный пункт и направился к себе в шатёр. Там он останется ожидать докладов о утреннем бое. Здесь же он напишет реляцию в Петербург о первой серьёзной победе русской армии под Бендерами.

День на то, чтобы насладиться такой победой и потом нужно еще раз проработать план генерального сражения. Необходима корректировка. Ведь турки сегодня лишились не мене пятидесяти пушек.

Глава 17

Нет такого дела, в котором не пригодился бы шпион.

Два взрослых мужика стояли напротив меня, понурив голову. Могло создаться впечатление, что это будто бы шаловливые детишки разбили любимую папину кружку для пива. А еще как будто бы крестьяне пришли на поклон к барину. Картузов только не хватает в руках, чтобы нервно их мять.

Вот только ситуация была такова, что лишь одной постановкой в угол дело никак не обойдётся. Мало будет и ремнем по задам отхлестать. Налицо факт попытки измены, не менее злостное преступление — убийство человека.

— Ваше превосходительство, господин Норов, отработаю так, что вы останетесь довольны. Покорным буду воле вашей во всём и всегда, — говорил старший из братьев, Пётр Иванович Шувалов. — Пощадите брата, прошу.

Я посчитал не обязательным говорить о том, что только лишь он, Петр, и способен спасти своего брата от смерти, так как старший Шувалов мне, в отличие от Александра, нужен первостепенно.

Наверное, подобные ощущения были у Петра Великого, когда он понимал, что рядом с ним находится Александр Данилович Меньшиков — самый злостный казнокрад Петровской эпохи. Знал царь, не мог не знать, что Меньшиков сотни тысяч рублей крадёт.

И за что-то подобное император казнил тобольского губернатора Гагарина. А вот Меньшиков избежал кары царской. Всё потому, что своим рвением в службе сумел даже перевесить вред от многих краж, что совершил.

Пётр Иванович Шувалов не был замечен в воровстве, по крайней мере, в злостном. Домик-то он себе строит очень небедный. Причём купил дом рядом с Английской набережной, неподалёку от Миллионной улицы. Но приказал разрушить и на месте заложил вдвое больший, да еще и землицы для сада нарезал себе. Как-то не соответствующей нынешнему статусу Петра Ивановича дом получается. Министр-министром, но по средствам Шувалова нужно скромнее жить.

Но я же вижу и другое. Если сейчас жёстко поступлю с Александром Ивановичем, то потеряю у себя в соратниках Петра. Но именно старший из братьев сейчас, на мой взгляд, делает это лучше, чем кто другой смог бы, а именно — поднимает промышленность и финансовую сферу.

— Русский банк когда открывается? — спросил я у министра развития торговли и промышленности.

Он опешил, не ожидал вопроса. Но быстро сориентировался.

— Как прикажете, так и откроем. Если нынче открывать, капитализация будет миллион рублей. Более чем хватит на первое время, — поспешил заверить меня Пётр Иванович.

— Когда будет Всероссийская выставка достижений науки и промышленности? — последовал следующий вопрос.

Удивлённый тем, что я не кричу, пока обхожу стороной тему, которую в первую очередь нужно было бы разбирать здесь, в одной из палат лечебницы Шульца, Пётр Иванович хотел угодить мне во всём.

— Всё уже готово, ваше превосходительство. Через две недели, почитай, и начнём. Купчины со всей России прибывают, отказов от посещения выставки мало, — заверял меня Пётр Иванович. — Всех расселяем, на довольствие, коли такое потребно, ставим. С Мартой в этом деле сотрудничаю.

Я встал со стула, прошёл к застеклённому двойной рамой окну. Во дворе в полном разгаре шла тренировка бойцов, которые прибыли к лечебнице для моей и Юлины охраны. Ах да, ещё одной прелестной особе, очень мной любимой, следовало быть охраняемой — Анастасии Александровне.

Мне даже казалось, что я пару раз дёрнулся в сторону выхода, чтобы присоединиться к тренировкам. Но есть такие физические состояния, когда тренироваться нельзя. Я был не выспавшийся, чувствовал себя уставшим. И, может быть, не повредила бы только лишь небольшая, без особых усилий, зарядка, но не полноценная тренировка. Да и нет времени.

Я же чувствовал, будто бы предаю Россию, Миниха. Должен же быть на войне. Но тут… Хотя и в Петербурге своя война идет. А мне клонироваться, раздваиваться, никак нельзя. Не могу даже представить, что сделаю со своим клоном, если он поцелует мою жену.

Еще три дня… И в путь, опережая новый большой обоз с пополнениями и с вооружением. Эти телеги в лучшем случае дойдут через месяц до театра военных действий. И то, если этот «театр» не сместиться сильно на юго-запад. На что я очень рассчитывал.

Но пока Шуваловы… Я посмотрел на стоящего с опущенными глазами младшего из братьев.

— Александр Иванович, я давал вам шанс войти в элиту русского общества. Уверен, что сейчас вы могли бы укусить себя за локоть от того сожаления, что выбрали неправильную сторону, — я сделал паузу. — Волей престолоблюстительницы императорского престола Елизаветы Петровны через полгода я стану канцлером Российской империи. И мне нужен был человек, который возглавит Тайную канцелярию вместо меня. К этому времени, Александр Иванович, я бы увидел ваши качества и, скорее всего, утвердил бы вас.

Это, конечно, своего рода ребячество, но мне почему-то хотелось, чтобы Александр Шувалов действительно сожалел, что вроде бы как предал меня. Вот так ему!

Да, он никаких действий не предпринял. Судя по тому, что и после убийства слухача Александр Иванович не рванул к Остерману заявлять о своей преданности и службе, он, впрочем, ничего не сделал.

— Вы убили человека. Именно это не поддаётся какому-либо объяснению и оправданию. Вы должны понести наказание, — сказал я и посмотрел не на Александра Ивановича, а на Петра. — Пётр Иванович, согласны ли вы с моими словами?

— Брат не будет согласен с тем, что его брата осуждают и ведут на плаху? Как державный муж, я вас понимаю, Александр Лукич. Но дайте же мне возможность искупить вину за своего брата, — говорил старший Шувалов.

— Учитывая то, что он останется жив, — вы мне уже должны, Пётр Иванович. А если хотите, чтобы ваш брат и дальше жил, при этом сносно и сытно, может и разгульно, так каждый из вас должен сослужить ещё одну службу. Вам предстоит разыграть спектакль, который я вам не предлагаю, господа, а на котором настаиваю. В ином случае убийство слухача будет предано огласке. И как бы мне ни хотелось сохранить с вами, Пётр Иванович, хорошие отношения, это может не получиться.

— Приказывайте, Александр Лукич, всё сделаем, — сказал Пётр Иванович, ударяя в бок своего брата.

— Приказывайте, ваше превосходительство, всё сделаю, — сказал Александр Иванович.

— Вы, Александр Иванович, будете выставлены как один из участников заговора против престола. Но вы сбежите во Францию. При этом ваш брат наделит вас достаточными средствами, чтобы там, в Париже, блистать и кормить нужных чиновников. Мне нужны сведения о том, что происходит во Франции, какие у них планы, когда начнётся война за австрийское наследство. Мне нужно знать оттуда всё. Вы будете подкупать чиновников, выпытывать сведения. С вами отправится под прикрытием ваших слуг небольшая боевая группа из десяти человек.

Я говорил, и братья выкатывали глаза из орбит. Они явно не знали, как относиться к тому, что я предлагаю.

Я же переступал через себя, так как хотел покарать Александра Ивановича. Была у меня обида на то, что моя ставка на него не сработала. С другой же стороны, это хорошее прикрытие — быть диссидентом за границей и даже что-то говорить против России, но при этом собирать достаточное количество сведений и передавать в Петербург информацию о намерениях ведущих игроков Европы.

Без шпионской сети за рубежом я не могу досконально знать о том, что планируют французы или австрийцы, или кто-то ещё. Сейчас русская внешняя разведка просто слепа. Мне предстоит ещё провести серьёзные беседы с теми послами, которые представляют интересы России в Европе. Вот только это те люди, которые шпионить не будут, у которых свои понятия чести и достоинства, которые, скорее, номинально выполняют свои обязанности, но не служат полноценно России.

Заставить? Но как заставить немцев, которые послы России по контракту, а не по зову сердца? Нет, нам свои нужны всякого рода атташе, иные сотрудники посольств. Пусть и посол окажется не при делах. Главное, чтобы сведения текли в Петербург, в мой кабинет. В купе с послезнанием, я обязан разбираться в текущих обстоятельствах.

И для Александра Ивановича это был бы отличный вариант развития событий. Это он сейчас, как нагадивший подросток в комнате по делам несовершеннолетних мнется. А так, насколько я знал, весьма деятельная натура.

— Повторю, что в противном случае я буду вынужден действовать соответственно, — нарушая молчание, я подталкивал к нужному для меня решению со стороны Александра Ивановича.

Альтернатива все еще оставалась. Арестовать и дать делу ход.

— А как же я? Как могу я служить России, если мой брат предатель? — спросил Пётр Иванович.

А я уже грешным делом подумал, что у этого человека напрочь исчезло честолюбие. Нет, и, может быть, брат и стоит на первом месте, но собственная жизнь также важна для Петра Шувалова. Не хочет терять полученное влияние.

— Отобьётесь. А я прикрою, если дела будут спориться так хорошо, что это будет очевидно не только мне или престолоблюстительнице, но и всему русскому обществу. Будете работать с газетой. Найдите себе такого секретаря, который писал бы статьи в вашу пользу. Я это одобряю. Но писать только о том, что вы делаете и для чего. Просвещайте людей, по какому пути движется Россия. Чтобы все понимали, что путь этот усеян благими намерениями, — сказал я.

За скобками, конечно, остаётся то, что теперь Пётр Иванович у меня полностью на крючке. Уверен, что его цепкого ума достаточно, чтобы понимать это. Если будет хоть один шаг в сторону, то всегда можно поднять историю с его братом Александром Ивановичем, который не может во Франции не ругать Россию, если он только будет действительно работать на поприще русского разведчика.

И тогда все Шуваловы вылетят из элиты русского общества. Мне же стоит задуматься о том, чтобы готовить на всякий случай замену Шувалову. Да и поговорить со всеми людьми, которые были в иной реальности рядом с Петром Ивановичем и осуществляли его проекты.

Наверняка среди этой молодёжи, а они не могут быть людьми старыми, так как и без моего участия эпоха возвышения Петра Ивановича началась бы ещё через шесть лет, — так вот, нужно лучше работать с кадрами. Всегда должен быть резерв управленцев. Пускай даже и в такой крайне сложной ситуации, когда не то что талантливого исполнителя не найти, простого служаку днём с огнём не сыщешь.

— Конечно, Александр Лукич, мы согласны, — после продолжительной паузы за двоих братьев ответил Пётр.

Отвечал он предельно серьёзно, с пониманием того, что прямо сейчас лишается немалой толики своей самостоятельности. Но за глупость своего брата нужно отвечать. Или предать родственника и отстраниться от него. Всё же Пётр Иванович был человеком не скверным, и отказываться даже от такого брата не собирался.

— Готовы ли бумаги, грамоты на предъявителя, кои должны будут выдаваться в банке? — сразу же сменил я тему разговора.

— Да, Александр Лукич, готовы. С водяными знаками, с гербовой печатью, всё так, как и вы говорили, — отвечал мне Пётр.

— Александр Иванович, а я ведь больше вас не задерживаю. На выходе вас ожидает командир той боевой группы, которая будет вам представлена для охраны и для подсказок, что именно делать. У них же и подробная инструкция, коей вы должны будете следовать в своей деятельности. Не позднее, чем через полгода я ожидаю от вас первых сведений, — сказал я Шувалову и решил придать ему ускорение. — Если не покинете пределы Петербурга в течение двух дней, то я буду считать вас преступником и повелю схватить.

Младший из Шуваловых поклонился и чуть ли не выбежал прочь.

— Итак, подобные банковские грамоты должны стать предвестником появления бумажных денег, — как ни в чём не бывало, продолжал я разговор с Петром Ивановичем.

Ему хватило воли взять себя в руки и не показать, насколько он раздражён. Но если Пётр не поймёт, что то, что сейчас произошло, и те решения, которые были приняты, — это практически прощение его брата, то тогда я переоценил Петра Ивановича.

— Первые деньги тоже печатаются, — чуть подрагивающими губами сообщил мне Пётр Иванович.

— Прочитали ли вы мой трактат о бумажных деньгах и о том, как ими следует распоряжаться? — спокойно спросил я, указывая жестом руки на стул рядом с собой.

— Да, также я прочёл работы английских учёных, — сказал мне Пётр Иванович.

— Они во многом ошибаются. Наука экономики и финансов только лишь зарождается. И самое главное, что вам следует знать: много денег — это всегда мало денег, — сказал я.

Если Шувалов читал мой трактат, который был не для многих глаз, а только лишь скорее для него, то эту фразу мог для себя почерпнуть. Таким образом я обозначал инфляцию. Ведь когда только ещё обсуждался вопрос о возможности введения бумажных денег, то все наперебой говорили, что это очень замечательная вещь, так как можно напечатать огромное количество бумажек, и тогда будет прямо-таки счастье на земле.

— Если денежная масса не будет подкреплена производством и золотым запасом, а также серебряными монетами, хранящимися в банках и могущими быть обмененными на бумагу, то бумага становится дешевле собственной стоимости, а не даже номинала, — удивил меня Пётр Иванович.

Это он что? Наизусть выучил мой трактат? Если так, то похвально. Не зря посредством полезности Петра Ивановича Шувалова я прощаю его брата Александра Ивановича. Почти прощаю, направляю на очень важное задание. Но внешне это всё равно опала.

— Вот-вот. Принесёте мне отпечатанную бумагу, я посмотрю на неё, а также мне нужно заключение от издательства газеты и типографии Академии наук. Я должен знать, что подделать эти бумаги будет крайне сложно. А лучше, чтобы и вовсе невозможно. Иначе мы получим такую инфляцию, что захлебнёмся в ней даже при благополучном стечении обстоятельств в промышленности и внешней политике, — сказал я.

Мы ещё многое обсудили с Петром Ивановичем, поговорили с ним о том, что Торгово-Промышленное товарищество не должно зацикливаться на строительстве только лишь Луганского завода. О других проектах.

— Прошу вас ещё содействовать господину Йоханнесу Берге. Нынче он должен пребывать в Самаре и обустраивать там первые механизированные текстильные фабрики. Направьте к нему мастеровых, которые в лучшем виде наладят прядильные и ткацкие механизмы. Берге будет частью нашего Торгово-Промышленного товарищества, — накидывал я задания для министра развития торговли и промышленности. — Уже в ближайшее время направьте людей, которым предстоит взять под контроль нашего товарищества все торговые сделки в Америке. Судя по донесениям, скоро в Россию хлынут потоки меха морских бобров. И так много этого меха в России нам не нужно. Но нам нужен чай. Так что необходимо наладить, и я в этом на вас полностью полагаюсь, продажу добытого на Аляске меха калана в Китай. У них и выменивать эти меха на чай в Россию. Подобный подход позволит нам увеличить в разы прибыль. Когда Россия станет ещё одним экспортером чая в Европу, мы сможем зарабатывать товариществом только на такой торговле не меньше миллиона рублей в год. Ну и, конечно же, на мехах.

Сведения о том, что открыли Америку, пока добрались лишь только до Адмиралтейства. У меня же был ещё и план того, какие намечены экспедиции на этот год и на следующий. Уверен, что мы уже достаточно прочно стали в Калифорнии, начинаем освоение Курильских островов и, возможно, острова Эдзо.

Но эту информацию нужно будет подавать не раньше, чем через год. И приходится в Адмиралтействе брать подписку о неразглашении и даже заставлять клясться на кресте, чтобы эти тайны не уходили в Европу. И меня не понимают в этом: хотят похвастаться перед европейцами, что русские имеют такие значительные успехи в освоении мирового пространства.

Возможно, эти люди, моряки, и понимают, что разглашать о начале существования Русской Америки до того момента, как будет построено какое-то количество фортов и не будет прочно стоять русский флаг на территории западного побережья Северной Америки, нельзя. Преступно с риском потерять все.

Те же англичане не поленятся и отправятся в дальнее путешествие. Это я не говорю про Испанию, которая пускай уже и значительно ослабла, утратила свои позиции, но списывать это государство полностью со счетов в это время не стоит. И мы как раз-таки наступаем на пятки испанцам, загребая себе Калифорнию до того момента, как они официально объявят о том, что это территория их.

Если историки из будущего не врали, а в этом я их не могу заподозрить, то Испания в Калифорнию начинает уже проникать, но пока только общинами иезуитов. Наверняка воинственными общинами, так как я не верю в то, что католический монах в рясе с крестом может ходить среди индейцев и проповедовать христианство, при этом монаху этому не наваляют или даже не убьют.

Остаётся теперь ждать выгоды от дорогостоящих русских экспедиций в Америку и на Дальний Восток. И я уверен, что эта выгода будет обязательно. Единственное, что сразу же необходимо упорядочить вопросы о распределении всех тех ресурсов, которые будут добываться в Русской Америке. Торгово-промышленная корпорация должна играть в этом ведущую роль.

Более того, я уже дал распоряжение подготовить изрядную группу рабочих людей для того, чтобы отправить их в Калифорнию и на Аляску. К тому же, думаю, что не так уж и плохо будет отрядить на Аляску некоторые общины русских старообрядцев.

Некоторое время, может быть лет пятьдесят или даже чуть больше, Русская Америка может оказаться такой вольной землёй, которая при нужном подходе и пропаганде может привлекать к себе новых и новых людей. И тогда нам не придётся за бесценок продавать форт Росс, уходить с Аляски, так как просто нечем было прокормить всех русских людей, которые там находились. Так мы сможем создавать промышленность в Русской Америке, чтобы иметь возможность не гнать через весь мир русские корабли в Тихий океан, а уже непосредственно на местах заниматься строительством флота и защитой всех русских территорий.

— Идите, Петр Иванович, помните мою доброту. Но отрабатывать не мне долги нужно, но перед Россией. Делайте наши общие дела с особым тщанием, — сказал я.

Дождавшись ухода Шувалова, тут же направился к жене. Все же чувствовалась червоточенка, что я с Лизой…

— Ты побудешь со мной? — спросила Юля, когда я вернулся после разговора с Шуваловым к ней.

— Я побуду с вами, — сказал я, подходя к маленькой кроватке, в которой лежал маленький человечек.

Рядом с кроваткой стояла опрятная, аккуратная женщина, которая смотрела только лишь на спящего ребёнка. Казалось, что нянька застыла. Но только Настенька стала кривить личиком, силилась заплакать, как женщина тут же начала раскачивать маятник кроватки.

Между прочим, когда я узнал о том, что моя супруга беременна, то направил не менее, чем три десятка чертежей на мебельную фабрику в Петербурге. И теперь, насколько я знаю, уже готово немалое количество прогулочных колясок по образцам из будущего, правда, сильно упрощённых. Готовы и кроватки с маятниками, сразу нескольких видов.

Мне и вовсе кажется, что экономика сильна тогда, когда она не только производит что-то масштабное, множество тонн железа, стали, угля, чугуна. Сильная экономика — это когда много различных мелочей производится, небольших предприятий, позволяющих делать жизнь чуточку, но лучше, ярче, интереснее.

Между прочим, на заре Советской власти я подобные идеи высказывал, считая, что при командно-административной системе тоже можно было заниматься всей этой мелочёвкой, которую люди находили не в Советском Союзе, а за рубежом и за которую готовы были родину продать. Ну что стоило создать свою жвачку со вкладышами, например, космонавтов? И не нужна нам тогда Турбо или жвачка Дональд Дак.

Так что нужно производить зонтики, коляски, ходунки для деток. Ведь главное — это реклама. Если людям объяснить, зачем нужно то или другое, а ещё привлечь какого-нибудь учёного, который обязательно расскажет, что ходунки — это прям очень полезно для развития ребёнка, то, конечно же, в любом уважающем себя дворянском доме эти ходунки будут в наличии.

— Как же мне не хочется уезжать… — сказал я.

— А остаться нельзя? — спросила Юля с надеждой в голосе.

— Нет. Мне ещё подвиг совершать, чтобы следующее моё назначение не вызывало смущения в обществе, — задумчиво произнёс я. — Давай спать. Вечером у меня еще прием с послами…

— Так будущему канцлеру положено. Вы должны об этом знать, графиня Норова, — сказал я, улыбнувшись.

Глава 18

Это не Россия находится между Западом и Востоком. Это Запад и Восток находятся справа и слева от России.

Я сидел в своём кабинете в Петропавловской крепости, читал документы, просматривал все дела, которые вела Тайная канцелярия в моё отсутствие. Я даже не делал вид, а, действительно, не замечал тех двух людей, которые уже как полчаса молча стояли в моём кабинете и наблюдали за моими действиями.

Вот только я сижу в удобном кресле, периодически прикусываю вкуснейшее шоколадное печенье, запиваю остывшим чаем, но всё равно ароматным и вкусным. А эти двое не смеют ничего мне сказать.

Один так еще окончательно не сломленный, периодически подымает голову, даже пробовал заговорить, пока не получил в свой живот кулака от охранника. А второй… Вот никогда не думал, что Андрей Иванович превратится в такое безвольное существо.

Мне даже в какой-то момент стало его жалко, но вспомнил, что жало у пчелки, а мне нечего жалеть преступника. И все же я обратил свое внимание на присутствующих. Это чтобы не начать нервничать и рвать и метать под впечатлением от докладов отделения Тайной канцелярии в Москве.

— Что, господа, какова изворотлива жизнь? Не правда ли? Скольких вы пережили, переиграли в свои игры? Но каждый игрок рано или поздно проигрывает. Таков закон мироздания, — сказал я, поудобнее располагаясь в кресле.

— А не боитесь, господин Норов, что найдётся тот, кто переиграет вас? И тогда уже вы окажетесь на нашем месте? — заявил мне Андрей Иванович Остерман.

— О нет, не боюсь. И не потому, что уверен, что такого человека не найдётся. В этой самоуверенности я не хочу быть похожим на вас. Вот только я сделаю всё для того, чтобы меньше интриговать, но больше делать для России, — сказал я, одновременно перелистывая очередное дело, которое прибыло для хранения из Москвы.

Нужно срочно наводить порядок в Первопрестольной. Они до смерти забили человека, который в пьяном угаре кричал, что Елизавета Петровна — шлюха. Ведь прав был, зараза!

Впрочем, конечно же, за такие слова нужно наказывать, но не думаю, что так сурово. Обязательно уже сегодня пошлю предписание москвичам, чтобы за подобные проявления отсутствия лояльности к власти формировали отдельные группы людей и отправляли их с будущим караваном на Дальний Восток в середине мая.

Пусть бы этот неуравновешенный алкоголик прошел курс терапии, вызванной плохими погодными условиями и не самой лучшей кормёжкой, а потом ещё и болтанкой в трюме корабля на просторах Тихого океана, пока не достигнет берегов либо Аляски, либо Калифорнии. Там людишки нужны. И трезвость быстро станет нормой жизни.

Я пил чай, присланный именно из тех краёв. Конечно, никто на Аляске чай не выращивает. Там и рожь не поспевает. Только что репа, да картошка, и то… Не очень. Это был подарок от Витуса Беринга. Чай же, конечно, китайский.

Я предпочёл бы подарок в виде золотых слитков, найденных при Клондайке. Но что-то мне подсказывает, что ещё самого Клондайка не существует, ибо это название, скорее всего, дали англичане.

Вот туда и нужно делать следующий прорыв, искать золото. Как я надеялся, поможет мне в этом Кондратий Лапа. В Миассе найдено такое количество золотых жил, что за всю мою жизнь, даже если я туда нагоню десятки тысяч людей, вряд ли получится выбрать весь природный запас. Так что было бы неплохо, чтобы те рудознатцы, специализирующиеся, прежде всего, на золоте, отправились из общины Лапы в Клондайк и Калифорнию.

Не вижу никакого смысла откладывать начало добычи золота в тех местах, где оно точно есть. Я ещё запланировал экспансию и в Южную Африку, чтобы прикоснуться к самому богатому золотоносному региону. И вот туда нужно заходить уже с такими профессиональными добытчиками и рудознатцами, чтобы не терять никакого времени. Ибо кто-то из европейцев обязательно быстро одумается. Через года два и война разверзнется. А сливки золотые в виде самородков уже окажутся в российской казне.

— Отчего же вы молчите, господин Ушаков? — спросил я бывшего главу Тайной канцелярии.

— Убили бы вы меня уже… — ответил он. — С чего мстите за то, что я с вами так?

— Это не месть. Это кара за убийство деда моего, за дворцовый переворот. Причем не только этот. За предательство своих соратников. Кто все же поставил немецкую прачку императрицей? Не вы ли? Пусть это и приписывают Меньшикову, — говорил я.

Он молчал. И тогда я приказал увести Ушакова. Толку от него, как от барана молока. Сколько не дои, а молока не получится, ну если только барану приятно будет. А потом продолжил разговор с Остерманом.

У Ушакова деньги все были в доме. И они уже поступили в казну Российской империи. А вот с Остерманом в этом отношении сложнее.

— Я не буду вас пытать, мне и без того всё ясно, Андрей Иванович. Предельно понятно, что вы из себя представляете и что именно вы делали. Как свергали одних, ставили на их место других. Разве же будет недостаточно того, что именно вы подали или платок, или какой-то другой предмет императору Петру II, и предмет тот был заражён чёрной оспой? — я строго и, возможно, даже ненавидящим взглядом посмотрел на Остермана. — Он был прямым наследником Петра Великого. Единственный, безоговорочно правильный, в законе рождённый от русской царицы.

— Он был взбалмошным юнцом, у которого никаких мыслей об управлении державой не было, — сказал Андрей Иванович.

Но голос его был голосом обречённого человека, арестант прекрасно понимал, что это лишь только отговорки, на самом деле… Именно он убил императора.

Андрей Иванович Остерман был дотошным в делах человеком. Был, так как я предполагаю, что особых дел у него уже больше не будет никогда. И нет, его не казнят. Как и в иной реальности, Елизавета Петровна упёрлась рогом и потребовала, чтобы казней во время того, как она занимает престол, не было. Так что ссылка. Позорная, к своим друзьям Долгоруковым. Вот же в Березовым будет кладбище… Элитное. Там уже Меньшиков лежит.

Впрочем, я обязательно отправлю человека, чтобы тот показал представителям этого семейства некоторые записи Андрея Ивановича, в которых он интриговал против тех самых Долгоруковых. Казней быть не должно? Пусть отставные пауки друг друга грызут!

— Пётр II Алексеевич не был сплошным глупцом. Он был юн, и его спаивали, ввергали во всевозможные пороки, вы даже умудрились подложить под Петра его же тётку. В ваших записях есть указания, что она понесла бремя, скорее всего от племянника своего. Может, потому-то и больше не имеет никакой возможности иметь детей, что изводили, — говорил я.

Какая же грязная политика! Перед тем, как поджечь дом Остермана, Фролову и Степану всё-таки пришло в голову, что те документы, которые хранятся в кабинете бывшего канцлера Российской империи, будут очень даже мне полезны. Они выкрали гнусную правду постпетровской России.

— Я так понимаю, что у вас оказался мой архив? Что ж, я, действительно, вас сильно недооценивал, за что и поплатился. А ведь говорили мне, что вас нужно всеми силами убирать, — с сожалением произнёс Остерман.

— После драки кулаками не машут. Ну, скажите, почему вы не сделали всё, чтобы у России был достойный император? Зачем, в сговоре с Долгоруковыми, вы не укрепили ум Петра II? — во мне, скорее, проснулся исследовательский интерес.

И сейчас, отложив в сторону дела Московского отделения Тайной канцелярии розыскных дел, я всерьёз подумывал о том, не написать ли правдивую историю Российской империи? Ещё более грязную, чем я знал.

Нет, к сожалению, её придётся держать и дальше в тайне, а через некоторое время, возможно, я и уничтожу документы. Ведь если обнародуется всё то, что было сделано после Петра, та грязь, то убийство истинного русского императора, то можно подорвать доверие к власти. Не хочу давать лишний козырь в руки врагов России.

— Тогда Долгоруковы заигрались. Надо же, удумали девку свою императрицей русской поставить! И кабы не я, так не скинули бы они никогда светлейшего князя Меньшикова, — признавался Остерман.

В это время сразу три сотрудника Тайной канцелярии записывали наш разговор, находясь за стенкой. Если бы их видел Андрей Иванович, то вряд ли смог бы так откровенничать.

Прямо сейчас собирался такой жуткий компромат на Елизавету Петровну. К кого будут подобные документы, тот сделает из Лизы покладистую правительницу, больше занимающуюся балами и украшениями, чем интригами. Ну или сексуальную рабыню. В зависимости от целей, которые человек будет ставить перед собой.

— А какое отношение ко всем этим делам имел секретарь Алексей Петрович Бестужев? — спросил я.

— Вы и его хотите съесть? Но кто же будет Россию двигать дальше? Или вы рассчитываете на то, что у вас хватит сил и возможностей быть единоличным правителем при глупой Елизавете? — вопросом на вопрос отвечал Остерман.

Я не стал его переубеждать в том, что Елизавета Петровна на самом деле не такая уж и глупая женщина. Судя по всему, в некоторых интригах она даже переигрывала и мастера игры, Остермана. По крайней мере, когда он хотел её окончательно изничтожить, она выкручивалась, будто бы змея, и всё равно так или иначе, но находилась при императорском дворе, сохраняя статус дочери Петра Великого. А глупышка, пусть даже и красивая, которая будет на интуитивном уровне использовать единственное своё оружие — своё тело — вряд ли бы удержалась.

— Господин Бестужев-Рюмин скрыл завещание Екатерины Алексеевны. Это — главная его вина, благодаря которой вы сможете держать этого человека на поводке, — говорил Андрей Иванович.

Я знал, вернее, догадывался, что это так и было, так как в записях Остермана косвенно указывалось, что Екатерина хотела оставить престол своей дочери. За это ли, в том числе, Елизавета недолюбливала Остермана?

И нет, Бестужева сливать я не буду. Иначе бывший канцлер Российской империи окажется прав. Я останусь лишь один, с командой худородных исполнителей, поставить которых на высокие чины я не буду иметь никакой возможности.

— И последнее, что нам нужно с вами решить… Если вы, конечно, хотите жить, ну и сохранить жизни своим родным… — я посмотрел на Остермана строгим и решительным взглядом.

Он наверняка знал о том, что Елизавета Петровна дала слово никого не казнить во время своего правления. Я рассчитывал на то, что моя решительность переубедит его в этом. С таким человеком много слов не надо, и он прекрасно понимает, что казнь может быть разной. Например, у него может просто остановиться сердце при пытках. Такое бывает. Остерман — далеко не первой свежести человек. А ещё он смелый в интригах, но крайне труслив в ином и болезненно воспринимает даже мысли, что его будут пытать.

— Купите свою жизнь! Дайте чёткие указания, как можно забрать то наворованное вами золото, которое лежит в банке Амстердама, — сказал я.

Остерман мялся. Не хотел сообщать мне даже сам тот факт, что это золото есть. Но, опять же, его документы, которые я целое утро разбирал, говорят о том, что не был этот человек бессребреником. Только с виду он вёл почти что аскетичный образ жизни. На самом же деле до трёх миллионов рублей серебром, а возможно и золотом, находится в голландском банке.

И кто говорил, что офшоры для русских чиновников появились только в XX веке или даже в XXI веке? Меньшиков воровал, часть денег складывая в европейских банках. Остерман поступал ещё более хитро. Он в России не выпячивал своё богатство наружу, но при этом, находясь долгое время при власти, не гнушался взять там, где можно было взять, не привлекая особого внимания. Уж точно не те масштабы, которые были у светлейшего.

Вот только Меньшиков показывал свое благосостояние, настроил дворцов, ходил в золоте и бриллиантах. А это скромно копил. Для чего?

Как жаль, что Александр Данилович помер. Я бы уже вызвал Меньшикова в Петербург и обстоятельно бы с ним поговорил на многие темы. Что-то подсказывает мне, что его сын и дочь далеко не все средства забрали из банков Амстердама, Венеции. Что ещё где-то лежат сокровища.

Ну да ладно, России сейчас и тех, более чем трёх миллионов рублей, которые может дать Остерман, в самую пору. И зачем они так много грабят? Ведь можно взять поместье, иметь с него хороший доход, развивать. Можно взять и построить завод, мануфактуры. Но если награбил, то хотя бы свои деньги вкладывай в Россию, создавая промышленность, рабочие места, военную и торговую мощь своей державы. Ведь тебе в этой державе управлять. Неужели нет желания, чтобы она была могучей?

Не понимаю. У меня сейчас годовой доход предполагается порядком трёхсот тысяч рублей — это, конечно же, с вычетами тех вложений, которые я делаю от себя в строительство новых заводов, прежде всего, промышленного кластера в Луганске.

Мне этих средств не просто хватает, мне их даже с избытком. И я всерьёз думаю, куда ещё вкладывать деньги. Может быть, стоит построить ещё один завод или фабрику. Но тут я встречаюсь с преградами, связанными с кадровыми вопросами.

Нет людей, которые могут этими предприятиями управлять. Остаётся надежда на Акинфия Никитича Демидова. Он обещал попробовать присмотреть среди своих управленцев более-менее толковых, которых он смог бы мне дать для управления какими-нибудь моими предприятиями.

И даст обязательно, так как будет рассчитывать, что эти люди станут сообщать Демидову о том, чем именно я занимаюсь. И ведь знает, шельма, что я по-любому буду думать именно таким образом. Но пусть знает, мало того, я готов дать ему новую технологию.

Описание процесса пудлингования и мартеновских печей я уже передал Демидову. Сомневаюсь, что эти технологии могут быть внедрены при нынешнем техническом развитии металлургии. Но пусть пробует, мало ли… Может быть, родится что-то новое, что будет не дотягивать до технологии металлообработки конца XIX века, но будет явно намного совершеннее, чем то, как сейчас добывается железо и чугун.

— Вы молчите. Но я не буду долго спрашивать. Может ли ваш сын Фёдор забрать эти деньги? — спросил я.

— В присутствии моей жены, так как Фёдор ещё не вошёл в свои лета, — нехотя говорил Андрей Иванович.

— Вот и хорошо. Изложите моему человеку, что сделать, и тогда ваши дети Фёдор и Иван поступят в Петровское военное училище. Туда с десяти годов как раз и будут принимать. Училище это будет первым, откроется уже по осени в моём поместье. Анна же, дочь ваша, будет воспитываться при дворе. А после, через год, когда откроется институт благородных девиц, она в него поступит. В мужья ей подберём знатного человека, за это я вам ручаюсь. И жизнь в Берёзове тогда у вас будет достаточно сытная. И я распоряжусь, чтобы вам построили добротный дом, разрешили прислугу, снабжали всем необходимым.

— Я покупаю себе клетку, где меня будут кормить на убой, — старческой тяжёлой улыбкой усмехнулся Остерман.

Старый волк, сожравший десятки злых псов, понимал, что его эра прошла. И правильно понимал. Остерман — очень умный человек. Я, конечно, больше предпочёл бы иметь его в своих друзьях и соратниках, сподвижниках, которые бы двигали Россию вперёд. Но перевоспитать такого человека и изничтожить в нём тщеславие и маниакальную страсть к интригам, увы, мне не под силу.

— В Летний дворец! — повелел я своему сопровождению, когда вышел из крепости.

Фролов лично меня сопровождал, предоставляя в охрану свой лучший десяток. Мало того, учитывая некоторые события, я всё-таки этих десятерых заберу себе. Похоже, наступает тот момент, когда я уже не могу ничему научить людей, но вот у Фролова есть к этому талант. Да мне и некогда заниматься вплотную подготовкой телохранителей и диверсантов. Так что возьму-ка я этих матёрых волкодавов. Пущай поднатаскают сотню таких же бойцов. И на войне эти люди пригодятся, и в полиции. В той, будущей, которую еще предстоит создать.

Я ехал в новой карете, которая на порядок отличалась повышенной шумоизоляцией и плавностью хода от тех, что я уже видел. Ехал и думал о том, что подобные кареты нужно в срочном порядке начинать поставлять по всей Европе. Пускай даже первые подобные изделия и будут стоить ниже себестоимости, но мы дадим европейцам быстро прочувствовать все прелести русских карет, а потом можно задирать цены хоть и в два раза.

Рессоры работали, смягчали движение. Особое тщание, с которым прорабатывались все швы в карете, делали шумоизоляцию не менее, чем на процентов тридцать лучше, чем в обычных каретах. Более того, на экспериментальном заводе удалось сварить из одуванчиков резину. Плохую, которая рассыпается практически в руках, но ею смазывают швы в карете, и тогда получается шумоизоляция лучше. Кроме того, и карета не промокает, не отсыревает. И сейчас, насколько я был в курсе, ожидается немалая партия гевеи. Так что резину варить можно.

Мои колёса были уже прорезиненные и стучали раза в два меньше, чем деревянные с оковами. И впредь наиболее дорогие и элитные кареты мы будем делать с колёсами на резине.

Так что пора мастерскую по производству карет и их починки в срочном порядке расширять до большого завода и начинать поставлять продукцию и за рубеж, и на внутренний рынок. Ну, куда годится, что все русские вельможи ездят только на иностранных каретах? Это же сколько серебра уплывает за рубеж, учитывая то, что в Петербурге порой даже могут случаться и пробки?

Я спешил на приём, который в срочном порядке давала Елизавета Петровна иностранным послам. Нужно было кое-что заявить своим союзникам и своим потенциальным врагам. Сделать это нужно именно сейчас. И не только потому, что я отбываю на войну, но и потому, что Россия лишилась своего канцлера, а вице-канцлер, Бестужев, пока ещё и не назначен. Важно заявить русскую внешнеполитическую позицию, своеобразный меморандум, доктрину, до того момента, как в русско-турецкой войне случится существенный перелом. В нашу пользу, естественно. Если в это не верить, то не надо было начинать войну.

Уже скоро, в присутствии немалого числа придворных, иностранные послы, а это на сегодняшний день были: английский посол, французский посол, мой приятель герцог де Дюрас, прусский посол, появившийся буквально пару недель назад, австрийский посол, он же и саксонский. Польский король Август Третий тоже прислал своего посла.

И вот эти товарищи стояли неподалёку от трона, ожидали, что же им такого важного скажут. А пока им были вручены верительные грамоты. Не мной вручены, я решил оставаться немного в тени, чтобы не будоражить русское общество. К моему ещё большему взлёту представители элит должны быть подготовлены.

Так что доктрина будет прочитана вице-канцлером Российской империи Алексеем Петровичем Бестужевым-Рюминым.

И тут появилась она. Лиза выглядела величественно, пусть на голове у неё и не была полноценная корона, а лишь диадема, но русская императрица была квинтэссенцией русской же бабы. Пышноватая в определённых местах, с чуть пухловатым лицом, строгим и надменным взглядом, будто бы отчитывать собралась своего нерадивого пьяницу-мужика.

И платье… Вот же статья расходов Российской империи! Оно было зеленоватого оттенка, светлое, расшитое жемчугами и бриллиантами. Эпатажная всё-таки у нас правительница. Секс-символ эпохи.

Елизавета бросила взгляд в мою сторону, томный взгляд. А ведь при последней нашей встрече просила, чтобы я уже, наконец, отстал от неё, пресытился. Всё ещё хочет, но не обломится.

По её кивку вперёд вышел Бестужев. Серьезный, даже хмурый, он развернул большой лист бумаги и стал читать

— Волею престолоблюстительницы, государыни… Российская империя может иметь отношения только с теми державами, кои её признали таковой… Любые действия иных держав, направленные против Российской империи, будут приниматься как враждебные. В нынешней войне с османской державой, священной и справедливой для нашей державы, были выявлены пособники преступного режима османского султана. В кратчайшие сроки Россия требует, чтобы иные державы не вмешивались в эту войну, кроме как на стороне империи нашей, — монотонно читал меморандум Бестужев. — Переговоры с нашими врагами за нашей спиной будем считать враждебным актом по отношению к империи нашей.

Французский и австрийский послы явно занервничали. Кроме всего прочего, вместе с верительными грамотами представителям этих стран были вручены ещё и ноты протеста.

Нельзя нам больше спокойно взирать на то, как французский король кормит османов оружием, которое убивает русских людей. Нельзя не реагировать на то, что наши союзники, не уведомив нас, не взяв в переговорный процесс русского дипломата, заключают какие-то соглашения с врагами нашими. Союзники так не поступают. Об этом мы говорим сейчас.

Хватит пинать Россию! Мы не так слабы, чтобы позволять это делать. Более того, мы сильны и становимся еще сильнее. У нас новое оружие, новые методики обучения солдат. У нас есть деньги, что уже полдела. Растет промышленность.

Так что, если австрийский и французский послы явно напряглись, то английский и прусский с трудом сдерживали свои ухмылки. Они-то понимали, что союз Австрии и России может лопнуть, как мыльный пузырь. И вот тогда расчищается дорого для молодого и голодного мужеложца Фридриха.

Как же не хочется с таким вот… нетрадиционным… идти на союз. Не хочется, и не будет. Пусть сколь угодно улыбается. Мне же перспектива усиления Пруссии не нравится в неменьшей степени, как усиление Франции, или Австрии.

А вот мы в таком случае, когда австрийцы почувствуют, что для них пахнет жареным — а это неминуемо случится — можем диктовать свои условия дальнейшего союза. РУССКИЙ ДИКТАТ!

— Государыня наша заявляет всем европейским державам, что Россия приросла американскими землями. Призывает европейские страны провести конгресс, на котором следует определить границы владений заокеанских…

Да, я решил, что нужно заявить об Америке. Сейчас это вполне выгодно. Авторитет России должен взлететь по мере побед над османами. И ведь нам много не нужно… Западное американское побережье от Аляски до Калифорнии — русское. И нужно ещё больше ускорить формирование грандиозного исхода русских людей на новые земли. В Охотск уже отправили команду корабелов.

Купленные у Франции и Голландии корабли, как только решится вопрос со Швецией, должны будут совершить переход и прибыть в Тихий океан, в русские владения. Вот и будет Тихоокеанский флот. Нужно только дипломатически подготовить это мероприятие, чтобы корабли могли останавливаться и в испанских портах и в португальских.

А ещё прозвучал не намёк, а прямым текстом говорилось, что персы неправы в том, что заключили сепаратный мир с турками. Остаётся малое… Победить турку. И уже послезавтра я отправляюсь на фронт, чтобы способствовать этому.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

Глава 19

Нельзя выиграть войну под лозунгом «Осторожность превыше всего».

Две великие армии стояли друг напротив друга. И нет, отнюдь не бездействовали. Столкновения отдельных отрядов кавалерии случались каждый день. Пушки стреляли не реже, чем по несколько залпов в час, артиллеристы делали перерыв только на обед и короткий ночной сон.

А еще работали отдельные группы метких стрелков. У двоих были даже зрительные трубы прикреплены с штуцерам. Вот они залегали ночью, подлавливали турок, стреляли и уходили. Так что на передовую уже давно никто старше турецкого капитана не выезжал.

Русский генерал-фельдмаршал Христофор Антонович Миних ожидал, когда уже, наконец, у османов закончится терпение, и они пойдут в атаку. Но турецкий визирь, тщательно проанализировав действия своего предшественника, который был разбит под Перекопом, осторожничал. Хотя большинство окружения османского военачальника считали, что он откровенно струсил.

Они так считали. С другой же стороны, не находилось того отважного и решительного офицера, который сказал бы, что готов повести свои отряды в бой и добиться решительной победы над неверными. Мало того, когда была необходимость провести рекогносцировку и отследить изменения позиций русских подразделений, это сделали лишь номинально, с большого расстояния, чтобы быть уверенными — даже шайтан-пуля русских не достанет.

Но время шло. Из Стамбула, впрочем, и из Петербурга также, шли распоряжения начать, наконец, более активные действия. Приказы султана так и вовсе словно бы передавали злость и угрозу через бумагу, на которой они были написаны. Когда визирь брал в свои руки эти документы, казалось, что обжигался.

Из Петербурга шли, скорее, намёки, чем упреки и требования. Тут свои резоны были. Елизавета Петровна желала поскорее уже быть правительницей, при которой разобьют турку. У нее даже платье готово по случаю. И Миних прекрасно понимал, что если не будет эффектной победы, да ещё и в ближайшее время, то его позиции, соответственно, могут пошатнуться.

Так что русский главнокомандующий, пытавшийся добиться сражения от обороны, воюя от своих фортификационных сооружений в русском лагере, практически был вынужден наступать.

Он шёл на риск. Но нет, не думал, что обязательно проиграет это сражение. Скорее по-другому рисковал. Опасность была получить значительные потери, которых вполне возможно избежать, если бы сражение происходило от обороны. Потери можно занизить в реляции. Но только когда рядом не будет Норова. С этим дельцом такие манипуляции не пройдут.

Сняли же за что-то в Петербурге Остермана. Что вообще происходит? Кто этот Норов такой? Вот так запросто человек может поехать в Петербург и буквально через меньше, чем три недели, после, европейцы, бывшие при русской армии, начали задавать вопросы, нервничать, переживать. И, по сути, второй человек в империи, а некоторые считали, что и вовсе первый, слетел со своего пьедестала.

— И кто? Андрей Иванович Остерман? А я ведь знал его. Я ведь видел те хитроумные интриги, которые плёл этот человек при русском престоле. Он не проигрывал, — сокрушался Христофор Антонович Миних в ночь перед генеральным сражением.

Рядом с ним сидел Юрий Фёдорович Лесли, впитывал эмоции главнокомандующего. Фельдмаршал Миних не столько спрашивал мнение у генерал-майора, прибывшего в расположение Бендер по приказу главнокомандующего с двумя полками стрелков. Христофор Антонович стремился выговориться хоть кому-нибудь, вылить свои переживания, чтобы на утро, когда начнётся сражение, в голову не лезли никакие другие мысли, кроме как об управлении боем.

— Так к лучшему, ваше сиятельство, — старался поддерживать разговор генерал-майор. — Интригана скинули. Я офицер, мне никогда не были понятны все эти игры.

— А каково ваше отношение к генерал-лейтенанту Норову? Если раньше я думал, что он только лишь смышлён и баловень судьбы, то сейчас практически убеждён, что мы наблюдаем нового, молодого и голодного до власти фаворита, — говорил граф Миних.

— Я не заметил в Норове черноты души, ваше сиятельство, — задумчиво, ещё раз окунувшись в собственное восприятие, отвечал Лесли. — Не буду скрывать, что подобный его взлёт обескураживает, я ещё не выработал своё отношение к военной реформе, которая, судя по всему, будет только набирать ход. Но что для меня ценно — это то, что этот молодой человек бьёт врага, где бы ни появился он со своими полками. Бьет так, как никто ранее.

— Это сильно отличает его от герцога Бирона, — не менее задумчиво отвечал Миних. — Будь иначе, моё отношение к Норову было бы, скорее, как к врагу России.

Миних был далёк и от промышленности, и от осознания важности преобразования системы управления в Российской империи. Две вещи были главными для этого человека. Первое — это строительство и грандиозные проекты по созданию там, где нужно, каналов; второе же — война.

Если в первом пока ещё Александр Лукич Норов никак не отличился, хотя намекал на то, что было бы неплохо построить Волго-Донский канал, завершить строительство дамбы в Петербурге, то воевал генерал-лейтенант Норов отменно.

— Всё, мой друг, пора спать. Боевая позиция на завтрашний бой разложена, штабные игры, как изволил эту забаву называть наш с вами общий знакомый, о котором мы только что и разговаривали, случились… Пора нам бить турку, — сказал фельдмаршал, вставая со своего кресла, показывая тем самым, что разговор закончен.

Генерал-майор Лесли отставил недопитую чашку чая, резко поднялся, залихватски щёлкнул каблуками, резко поклонился, а после практически строевым шагом вышел из деревянного дома, скорее, терема, построенного специально для главнокомандующего в русском лагере.

Юрий Фёдорович выходил от главнокомандующего с тяжёлым грузом. Казалось, что Христофор Антонович Миних переложил свои тревоги на генерал-майора. И сейчас Лесли переживал, сам не понимая, по какой причине. Уж точно не из-за предстоящего сражения.

Миних же почувствовал лёгкость и был откровенно рад тому, что вновь пришёл в своё обычное состояние душевного спокойствия. Именно с такими эмоциями он и предпочитал начинать сражение.

— Бах-бах-бах! — звучали выстрелы русских стрелков.

Ночью, почти в предрассветный час, русские стрелки скрытно выдвинулись к турецким позициям. Вновь совершался манёвр, которого никогда ранее не было ни в каком-нибудь сражении. И о котором враг может пока только догадываться. Наука по европейскому образцу достаточно консервативна. Для тех, кто её использует, множество манёвров не совершить. Действия противника почти всегда предугадываются и чаще всего на эти маневры придумано противодействие.

Так что любая выдумка одной из воюющих сторон имеет шанс ошеломить противника.

Когда прибывшие недавно из Хаджибея русские стрелки, числом почти в две тысячи, начали массированный обстрел турецких позиций из своих винтовок, османы подобного не ожидали.

Секреты и посты османской армии стояли в двухстах, реже в трехстах шагах от передовых позиций их войска. Так что любую линейную атаку османы увидели бы загодя и, конечно, приняли бы все необходимые меры для её отражения. То же самое было бы и с атакой кавалерии.

Но стрелкам, особенно в предрассветной дымке, которая быстро рассеивалась поднявшимся ветром, удалось почти беззвучно подойти на триста шагов к турецким позициям. И когда почти восемь тысяч пуль летят в сторону османов за одну минуту, а большая часть турок ещё спит, сложно что-то придумать, как можно противодействовать этому избиению.

Турки стали разворачивать свои пушки, ведь именно при помощи них, как говорит европейская военная наука, можно рассеять любое наступление врага. Можно, и даже стрелкам изрядно досталось бы, если бы пушки были готовы открыть огонь картечью.

Вот только в этот раз стрелки, скорее, выбивали не османских офицеров, а также французских, которые здесь же находились. Прежде всего, уничтожалась артиллерийская прислуга турецкой и французской артиллерии.

Как правило, на один плутонг русских стрелков приходилось одно орудие турецкой армии. Если хоть кто-то пытался подходить к пушкам, то почти сразу раздавались выстрелы, и, может быть, не все пули поражали цель, но, когда офицеры гнали топчу-артиллеристов к орудиям, прислуги становилось всё меньше.

Миних стоял на смотровой площадке, наблюдая за тем, как облака дыма от сгоревшего пороха покрывают далеко не везде примятую траву рядом с турецкими позициями. Он был доволен своим решением.

— Норов… — довольно себе под нос пробурчал русский главнокомандующий.

И в сказанном, в последующей ухмылке, был смысл того, что фельдмаршал восхитился изобретением молодого русского генерала, становящегося истинным фаворитом российского престола. Эти русские винтовки…

— Ваше высокопревосходительство, — минут через двадцать после начала сражения, когда русские стрелки выпустили по туркам не менее пятидесяти тысяч пуль, один из офицеров обратился к главнокомандующему. — Турецкие сипахи готовятся атаковать по левому флангу от стрелков.

Чего и требовалось ожидать. Офицеры, принимавшие участие в штабных играх, раскладывая солдатиков на огромном столе, где были в миниатюре сооружены местная география и расположение турецких войск, все они дружно усмехнулись.

Подобный манёвр турок на каждой из проведённых десяти игр был признан наиболее вероятным.

— Господин бригадир Миргородский, — обратился Миних к одному из ближних офицеров, который воевал рядом с Норовым. — Справятся ваши подопечные?

— Не извольте беспокоиться, ваше высокопревосходительство! — чётко ответил Миргородский. — Подобные маневры отрабатывались ранее.

Миних с невозмутимым лицом вернулся к наблюдению за боем.

— Сигнал стрелкам к отступлению! Готовьте две линии в два ряда. Кавалерии также оставаться готовой, — отдавал приказы главнокомандующий.

Русские стрелки, наделав шороху на передовых позициях турок, истребив немало французов и османов, а также умудрившись попасть и взорвать два небольших склада с порохом, стали организованно отходить назад.

Сперва одна тысяча стрелков удалилась на двести метров, перезарядилась, встала на колено и направила свои винтовки в сторону прикрывавших их отход товарищей. Конечно, никто не хотел стрелять в побратимов, но вот в тех, кто может их преследовать, — определённо да.

И вот такими перебежками русские стрелки уходили на исходные позиции. Точнее, они должны были оставаться немного выдвинутыми вперёд, так как призваны в дальнейшем поддерживать наступление русских пехотных линий.

И как же не оставить для столь отвратных сердцу врагов подарки? Обязательно нужно. Никто не может считать русских скупыми на смертоносные презенты для врагов. Около сотни фугасов были заложены в тех местах, где ещё недавно состязались в меткости русские стрелки.

И это были уже не простые бочонки с порохом, внутри которых также находились и камни, и железные шарики. Теперь фугасы выглядели как огромные коровьи лепёшки, приплюснутые, изготовленные из не слишком толстого чугуна. И подобные мины, как показали не так давно проведённые испытания, были более эффективны, чем предыдущие способы минирования.

Земля задрожала. Сипахи — гроза врагов Османской империи, гордость османского падишаха и султана, славные воины, наводившие ужас на государей Европы и Азии. Эти воины набирали разбег, чтобы сокрушить насекомых. Таких, кусачих, стреляющих издали, коварных, русских стрелков.

Не менее резво турецкая кавалерия заходила на атаку. Наиболее зоркие сипахи видели уже спины уходящих, а в их восприятии — так и бегущих трусов в русских мундирах. Каждый всадник, особенно в передних линиях, ощущал себя хищником-охотником, что его добыча показала спину, а значит, будет удобно рубить саблей или колоть копьём.

Сипахи-лучники даже не стали надевать тетиву на луки, понимая, что в их задачи входит быстрый налёт и уничтожение наглых и коварных русских, которые обескровили турецкую артиллерию, выбили великое множество прислуги и артиллерийских офицеров.

— Стоим! — приказал подполковник Шамшурин, командир Первого Гатчинского стрелкового полка.

Тут же по всем подразделениям полка полетел приказ, и воины встали, как вкопанные. А потом последовали следующие приказы русских офицеров, и стрелки стали изготавливать свои винтовки к новым выстрелам.

Казалось, что полк обезумел. Какое бы чудесное оружие ни было, оно не может противостоять многочисленной лавине лучших турецких кавалеристов. Тем более, не в каре.

А у турецких конных глаза кровью наливались. Они видели добычу, им было обидно наблюдать за тем, какой ужас и сколько смертей русские принесли на передовые позиции османского войска. Они жаждали отомстить неверным, покарать их именем Аллаха.

Сипахи ускорились, следом за ними вдогонку устремились разноплеменные отряды, в том числе и остатки татар Буджакской орды, той, которая после исчезновения Крымского ханства стала сиротой. И той, которой придется лишиться своих кочевий в Бессарабии и во всем Северо-Западном Причерноморье.

Илья Петрович Шамшурин тяжело дышал, его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Но его лицо, его движения не выдавали ни грамма волнения офицера. Он, один из тех «молодых да ранних», которых вокруг себя собирает генерал-лейтенант Норов, ещё не доказал, что право имеет быть подполковником. Ведь чин этот он получил всего лишь две недели назад.

И теперь всё то чему он учился, как горячий песок впитывает воду, так впитывал в себя офицер знания, всё это теперь нужно было продемонстрировать на поле боя.

— Бах-бах-бах-бах! — земля задрожала, и даже некоторые русские солдаты не смогли устоять на ногах и на одном колене, упали в траву.

Множество взрывов прогремело настолько мощно, что, даже находясь от эпицентра этого апокалипсиса более чем в четырехстах шагах, всё равно закладывало уши и начинала кружиться голова. Что же должны чувствовать те турки, сипахи, которые попали под воздействие самого ужасного на данный момент оружия?

Столб дыма и пыли поднимался всё выше и выше, взрывы гремели, земля увесистыми клочьями вырывалась вверх и не сразу осыпалась на головы лучших кавалеристов Османской империи.

Наступление турецкой конницы было остановлено. Ещё предстояло оценить тот ущерб, который нанесли взрывы заложенных фугасов, но по всему было видно, что не одна сотня сипахов нашла свою смерть. А может, это уже и тысячи. В той непроглядной тьме, которая нависла над османскими кавалеристами, было ничего не разобрать.

— Пали! — хотел сказать не громко, но спокойно, однако с нотками истерики прокричал Шамшурин.

Его поглощало сражение, он наслаждался им, он чувствовал себя вершителем судеб. Он видел, насколько сейчас становится эффективным, как он отдаёт приказ на тотальное уничтожение всех тех конных отрядов, которые выдвинули османы в сторону русских стрелков.

Тысяча конусных пуль с расширяющимися юбками устремились во всё ещё непроглядную тьму из песка и дыма. Казалось, что это какой-то иной мир, что приоткрылись врата ада. И часть царства Сатаны вырвалось в мир людей. Везде, в четырехстах шагах, было относительно ясно, но там…

Там начинался другой мир, в котором раздавались крики, откуда, казалось, распространяются волны боли, страданий. Чем не ад? Ведь там мучаются грешники.

Быстрая перезарядка заняла менее двадцати секунд — и вновь послышались выстрелы. И всё-таки немалое облако пыли и дыма начинало рассеиваться, и большинство русских стрелков стали стрелять просто в ту сторону, как это делали раньше, когда использовали фузеи, отворачиваясь, чтобы не видеть те ужасы, которые открывались их глазам.

Кровавое месиво из человеческих тел, лошадей, грязи, замешанной на крови. Кого-то прижало изрешечённой тушей коня, кто-то стоит и безумным взглядом смотрит в сторону русских стрелков, орёт и при этом без руки. Смотреть на это было тяжело.

— Смотреть, куда стреляете! — кричал Шамшурин. — Офицеры! Наведите порядок!

Кто-то из русских стрелков стрелял, словно бы не человек, а механизм, перезаряжал винтовку, снова стрелял. Иные делали тоже самое, но рыдали. И нет, бойцам не жалко врага, им, скорее, жалко себя. Вот такой ужас они способны сотворить. Оказывается, человеку по силам создать свой локальный ад. Так, может быть, никаких демонов как физических существ и нет? Может, демоны — это одна из сущностей человека?

Продолжая делать свою работу, над такими вопросами задумывались и некоторые из офицеров, особенно из младших чинов, молодых парней.

— Отходим! — насилу, откашлявшись, так как не мог говорить, будучи сам под впечатлением от увиденного, приказал подполковник Шамшурин.

Ещё ни разу так быстро и слаженно его солдаты не исполнялся приказ на отход. Ещё ни разу приказ так быстро не доносился до ушей бойцов. И это несмотря на разрывы фугасов, плач, крики, общую тягостную атмосферу всего происходящего.

Стрелки сделали свою работу, теперь откатываются, чтобы хоть как-то привести чувства в порядок.

А между тем русские пехотные линии уже были выстроены. Выдвинутые вперёд «демидовки», как и другие пушки, способные стрелять дальше прочих орудий, продолжали отрабатывать по передовым позициям турок.

Турецкие войска уже проснулись, уже открылись ворота Бендер, и оттуда колоннами выходили солдаты, чтобы строиться в линии и встречать русские полки. Сжав зубы до скрежета, в нетерпении драки и мести готовились вступить в бой янычары.

Они верили в свою храбрость и решимость, а ко всем этим европейским линейным ухищрениям относились с презрением. Оттого по большей части нервничали, что не их отправляют в бой, а османские полки нового строя.

Первый этап сражения был в ноль проигран турками. Но это лишь уравняло две враждующих армии по численности. Вот только туркам никак не получалось заставить стрелять хотя бы половину из тех орудий, которые были выдвинуты вперёд и должны были встречать русские линии. И большинство пушек вынуждено будет молчать, когда русские солдаты станут приближаться к турецким позициям. Прислуги не хватит. А новых топчу быстро найти не получится.

Предрассветная дымка рассеялась, ветер постепенно нагонял облака. И над большим полем возле крепости Бендеры вот-вот повиснет новая грозовая туча. Впереди был тяжёлый день, в ходе которого многое решится в вековом противостоянии Русской державы и Османской империи.

Попаданец в Горбачёва в 1985 году. История свернула в другое русло.

Великая красная Империя! Мечта ставшая явью!

Глава 20

Русского мало убить. Его нужно еще повалить.

Военный представитель Прусского королевства Леопольд, князь Ангальт-Дессау в присутствии своих малочисленных сотрудников, всего лишь ещё троих немецких офицеров, наблюдал за разворачивающимися событиями у крепости Бендеры.

Для представителей иных держав русский фельдмаршал Миних отвёл отдельную смотровую площадку, специально сооружённую для таких нужд и находящуюся почти в двухстах шагах в стороне от наблюдательного пункта, который занимал сам русский главнокомандующий.

Ирония была в том, что на этом наблюдательном пункте находились сразу и австрийцы, и пруссаки. Если бы ещё тут были французы, которых уже и в этом сражении было побито немало, то и вовсе можно было бы посмеяться и принять этот жизненный анекдот на вооружение, чтобы блистать впоследствии в мужских компаниях на петербургских балах и приёмах. Представители тех стран, которые во всю готовятся к новой войне друг с другом находились вместе в гостях у русских.

Генерал, князь, вновь посмотрел в сторону, где шагах в двадцати столпились австрийские офицеры. Каждый из них пытался что-то другому доказать, порой весьма активно жестикулируя. Происходящее на поле боя не оставляло равнодушным.

Для выдержанного прусака подобное поведение было неприемлемым. И он даже ощущал что-то похожее на испанский стыд, так как признавал за австрийцами право именоваться германцами. Всё же родственные народы. Покорились бы воле Бранденбургского дома, правящего в Пруссии, и жили бы правильно и по распорядку.

Но все же главное, это не то, как ведут себя австрийцы, но то, что вытворяют русские на поле боя.

— Карл, — обратился к своему помощнику князь Ангальт-Дессау. — Ваше мнение о всем происходящем?

Генерал королевства Пруссии, держа в руках тонкую трость, её набалдашником указал в сторону сражения.

Карл Майнц, подполковник, молодой, но прозорливый офицер, прильнул к зрительной трубе. Для медлительного и постоянно задумчивого генерала подобное поведение его подопечного казалось более чем правильным. Но не уподобляться же тем австрийцам, которые продолжают махать руками, перебивая друг друга.

На войне всегда нужно иметь чёткий ответ, задавать чёткие вопросы, выполнять неукоснительно и до мелочей выверено приказ командующего. Иначе — это дешевый, уличный театр, а не армия.

— Я бы мог предположить, что фельдмаршал Миних — гений. Если сражение продумано до таких мелочей, как вон те… — Майнц указал рукой налево, на фланг, где группа русских стрелков смогла скрытно подобраться к правому флангу турецкой линии и сейчас просто уничтожала её.

— В этом сражении случилось уже столько, казалось бы, неожиданностей, что я бы не верил в гений этого германца на русской службе, — отверг посыл своего помощника и ученика генерал Леопольд Ангальт-Дессау.

— А я, мой генерал, и не столько утверждаю, что все действия русских происходят по заранее тщательному, до мелочей продуманному плану. Я предполагаю, что русские во время обучения своих солдат предусматривали многие манёвры. И сейчас некоторые офицеры действуют по собственному усмотрению и в зависимости от оперативной обстановки на поле боя.

Генерал посмотрел на своего подопечного с интересом, показывая тем самым, что ответом вполне доволен. Ведь это, действительно, объясняет и всё происходящее, и то, что в последнее время показывает русская армия. Но где же русские нашли столько времени, чтобы так обучить своих солдат? Впрочем, было известно, что фельдмаршал Миних преобразовывает русскую армию уже не один год.

— Это неправильный подход, и вы, подполковник, не очаровывайтесь им. Ибо в армии короля Фридриха подобных инициатив быть не может. Только дисциплина, только порядок, только неукоснительное исполнение приказов высшего начальства — вот залог любых побед. И вы увидите, как эти победы станут прославлять нашу армию, — говорил генерал.

Говорил, но одновременно и понимал, что русские действительно показывают что-то невероятное. Это просто немыслимый обстрел турецких позиций русскими стрелками. А последующие за ним подрывы множества бочек с порохом, которые устроили сущий ад, уничтожая турецкую кавалерию? Это то, что необходимо осмыслить, каким-то образом описать в своём докладе и уже в ближайшее время послать сведения в Берлин.

— Посмотрите, что делает русский левый фланг! — с явным азартом, уже не имея возможности хоть как-то сдерживаться, словно бы ребёнок, восклицал подполковник Майнц.

Между тем он прильнул к своей зрительной трубе и всмотрелся в происходящее. Ангальт-Дессау сжал кулак на левой руке и стал нервозно постукивать себе по бедру, словно бы отбивая ритм марша. Это единственное проявление нервозности, которое позволял себе генерал.

На левом фланге те самые русские стрелки, которые стреляют из штуцеров и приняли на вооружение какой-то способ необычайно быстрого перезаряжания нарезного оружия, сейчас показывали высший класс линейной тактики.

Русские заходили во фланг турецким пехотным линиям косым строем.

— Этого не может быть. Это изобретение нашего короля. Чтобы линия умела так перестраиваться и маневрировать по ходу боя, необходимы годы обучения, — генерал показывал, что его чётко выверенное сознание прусского офицера надломилось из-за того, что вытворяют русские.

На самом деле ни подполковник, ни генерал не зафиксировали того, что стрелков как раз-таки в этом построении и нет. Несмотря на то, что военные представители тщательно фиксировали все русские полки, их названия и даже записывали имена офицеров, определить Гатчинский пехотный полк они не смогли.

Просто уже потому, что эти солдаты прибыли из Хаджибея буквально недавно, и удивительно, но во многом именно они и создают условия для русской сокрушительной победы. И сейчас на турецкие линии заходила обычная пехота с обычными фузеями. Или с необычными?

— Мой генерал, дозволено ли мне будет высказать своё мнение? — спросил подполковник.

— Я, конечно, не политик, но мне кажется, что с русскими нужно каким-то образом поддерживать исключительно дружеские отношения. Иначе в предстоящей войне за выживаемость нашего королевства мы можем получить необычайно сильного противника, — сказал подполковник Майнц.

Сказал и даже вжал голову в плечи, ожидая выволочку от своего наставника. Сейчас должны были прозвучать слова о том, что это не его ума дело, что нечего молодому подполковнику задумываться о политике, потому как у Пруссии есть молодой, но необычайно умный король. Но генерал своего помощника не выговаривал.

Леопольд Ангальт-Дессау явно растерялся от того, что он видит. И нет, тут не столько выучка была идеальной. Русские сражались, словно бы на кураже, рьяно, без сомнений выполняя сложные маневры.

«Нет, подполковник, этих русских нужно уничтожать, так как в противном случае, они станут диктовать Пруссии условия. А Кенигсберг так близко к русским границам», — подумал генерал.

Русская пехотная линия сближалась с турецкими войсками. Турки уже остановились и стали изготавливаться к обмену залпами. Турецкие офицеры понимали, что у них не настолько хорошо выученные солдаты, чтобы иметь возможность быстро и качественно подготовить своих подчинённых к стрельбе. Нельзя становится рядом с русскими, соревноваться с ними в быстроте изготовки к стрельбе. Подальше встать, выжидать, когда пехотные линии фельдмаршала Миниха подойдут к туркам сами. Это единственный шанс.

Уже уставший, даже изнуренный, подполковник Шамшурин, но впечатлённый тем разгромом, который его стрелки устроили турецкой кавалерии, находился в пехотной линии.

Стрелки вышагивали рядом с обычными русскими пехотинцами, в некоторой степени расстраивая чёткую линию и ощущая на себе недовольные взгляды русских офицеров. И без того стоило трудов построить солдат и стройно выдвинуться вперёд, а теперь ещё среди их бойцов находятся стрелки.

Солдаты же знали, кто именно должен стоять рядом, чье плечо должны подпирать. А тут чужаки. Вот и терялись. Но линия все равно шла вперед. И пока еще оставалась линией.

Били барабаны, офицеры выкрикивали приказы, порой даже употребляя красное словцо, чтобы загнать вырывавшихся вперёд солдат или подогнать тех, которые отстают.

Подполковник Шамшурин не кричал. У его солдат были другие задачи. И они свои маневры знали. Да и начал бы отдавать приказы подполковник, то все запутались бы что им делать. И тогда могло случиться страшное. Так что лучше молчать.

И вот турки уже остановились, и их офицеры стали бегать перед линией, подгоняя, иногда даже ударяя не только руками, но и ногами нерадивых турецких пехотинцев, чтобы те стояли в чёткой линии и приготовились стрелять.

Триста шагов. И такая «вкусная» цель для стрелков. Турки стояли плечом к плечу. И теперь у стрелков просто не было шанса промахнуться. Однако задача стояла в том, чтобы ещё до момента остановки русской пехотной линии выбить хотя бы часть турецких офицеров.

Шамшурин, продолжая идти, приложил свой штуцер к плечу, прицелился. На прицельной мушке показался турецкий офицер, скорее всего, даже полковник. Вдох… выдох… указательный палец начинает плавно выжимать спусковой крючок. Щёлкает замок, и курок ударяется о затравочную полку. Небольшое воспламенение, искры летят, но не попадают в глаза подполковнику, так как небольшой щиток на штуцере защищает.

Турецкий офицер хватается за ногу. А ведь подполковник целился ему в грудь. Но расстояние ещё слишком велико. Кроме того, Шамшурин не стал забирать себе одну из пяти винтовок со зрительным прицелом, здраво рассудив, что лучше будут использовать это оружие те, кто стреляет лучше полковника. Его задача — управление боем.

Турки, не ожидавшие, что с такого большого расстояния русские могут открыть огонь, явно опешили. Несколько десятков турецких солдат умудрились даже в это время развернуться и побежать прочь. Но османские офицеры пришли в себя и стали криком, угрожая оружием, наводить порядок.

Вот по таким крикунам и продолжали стрелять русские стрелки.

В это время Гатчинский пехотный полк, долженствующий в скором времени стать гвардейским, где и служит немалое количество бывших преображенцев, семёновцев и измайловцев, косым строем заходил почти что во фланг первой турецкой пехотной линии.

Подобный манёвр было необычайно сложно исполнить, особенно в условиях сражения. И он впервые применялся, до того множество раз опробованный на полигонах.

Выгода от такой тактики заключалась в том, что в то время, как противник нацелен стрелять вперёд, ему сложно заставить солдат, которым вбили в голову правила построения, развернуться по фронту к наступающим косым строем врагам.

Турецкий правый фланг попробовал развернуться. Но там началась просто сумятица. Даже не все офицеры понимали, что и как нужно делать, а солдаты и вовсе растерялись. В это время русская линия, состоящая всего лишь из одного полка, остановилась.

— Готовьсь! — прокричал подполковник Казанский.

Опять же молодой человек, который лишь благодаря тому, что во всех подразделениях, подчинённых генерал-лейтенанту Норову, очень быстро растут в чинах, не так давно получил подполковника. Мало того, Сергею Ивановичу приходится каждую минуту доказывать многим матёрым и не утратившим честолюбие бывшим гвардейцам, что он имеет право командовать полком.

Так что сейчас огромный груз ответственности лежал на этом офицере. И если совершаемый им манёвр принесёт существенную пользу для русского воинства и окажет влияние на исход сражения, то он может окончательно утвердиться в роли командира полка. Ведь мало быть назначенным командиром, нужно быть ещё и фактическим военачальником — умным, решительным и в немалой степени удачливым.

— Пали! — прокричал Казанский, голос его дал петуха, но с замедлением в несколько секунд весь строй русских разразился выстрелами.

Левый фланг турок уничтожался, не успев произвести хоть какой-то выстрел. Более того, там не нашлось достойного и решительного офицера, который оценил бы ситуацию и погнал своих солдат в рукопашный бой. Ну какие сейчас линии, когда русские имеют возможность стрелять, а турки не могут разобраться со своим построением. Косой строй — это ещё один козырь, отбить который турки не знали какой картой.

— Второй ряд! — командовал Казанский, понимая, что тактика «стреляй и беги в штыковую» для данной ситуации является неверной.

Турки давали возможность перезаряжаться и расстреливать себя практически безнаказанно.

В это время его солдаты и офицеры показывали истинные чудеса скорости перезарядки. Именно в этом полку, который должен был выделяться из всех подразделений под началом генерал-лейтенанта Норова, научились совершать в минуту пять выстрелов. Да, при этом использовался картонный патрон, который немного ускорял процесс перезарядки. И все же…

— Пали! — на разрыв голосовых связок продолжал кричать подполковник.

Да, эмоции его захлёстывали. Однако в голове крутилась мысль, которая не давала войти в кураж, потерять связь с реальностью.

«Холодный рассудок…» — заставлял себя вновь и вновь повторять Сергей Иванович.

Турки вынуждены были вырывать ещё один полк из своей большой пехотной линии. Купировать опасность с фланга они были просто обязаны. Тем более в тот момент, когда норовские стрелки уже начали разряжать свои винтовки, находясь в приближающейся русской пехотной линии.

— Отход! — после очередного, уже восьмого залпа, нехотя, вынужденно, сражаясь внутри себя с мальчишкой, который рвётся в штыковую атаку, всё же приказал Казанский отступать.

— Мне нужно было Норова не отправлять куда-то, а заставить хотя бы месяц позаниматься с моими офицерами и солдатами, — плохо скрывая радость, бурчал Христофор Антонович Миних. — Это же надо! Во время марша взяли, развернулись и заходят под углом на противника!

— Ваше высокопревосходительство, прошу простить меня, но не могу вас не спросить… Не кажется ли вам, что по левому флангу вполне удачно может ударить кавалерия? — спросил генерал-поручик Салтыков Петр Семенович.

— Вы правы… Вот только кирасиры возвращаются с атаки. Кони у них уставшие. Их нельзя. И действительно, левый фланг требует какого-то оперативного вмешательства… — Миних задумался.

В его распоряжении было порядка двенадцати тысяч иррегуляров. Это башкиры, калмыки, казаки. Но он держал эту конницу до последнего. Ведь именно таким родом войск удобнее всего гнать противника и крушить, ударяя ему, бегущему, в спину.

— Распорядитесь, господин генерал-поручик. Думаю, что и казакам впору придётся порезвиться, — приказал Миних.

Сам же командующий прильнул к зрительной трубе и посмотрел, где сейчас находятся русские кирасиры.

Вот их бы с ходу направить на левый фланг, где и случился недавнишний разгром османской тяжёлой конницы. Но Христофор Антонович Миних, не будучи ни разу кавалеристом, всё же понимал, что лошади в той лихой атаке явно устали. И наспех собранные кирасирские полки далеко не полностью укомплектованы лучшими лошадями. Частично животные менее выносливы и на второй заход растянутой по расстоянию атаки могут и не пойти.

Тем временем, как наблюдал командующий, стрелки, находящиеся в пехотных рядах, стали их покидать. Всё правильно. По плану сражения штуцерники отработали и теперь могут возвращаться в лагерь и отдыхать с чувством выполненного долга.

Стрелки покинули строй. Русская пехотная линия смыкалась. Немного замедлилась, но офицерам удалось быстро навести порядок и ритм движения восстановился.

Кто имеет преимущество в начале перестрелки в линиях? Многие знатоки военного искусства утверждают, что выигрывает та сторона, которая отвечает, а не которая начинает стрелять. Причём кто первый, тот часто менее опытен, начинает пулять издали от страха отсюда большая рассеянность пуль. А вот тот, кто выдержит первый выстрел, да не побежит — это опытный и крепкий солдат.

Но… это же если не использовать совершенно другую тактику. Такую, чтобы не дать противнику и опомниться, а смести его с игровой доски как просто лишнюю фигуру. А ещё происходящее на левом фланге заставило турок начать переброску туда своих пехотинцев, что несколько ослабило линию.

По русской линии расползался густой туман дыма от сожжённого пороха. По-хорошему туркам нужно было бы немного обождать, чтобы вообще видеть, куда стрелять. Понятно, что нужно стрелять просто вперёд себя. Но тут было сложно определить и высоту, и то, где находятся русские офицеры.

Только оставшиеся в живых турецкие командиры начали открывать рот, чтобы набрать воздуха и выкрикнуть необходимые команды, как из белёсово-густого тумана вырвались вперёд русские полки.

— Ура! — кричали русские воины, направляя свои ружья с примкнутыми штыками в сторону врага.

Выстрел и резкий переход в рукопашную атаку — это одна из основных тактик русского воинства. И она работала. Эффектное появление из дыма решительно настроенных русских солдат, резкий крик сотен, тысяч глоток ошеломлял турок, заставлял османских офицеров потратить драгоценные десять секунд, чтобы осмыслить, что вообще происходит. Ведь так французы не учили драться. Почему же русские нарушают правила сражения?

Но было уже поздно, и первые русские штыки находили турецкие тела и протыкали их. Практически мгновенно оставшиеся солдаты первой пехотной турецкой линии были сметены. Недостаток офицеров, а многие были расстреляны ещё стрелками, делал невозможным подавить панику у солдат и вернуть их в строй.

Первая турецкая линия побежала. Вторая, находящаяся в двухстах шагах от первой, опешила. Но бегущие турки врывались во вторую линию, пытались разорвать её, подвинуть своих соплеменников, чтобы дали пройти, убежать. Офицеры уже не просто кричали, призывая к порядку, они начали расстреливать своих же.

— Посылайте дикарей вперёд! — принял решение Миних.

Он уже видел, всем своим нутром чувствовал, опытом понимал, что осталось только чуть-чуть нажать на турок — и начнётся повальное бегство. И этим нажатием может оказаться вступление в бой степняков и казаков.

Внешне Миних старался этого не показывать, но он сокрушался, что не получился манёвр обхода Бендер. Столько готовился. А в итоге сработали те тактики, на которые первоначально командующий не надеялся. Не получилось сразу и в крепость войти. И сейчас остатки турецкого войска устремятся в Бендеры. Закроются там. Будут готовиться к обороне.

Турки дрогнули, побежали в крепость. Ворота Бендер были открыты, но возле них началось сущее столпотворение. Русские пехотинцы, пропустив союзных кочевников, также устремились вперёд, расстреливая замешкавшихся турецких солдат.

Навстречу этой лавине вышли янычары. Они стойко стояли, героически умирали. Но самое главное, что умирали. И героизм не помогал. Не те времена, когда можно было решительно встать и биться, не пуская врага. Нынче можно получить пулю в лоб и все… Огнестрельное оружие поставило все с ног на голову.

Но янычары все же выигрывали время, своими жизнями предоставляли возможность соплеменникам по большей части всё-таки протиснуться в крепость. Но Бендеры не могли принять всех турок. Османы начали сдаваться. Ворота крепости закрылись.

Первое большое сражение было выиграно. Но это ещё далеко не окончание войны.

Глава 21

Петь нужно бодро, крепко, уверенно, чтобы сатана трепетал и боялся.

Я не успел. Спешил, будто бы чувствовал, что грандиозное событие происходит без меня. Увы. Мало того, буквально скоро после моего отбытия из Петербурга должна была состояться выставка русских достижений. Там и новые механизмы, там паровая русская машина, в том числе используемая как движитель. Это очень важное событие, на которое я ставлю многое, в том числе и свою веру и надежду, что промышленный переворот в России все же возможен.

Получается, что я не успел тут, не остался там. И… Остается радоваться за Россию и за то, что уже сделал. Уже сложно представить какое-нибудь событие, что не было бы связано со мной.

Так что досада от того, что я не поучаствовал в эпическом сражении, с лихвой компенсировалась тем, что это сражение было нами выиграно. Более того, я поистине рад, что косвенно, но всё-таки присутствовал на этом событии. Не своей физической оболочкой, но теми новшествами и теми людьми, к которым я имел отношение и которые учились воевать по-новому рядом со мной.

Русские войска ликовали. Огромная турецкая армия потерпела поражение. Событие еще требует осмысления и реакции. Но однозначно, что эта победа сильно влияет на все политические расклады. Я даже думаю, что датчане, наконец, перестанут жевать сопли и включатся в войну со Швецией. Было бы неплохо переложить отвественность за раздел шведского королевства между нами и Данией.

А еще датчан несколько усилить шведскими территориями, чтобы Данией вплотную занялись англичане. Ну а мы… Смотрели бы на все это и думали, чью сторону взять, чтобы эта сторона гарантированно выиграла в противостоянии.

Русская партия — это когда наши фигуры стоят в сторонке и решают, стоит ли усиливать белых или черных. Если решение принимается — то в такой партии на игровой доске могут появиться и два ферзя одного цвета. Решают русские, они же и выигрывают.

Нереально? А скажите мне еще два года назад, что мы будем громить османов и Крым будет наш, что Швеция будет умолять закончить с ней войну, которая сейчас крайне вялая, но в любой момент может войти в острую фазу. Но Россия пока еще не так сильна, как я этого хотел бы добиться. И много работы впереди.

Встретившись с офицерами своих полков, я не стал никого из них разочаровывать и говорить о том, что военная кампания на этом явно не заканчивается. И что уже завтра можно отправляться героями в Петербург, чтобы покорять сердца дамочек. Ведь теперь нужно ещё взять крепость Бендеры. И не только.

— Господа, настройтесь уже с завтрашнего дня на работу и службу. Османская империя еще сильна. Мы нанесли по ней уже четыре сильных ударов, но не смертельных. Работы много, господа, — заканчивал я встречу. — Но сегодня… Гуляйте, веселитесь! И этому порой нужно уделить внимание.

Прониклись ли пышущие истинным счастьем офицеры? Не думаю. Но ближайшие события и донесения должны будут их несколько охладить. Я уверен, что турки непрерывно будут готовить свои новые отряды, понимая, что для них наступил тот момент истины, когда нужно либо собрать все силы в кулак, либо проиграть.

Османская империя — конечно, уже больной человек Европы. После турецкого поражения 1683 года Блистательная Порта уже не настолько и блистает. Было ещё какое-то недоразумение во время Прутского похода Петра Великого в 1711 году. Тогда турки только из-за предательства своего визиря не разгромили русские войска и не пленили русского государя.

Возможно, что османы уверовали в своё возрождение, когда смогли с поразительной лёгкостью выключить из войны Австрийскую империю. Но теперь для них становится понятным, что если не соберут все силы в кулак, то они проиграют войну.

Для меня же становилось очевидным, что даже если они будут силы собирать, войну они всё равно проиграют. Вопрос только в том, какие выгоды получит от этой войны Российская империя. И какой ценой обойдется нам эта победа.

Пока, из того, что я видел в русском обществе, подчёркивал из разговоров с русскими офицерами, понимал, что они считают уже величайшей победой присоединение Крыма к Российской империи. Как будто бы это и есть предел мечтаний русского человека. И то, что сейчас происходит, можно было бы назвать «принуждением к миру». Словно османы не согласны с потерей Крыма и мы сейчас их громим, ну и тем самым убеждаем.

Да будь это так, турки уже вышли на мирные переговоры. Причем, мы бы и запросили мир, в котором оставалось только закрепить приобретение Крыма. Вот только нам нужно куда как больше. Если сейчас, когда османы надломлены, мы их не добьем, то уже лет через шесть будет новая война. Потом еще одна и еще…

Удивительно, но и сейчас, когда я начал общаться со своими офицерами, многие из них высказывали, что это самое лучшее время для заключения выгодного для России мира. И победа не переменила их мнения.

— Выгодный для России мир может заключаться только тогда, когда переговоры будут происходить в русском Константинополе! — сказал я на офицерском собрании.

Меня поддержали радостными выкриками, согласились со мной. Но это явно был эмоциональный порыв. Словно бы бахвальство, хвастовство, за которым ничего и не стоит.

Нет, за этим хвастовством стоят разрабатываемые мной планы. И для этого мне нужно было не тут сидеть, а направляться в Хаджибей-Одессу. Оттуда легче планировать и осуществлять ту операцию, что я задумал.

Но сперва был обязан встретиться с фельдмаршалом. И наша встреча не состоялась только из-за того, что Миниху долго приходилось отбиваться от военных представителей, якобы, нейтральных стран. Каждый из них спешил засвидетельствовать свое почтение, высказать свое восхищение и так далее… Влажными губами, да шершавым языком. Политика…

— Вы буквально на один день опоздали, господин генерал-лейтенант. Или… кто вы теперь? — спросил главнокомандующий, фельдмаршал Миних, всматриваясь в появившиеся на моих плечах погоны.

На них красовалась одна большая звезда, золотая, но на вышитых серебром погонах.

— Я видел во тех бумагах, что вы подавали по реформированию армии, есть указание на введение подобных знаков отличия. Но, признаться, я ещё в них не разбираюсь. Между тем признаю, что задумка славная. Хотя по мне… Ну разве же нынче сложно распознать «превосходительство» и отличить его от «благородия»? Так в каком вы чине? — говорил Христофор Антонович.

— Я генерал-аншеф. Иметь более низший чин, чем этот, не пристало канцлеру Российской империи, — сказал я, вгоняя фельдмаршала Миниха в шоковое состояние. — Не посмел становиться фельдмаршалом. Это означало бы сравняться с вами. Не готов и признаю ваше старшинство.

Миних встал из-за стола, сделал несколько бессмысленных шагов в сторону окна, будто бы хотел посмотреть во двор, развернулся, словно что-то забыл на столе. Подхватил стеклянный бокал с вином и залпом, нарушая все нормы и правила этикета, вылил в себя содержимое. Потом налил ещё, уже взял в руки кубок и даже открыл рот, чтобы вновь вылить в своё нутро алую жидкость, но бокал поставил.

— Я даже не знаю, как на это реагировать, — сказал граф Миних.

— Я бы посоветовал вам спокойно к этому отнестись. Признаться, мне просто осточертело выгребать помойные ямы на вершине российской власти. Прошу вас, граф, русский главнокомандующий, не стройте никаких козней против системы власти. Ведь вы так же на вершине. Нам пора строить Россию, создавать её величие, а не, как те пауки в банке, грызть друг друга, — может, даже излишне откровенно говорил я.

Но с отъявленными военными, на мой взгляд, намного проще разговаривать. Тот же Миних — он прямолинейный, это не Остерман, который будет плести свои интриги. Миних скорее в глаза скажет много негатива, чем начнёт действовать за спиной. Да и действия его, скорее всего, будут заключаться в прямолинейности, словно бы в открытом бою.

— Для вас ничего не меняется, кроме того, что я бы хотел иметь вас в друзьях. Вас, несменного русского главнокомандующего, и как Генерального инженера, которому под силу будет создать Волго-Донский канал, — сказал я.

Удивительное совпадение, когда то, чем я желал прельстить человека, стоящего напротив меня, совпадало с тем, что я действительно собирался делать. Нужен канал с Дона на Волгу? Обязательно. Уже скоро я собирался ускорить создание пароходов. Судоходство по рекам будет более интенсивным. И теперь, когда у нас есть победы над татарами и османами, нужно всеми способами привязывать новые территории к России, в том числе и торговыми путями.

— С Дона на Волгу большие перепады по высотам. Я уже имел интерес к этому делу. Придётся ставить дамбы и механизмы поднятия воды, — растерянно пробурчал Миних.

Мне хотелось рассмеяться. Гениальные, талантливые люди — они такие. Часто зациклены на каких-то проектах, на тех отраслях науки, которые представляют. И сейчас, когда Христофор Антонович всё ещё пребывал в прострации, инженер внутри него уже активно говорил, будто бы мы обсуждали проект будущего канала.

— Вы можете на меня обидеться, или не отвечать — ваше право. Но я должен знать, каким образом вам удалось достичь вершины в политике? — нахмурив брови, решительно говорил фельдмаршал.

— Если я правильно понимаю, вы спрашиваете меня, не потому ли я стал канцлером, что ублажаю Её Великое Высочество? Нет, не потому. Если же быть предельно откровенным, то действительно я был с Елизаветой Петровной. Но это было лишь до того момента, как она стала престолоблюстительницей. И до того, как я искренне полюбил свою жену, что, я считаю, правильным. Семья — залог счастья и силы мужчины. Жаль, что многие могут со мной не согласиться. Такой уж век нынче, галантный, когда не иметь любовницы — это быть каким-то недостаточно хорошим, — размышлял я вслух, периодически пригубляя рейнское вино.

— Это извращение и отход от христианской морали — вести себя так! — сказал Христофор Антонович, в его глазах появился интерес, он присел напротив меня.

— А теперь, если вы хотите иметь меня в друзьях, вы обязаны рассказать мне, что собираетесь претворять из многих новшеств в жизнь в ближайшее время, — требовательно произнёс Христофор Антонович.

Что можно сказать — то будет мною произнесено. Ну а что следовало бы скрыть, пока останется тайной.

Так что наш разговор длился достаточно долго, ибо говорить можно о многом. Столь долго, что закончилась одна бутылка вина, потом вторая. И мне уже хотелось веселья. Забыл, когда в последнее время вино пил. Тем более в таком количестве.

С часто пребывающим хмурым Минихом вряд ли получится повеселиться, поэтому я с трудом — сложно было отвязаться — но всё-таки покинув фельдмаршала. И отправился в офицерское собрание.

Хорошо тут русская армия устроилась. У Миниха не просто шатёр, а вполне добротный терем на пять комнат и два помещения для совещаний. Есть офицерский дом, где офицеры не живут, но в который приходят для того, чтобы провести интересно время. Он еще больше, чем у командующего. Живи себе. В таких комфортных условиях и не будет желание продолжать воевать.

Немного захмелев, причём ещё непонятно от чего больше: всеобщей радости от победы или от выпитого рейнского вина, захотелось немного покуражиться.

— Как упоительны в России вечера, любовь, шампанское, закаты, переулки… — рвал я свой не самый лучший голос. — И вальсы, шубер…

Я прервался, понимая, что над текстом мне стоило бы поработать отдельно.

— Продолжайте, продолжайте! — встречали разгорячённые хмельным русские офицеры.

— Господа, как вы успели услышать, певец из меня никудышный, — сказал я.

Действительно, что-то я изрядно разгорячился. Если со стихами ещё кое-как получается, то с песнями не очень. Еще и с гитарой сбивался. Голос… Чтоб его! Никак не годится.

Я раньше, уже в этой жизни, если и музицировал, то делал это тихо, редко, немного ностальгируя по прошлой жизни. Даже жене своей ни разу не пел, всерьёз считая, что Юля может в некотором смысле разочароваться во мне. Но это если она считает меня сплошь идеальным и тем, кому любое дело по плечу.

— А давайте, господа, я вам лучше стихи почитаю, — отложил я гитару.

Инструмент оказался в сторонке, а я так и поворачивал голову к гитаре. Вот же… прет меня на музыку, вопреки всему. И ведь понимал, что у меня сейчас такое состояние, как у многих горе-гитаристов, которые выучат пару аккордов и считают, что они уже великие мастера дворовой песни.

Интересно, а если спою им «Золотые купола», какая реакция будет? Генерал-лейтенант Норов сошёл с ума или вовсе обвинят в ереси? Вроде бы на кострах в этом времени, в России, не жгут. Но для меня явно сделают тогда исключение.

— Нет, господа, всё же спою. И вашей помощи попрошу. Там будут повторяющиеся строки, вы мне подпоёте, — сказал я.

— Не изволите сомневаться, господин генерал-лейтенант! — выкрикнул Юрий Фёдорович Лесли.

И он тут был. Мёд, пиво, может, и не пил, но вот от вина набрался изрядно. Офицерское собрание было весьма представительным. В основном генералы, бригадиры, пара полковников. А нет, ещё вот Шамшурин и Казанский, мои два подполковника, по сравнению с присутствующими аксакалами так и вовсе юнцы. Ну как я, может, только чуть старше.

Удивительное единение было в этом обществе, и думаю, что причина не только в множестве пустых бутылок, что не успевали уносить слуги. Главное же опьянение — от победы!

Из того, что я узнал о сражении, головной боли у всех европейских игроков явно прибавится. И не хочется расстраиваться, но, похоже, что о новом русском оружии, Европа узнает. Генералы поймут, что штуцера стреляют далеко и метко, может и узнают, почему именно.

Но было бы глупо предполагать, что такая новинка, массово используемая на поле боя, не будет известна нашим потенциальным союзникам или потенциальным врагам. Кто из них кто — ещё предстоит разобраться.

— Выйду ночью в поле с конём, ночкой темной тихо пойдем, мы пойдём с конём по полю вдвоём… — затянул я, после того как для храбрости осушил немалого размера бокал с вином.

А вот в таком состоянии мой голос уже не кажется противным. Причём не только мне, но и людям, собравшимся здесь. Сильная песня, в ней много русского, необъятной души. Скорее, она бы понравилась казакам, но и эти люди представляли, что они выходят в поле с конём поговорить, побыть наедине со своими мыслями.

Горькими слезами скоро плакало выпитое вино. Или люди впечатлились текстом и тем посылом, который я в своём исполнении давал. Но половина офицеров прослезились, прониклись. Удивительной восприимчивости люди.

— Превосходно! — выкрикнул Шамшурин, покачиваясь, еле стоя на ногах.

Вот этому я своих офицеров ещё не учил — как много пить, но при этом не переусердствовать, не перейти ту черту, когда человек возвращается к своим истокам, к звериному, лишённому рассудка.

— Господин генерал-аншеф, вы для меня открываетесь с совершенно другой стороны, — нарочито громко, акцентируя на моём чине, сказал Вильям Вильямович Фермор.

Установилась полная тишина. Вот же паразит — испортил веселье.

— Как так? — нарушил тишину Юрий Фёдорович Лесли. — Генерал-аншеф?

— Господа, прошу меня простить. Не успел сшить мундир. Всё в делах. Пришлось шпиона немецкого в Петербурге изловить. Представляете, Андрей Иванович Остерман посчитал, что ему лучше служить прусскому государю, — сказал я.

Вот теперь я, наверное, окончательно испортил праздник. Ведь здесь, в высоком офицерском собрании, присутствовали ещё и военные наблюдатели от Австрийской империи и Прусского королевства. И во хмели вопросы к ним могут прозвучать по типу такого: «И какого х… твой король шпионов посылает?»

Наблюдатели сидели в уголочке, в сторонке, по большей части наблюдая за всем происходящим, лишь пригубляя вино. Хотели, наверно показать себе другими, цивилизованными. Скорее всего… А у себя в доме напились бы вусмерть… цивилизаторы.

— Как смеете вы упоминать о моём короле⁈ — выкрикнул прусский генерал. — Я вас…

— Подумайте трижды, господин генерал, прежде чем вызывать на дуэль канцлера Российской империи, — сказал я.

Ну всё. Любая тема и любое веселье теперь точно закончилось. Ощущение, что я будто бы матёрый волк, пришёл на день рождения к зайцам. Теперь будут меня сторониться, опасаться, чтобы я не сожрал кого. Даже так, походя, что заскучаю. Чтобы присутствующих не постигла судьба Андрея Ивановича Остермана.

— Честь имею, господа. Я покину вас, утром жду у себя моих офицеров. Но напоследок подниму здравицу за Её Великое Высочество и за здоровье будущего русского императора! — провозгласил я.

При этом, не глядя на меня, срочно, судорожно, офицеры сами себе наливали вино, чтобы поспеть и обязательно выпить.

У властимущих людей, как я сейчас уже уверился, огромнейшая проблема — они редко могут проявлять слабину, обязаны быть на людях всегда сдержанными, в какой-то степени даже сторониться нормального человеческого общения.

Все сплошь тщеславные и высокомерные. Будто бы им некомфортно себя вести в обществе с людьми статусом пониже. И другие никогда не могут расслабиться, если рядом с ними пытается веселиться человек намного выше рангом.

Так что я направился спать, нечего мешать. Пусть веселятся. Они, как никто в России, достойны иметь возможность и выпить, и закусить, и заполучить любовь женщины.

Не имея здесь своего дома, приходится ютиться в шатре. Но погода стояла хорошая, тёплая, почти безветренная. Охрана у меня надёжная, так что смогу выспаться. И выспался. Проснулся бодрым, сделал зарядку.

Утром я видел помятые лица. Опухшие, раскрасневшиеся, с заплывшими узкими глазами. Не Военный Совет, а собрание опухших китайских пчеловодов.

— Вижу, что всем тяжко. Долго задерживать не буду. Готовьте все наши силы к выходу в Хаджибей. Пора, господа, нам совершать подвиг. Будем готовить десант через Дунай на Измаил.

Наверное, присутствующие не поняли весь грандиозный замысел, который я сейчас им в двух словах поведал.

Так что пока моя цель — Измаил. А потом я бы хотел принудить турок к сдаче. В конце концов, нужно же кому-то будет копать Волгодонской канал! Где я наберу столько рабочих, чтобы сделать это относительно быстро?

Я против рабства. Но я за эксплуатацию пленных врагов. Не пожизненную и, может, даже без унижений, с нормальной кормёжкой, но почему бы им не сделать для России что-то хорошее, учитывая то, что они, особенно их вассалы, столетиями делали России только плохое.

Очнулся — кровь на лице, палуба дрожит, пушки молчат. Французы на горизонте.  На фрегате паника. Капитан-француз приказывает сдаться.

А я? Я ветеран. Прошел Великую Отечественную. И у меня один принцип:  РУССКИЕ НЕ СДАЮТСЯ.

Теперь я в 1730-х. Успел поднять бунт на корабле, сохранить честь флага и попасть под военный трибунал.

Но я не сломаюсь.

Бирон, Анна Иоанновна, тайная канцелярия? Пусть приходят.

Я здесь не для того, чтобы вписаться в историю.

Я здесь, чтобы ее переписать.

Title Info
Genres	sf_history popadancy popadancy
Authors	Денис Старый,Валерий Гуров
Title	Фаворит-9: Русский диктат
Date	2025-12-06 22:23
Language	ru
Document Info
Author	Цокольный этаж
Program used	Elib2Ebook, PureFB2 4.12, FictionBook Editor Release 2.6.7
Date	2025-12-06 22:46
Source URL	https://author.today/work/510708
ID	F2828DFF-5B56-47E1-AA8E-02FBA1B1B0DB
Version	1.0
Custom Info
donated	true
status	fulltext
convert-images	true