Имперский Хранитель. Том 4

Просёлочная дорога, кажется, ведёт в никуда. Пол седьмого утра, значит, я иду уже час, с момента, как очнулся в лесу после портала Павла. Слева от дороги насыпь, поросшая папоротником, справа за деревьями слышно, как журчит ручей, а сама дорога — просто две глубокие колеи с водой да трава по колено — машины здесь явно редкое явление.

Воздух влажный, после ночи. Куртка отсырела — тяжелая, липнет к спине и к рукам. Машинально хлопаю по карманам — паспорт, лицензия, флешка с компроматом на Императора, деньги, телефон — всё на месте. Проверяю связь — то появляется, то пропадает, но толку всё равно мало — Гром не берёт, Лена молчит, Петров в неабонентах, Ирина — тоже тишина. А где они все теперь — понятия не имею. Вместо того, чтобы нормально телепортировать, Паша, по ходу, разбросал нас куда попало. Мог бы и предупредить.

Где-то совсем близко в деревьях ухает сова — типа проверяет, я в норме или уже дышу через раз.

— Не дождёшься, — отвечаю ей, прибавляя шаг.

На востоке небо более серое, и это не рассвет. Город или крупный посёлок. Туда и топаю.

Лес прерывается, и какое-то время иду по открытой местности. Ничего не случается ровно до момента, когда деревья снова смыкаются с обеих сторон.

Шаги, недалеко сзади. Никого не вижу, но уже слышу, что их трое. Идут с той же скоростью, не ускоряются, но и не отстают. Метров тридцать, не меньше. Я не оборачиваюсь, зачем показывать, что заметил.

Меня догоняют их нити — три пучка серых нитей, и по ним могу уже кое-что сказать об их хозяевах — хотя бы то, что они насторожены, но при том не агрессивны — красных нитей среди них нет. Что ж, тогда смысл в догонялки играть, можно и пообщаться.

Намеренно, но как будто случайно, сбавляю шаг, давая им себя нагнать.

Останавливаюсь, разворачиваюсь — ну надо же, иномирцы! Краг, сильвер и скиталец. Но не из моих отрядов. Мои бы за полчаса не забыли, как я выгляжу. Загнала нелёгкая бедных пришельцев куда ни попадя — уже и по лесам шастают, прячутся от лап этой ящерицы в имперском мундире.

От них тянет дымом костра — явно у них тут где-то лагерь или что-то наподобие.

Поднимаю пустые ладони, уже предчувствуя, что сейчас могут начаться трудности с коммуникацией со всеми вытекающими.

— Давайте по-быстрому, — говорю им, подкрепляя слова жестами. — Я не враг, я друг. Я не из УНМА, и император мне тоже не нравится.

Трое переглядываются, явно не понимают, стоят и тупо дальше смотрят на меня.

Иномирцы не понимают. Сильвер делает шаг вперёд, замечаю в его руке что-то вроде металлического серпа.

— Император — враг. Я — нет. УНМА — враги. Я — нет.

Краг издаёт короткий горловой звук. Сильвер замахивается.

Атакует быстро, но я ещё быстрее ухожу в сторону — серп свистит у виска. Беру во внимание одну из нитей сильвера, серебристый жгут координации, хватаю пальцами как струну и рву.

Сильвер замирает на секунду, одни глаза моргают. Дезориентация. Забавно, снаружи он выглядит устрашающе, весь такой серебристый, с серпом, а магия отключает его как выключатель. Пусть и на секунду, но мне хватает — выставляю «Сферу». Купол распахивается в упор, сбивает сильвера с ног. Он откатывается по траве, серп летит в сторону и с глухим стуком втыкается в землю.

Краг не ждёт. Бросается — медленно, грузно, но, если доберётся — раздавит. Барьер моей «Сферы» встаёт между нами за мгновение до удара. Краг врезается в него, отскакивает, мотает башкой. Он трогает «Сферу» пальцем, будто боится обжечься, убирает руку, трогает снова. На лице появляется такое удивлённое выражение, что я чуть не смеюсь.

Сильвер поднимается, отряхивается. Серебристое свечение на загривке, как шерсть, стоит дыбом, но нити агрессии уже гаснут, сменяются оранжевыми нитями любопытства.

— Ну чё, продолжим? — Я окидываю их взглядом. — У меня ещё парочка фокусов в рукаве. Уверен, они вам понравятся.

Несколько секунд стоим, смотрим друг на друга. Я перевожу дыхание, сильвер моргает, приходя в себя. Потом скиталец медленно складывает пальцы в замок, показывает на свою грудь, потом на меня, потом опять делает замок.

Хорошо бы выяснить, где они тут обитают, и ещё у них наверняка есть еда и лишнее койкоместо. Потом решу, как быть дальше.

Делаю жест «только после вас» — рука в сторону, лёгкий кивок и взмах кистью. Мол, ведите.

Скиталец говорит что-то своим. Сильвер фыркает — недоволен, но подчиняется. Краг пожимает одним плечом — типа, ладно, пошли.

Идём. Они впереди, я сзади, держу дистанцию в пять-шесть шагов. Лес густеет. Тропу перегораживает упавшая берёза, листва ещё зелёная, не засохла. Приходится обходить по колено в мокром папоротнике. Мы тащимся ещё около часа. Солнце поднялось выше, тени стали короче. Значит, уже около девяти. Тропинка становится совсем хорошо утоптанной, ветки обломаны на высоте пояса.

А потом я слышу странный звук. Сначала кажется, что это ветер завыл в дупле, но нет. В этом звуке будто бы различимы слова. Женский голос, слабый, как если бы шёл из-под земли.

— Стой, — говорю я, поднимая руку ладонью вперёд.

Иномирцы останавливаются, оглядываются на меня. Я указываю на деревья, все трое одновременно как по команде всматриваются в темноту.

Проходим несколько метров через гущу деревьев, поднимаемся по склону. Наступаю на неприметный сук, он проваливается с мокрым хрустом, нога уходит в труху по щиколотку. Хорошо в лесу.

Мы оказываемся на поляне. В середине — толстый дуб, метров пять в обхвате, возвышается метра на три над головой, кора ободрана, ствол треснут.

— Есть тут кто? — голос идёт прямо из дупла. Что за хрень? Это тоже Павел говорящих деревьев тут наколдовал? Этот может… Летающую живую котлету никогда не забуду.

Хватаюсь за склизкий ствол и заглядываю в щель. Ага, хрен там, темень лютая. Зато несёт гнилью и грибной затхлостью — даже меня передёргивает. Ну а чтобы видеть нити, свет мне не нужен. И я их вижу — тянутся из дупла наружу, как щупальца, ползают вокруг, будто ищут, за что ухватиться. Нити разной толщины и разных цветов, но именно это их сочетание мне очень и очень знакомо.

— Артём? — голос дрожит, срывается. — Это правда ты?

Стучу по дереву — ну да, полое, ясно и по звуку. Портал Павла закинул её прямо внутрь, и она теперь не может выбраться. Чтоб тебя, Павел. Но надо отдать должное — парень постарался: забросил нас хотя бы не слишком далеко друг от друга. В этом плане молодец. Улетела бы в самую чащобу — и ищи-свищи, там бы её нитей я при всей моей крутости не увидел бы. А этот дуб на тропе — считай, сама пришла.

Отхожу, подаю знак крагу. Тот подходит, оглядывает дерево, вздыхает — тяжело так, будто его попросили мебель передвинуть в выходной. Кладёт ладони на трещину. Каменные плечи начинают светиться тусклым коричневым. Кора трещит, сжимается, потом резко расходится в стороны. Ствол раскрывается, как пасть.

Ирина сидит внутри, обхватив колени. Волосы в трухе, лицо в слезах и пыли, щека в бурых пятнах синяков. Выглядит в целом так, будто её дерево жевало и теперь выплюнуло.

Подаю руку. Она хватается, вылезает, шатается и повисает на мне. Несколько секунд стоим так — она дышит часто мне в плечо, я жду, пока отпустит. Где-то поблизости опять ухает сова.

— Жива, — говорю я. — Вот что значит моя школа.

— Жива, — выдыхает и отстраняется, вытирает лицо рукавом. — Я там уже часа два! Темно, и воняет — это не дерево, а какая-то грибная ферма!

— Точно, это не дерево, — уточняю. — Это дуб.

Она смотрит на сильвера, крага, скитальца, потом переводит взгляд на меня.

— Пока не нападают — уже хорошо. А ещё лучше, что ты здесь, — киваю на иномирцев. — Объясни им, что мы не враги.

Ирина поворачивается к эфириумцам. Начинает говорить — медленно, по слогам, помогая жестами. Ладонь к груди, взгляд вверх, круговое движение. Потом показывает на меня пальцем — большой палец вверх. Потом обводит всех троих — соединяет руки.

Сильвер согласно дёргает подбородком, краг машет рукой. Как она это делает? Почему-то, когда им пытался объяснять я, до них так шустро не доходило

— Показала, что мы не враги. — Ирина трёт виски. — Эмоции — универсальный язык. Голова только раскалывается. И есть хочется зверски.

Лагерь иномирцев оказывается бывшей туристической базой. Он расположился в низине, с юга — пологий склон, с севера — стена старого ельника. В центре — костровище, вокруг него навалены камни и брёвна вместо скамеек. На беглый взгляд, пятьдесят–шестьдесят особей тут обосновалось. Вперемешку сильверы, краги, скитальцы. Есть, судя по их виду, уже пожившие, есть молодые. Есть даже один детёныш сильвера — сам ростом с кошку, а его металлический блеск более тусклый, нежели у взрослых.

При нашем появлении все замирают и недоверчиво пялятся. Вон двое сильверов у сарая застыли с ножами над тушей — так и стоят с поднятыми руками. Некоторые хватаются за копья. Туземцы, елки-палки.

Скиталец из моей группы сопровождения поднимает руку, говорит коротко, обращаясь ко всем сразу, что-то объясняет. Сильвер и краг рядом со мной то и дело кивают, подтверждают.

Видимо, объяснения подействовали — спустя минуту лагерь уже постепенно возвращается к своим делам. Те самые двое сильверов у сарая возвращаются к туше — режут дальше, каменные ножи мелькают, шкура отходит ровной полосой.

Из толпы выходит другой скиталец — старше, морщинистый, одет в человеческую куртку с логотипом «Адидас», из-под которой видна его серая кожа. Останавливается напротив, разглядывает меня долго, не моргая. Не, ну вы вообще гляньте. Скиталец в куртке «Адидас». В лесу. Я повидал многое, а если считать двести пятьдесят семь лет жизни Арателем в моём прежнем мире, то очень и очень многое. Но это топ-5 того, что я видел. Потом протягивает мне какой-то камушек на верёвке и жестом предлагает одеть на шею. У него, к слову, на груди висит такой же. Я надеваю, и скиталец вдруг начинает говорить — по-русски, с акцентом, но чисто:

Всматриваюсь — и… наверное, узнаю, хотя все они похожи, блин. Тот самый скиталец-торговец, с которым я налаживал обмен между Новиковыми и их народом. Артефакты в обмен на установки для воды. Я тогда их посредником. Ну что ж, так даже лучше. Хоть и не друзья, но считай свои.

— Не остался. — Он кашляет, хрипит. — Воду пить надо каждый день.

Только сейчас понимаю, что слышу разборчиво их всех. И что камень у меня на груди нагрелся. Вот, что это. Артефакт-переводчик.

— Слушай, — говорю я, — где ж ты раньше был с этим камушком? Ирине бы отпуск как переводчику давно не помешал, а то она всё жестами с вами, как глухонемая.

Краг слева бормочет себе под нос: «Проверить бы его, мало ли шпион…»

Сильвер из толпы отвечает ему: «Скиталец сказал — свой. Скитальцам верю».

У костра молодой сильвер жалуется соседу: «Опять каша из этой дряни. Когда уже нормальной еды дадут?»

Краг постарше рявкает на него: «Жрать будешь, что дают. Не дома».

— У каких людей? — удивляюсь уже второй раз за это короткое время, но естественно вида стараюсь не подавать.

— Важных. С гербами. Давно это было, до тебя. Я думал, вы все такие — с такими камнями. А потом понял — нет. Не у многих есть.

— Обменяли, — он морщится, будто вспоминает. — На артефакты. Те люди знали, что им нужно. И знали, как с нами говорить.

— Не помню. Давно. Ваши люди все на одно лицо.

Принимаю к сведению. Значит, я ни хрена первый. Кто-то до меня уже торговал с иномирцами, имел такие артефакты, и даже продавал их в Эфириум. Новости, конечно. Выясню, что за хитрецы промышляли. Может, у них ещё и карта лояльности была, со скидкой на пятый артефакт?

— Как торговля? — интересуюсь, кивая на его куртку. — «Адидас» в лесу — это стиль, но на воду не похоже.

— Торговля не идёт. Камни меняем на грибы. Роскошно живём.

— Камни на грибы? — переспрашивает Ирина. — Это… такой бартер?

— А что делать? — скиталец разводит руками. — Сами мы далеко не ходим — патрули шастают. А грибники есть постоянные, которые сперва побаивались, потом привыкли. Мы им камни даём, артефактные. А они нам — грибы и продукты из города. Только камни кончаются, и грибы тоже не бесконечные.

— То есть вы тут грибной бизнес открыли? А вычеты с продаж платите?

Смеюсь — громко, от души. Иномирцы рядом вздрагивают и шарахаются в стороны. Ирина тоже улыбается.

— Камни кончаются. Грибы тоже, но их больше. Неравноценно.

— Наладим вам продовольственную линию, — обещаю. — Позже.

Остаток дня мы с Ириной проводим в лагере. Помогаем сортировать камни — сильверы объясняют, какие на что годятся, я запоминаю. Краги таскают брёвна для новых навесов, я подтаскиваю то, что полегче, иномирцы удивлённо косятся — человек с голыми руками, а не хнычет. Выясняю, что неподалёку есть город, иномирцы не знают, как его правильно назвать, но судя по их жестам и попыткам объяснить, что-то связанное с воскрешением. Ирина возится с детёнышем сильвера — тот никак не может понять, как чистить чешую от лесной грязи, она терпеливо показывает. К вечеру нас уже не чураются, даже улыбаются. Тот молодой сильвер с серпом подходит, молча кивает — видимо, извинение. Я отвечаю жестом, большим пальцем вверх, мол, извинения приняты.

Когда стемнело, по-настоящему, со звёздами в небе, как положено, мы заходим в домик. Спать хочется зверски. Домик этот стоит третьим по счёту от входа на территорию, но даже пусть он был бы хоть десятым, главное — более-менее целый, чего не скажешь про многие. Дверь на петлях, в окне стекло, крыша не течёт. Внутри пахнет сырой древесиной и плесенью, но пол сухой. Две комнаты: побольше, с нарами, и поменьше, с узкой железной кроватью.

Она смотрит на большую комнату, потом на меня. Пауза затягивается.

— Удобнее вместе, — Ирина говорит это будто бы небрежно, но в голосе слышатся… как бы сказать… уютные нотки. — Теплее. И безопаснее.

— Это верно, врозь теплее не будет, зато спать будем спокойнее. Я храплю и ногами дрыгаю.

— Ты правда думаешь, что мы их найдём? Грома, Лену, Петрова?

— Уверен, — отвечаю. — Они свои. Такие не теряются.

Она вздыхает и переходит в маленькую комнату, бросает на кровать свою куртку. Оборачивается, явно хочет что-то сказать. Но в последний момент передумывает, лишь тихо произносит:

Ложусь на нары, не раздеваясь. Холод чувствую даже сквозь одежду, но усталость берёт своё. Пытаюсь набрать Лену — «абонент не доступен». Грома — тишина. Петрова — молчание. Убираю телефон, который к тому же сейчас разрядится.

Вскакиваю — Ирина уже на ногах, указывает на входную дверь.

На поляне переполох. Сильверы бегут к воротам, краги хватают дубины. У ворот они останавливаются, замирают и всматриваются в сторону леса.

Подхожу ближе. Ждём. Всматриваюсь в нити — посторонних нет.

Краг поднимает дубину. Сильверы щурятся в темноту, глазищи красные как лазерные прицелы.

Шорох приближается. Я продвигаюсь вперёд, навстречу шуму, остальным подаю знак — всем замереть. Старый скиталец из своего домика выглядывает, замирает на пороге.

Шорох слышен уже в десяти метрах, теперь уже ветки хрустят. Кто-то шумно выдыхает.

Глава 2

Просыпаюсь от запаха жареного мяса — ту самую косулю, что переполошила ночью лагерь, всё же пустили в дело. Над костром вертится тушка, рядом в котле булькает похлёбка. Пахнет аппетитно.

Протягивает миску — деревянную, шершавую. Набираю ложку. На вкус — лес, дымок, горечь. Пережгли, но с голодухи сойдёт. И соль есть — уже почти нормально.

Ирина садится рядом на бревно, кутается в куртку. Вид у неё сонный, под глазами круги.

— И что, совсем никого не нашёл из наших? — спрашивает она.

— Никого, — отвечаю, доставая телефон в надежде увидеть пропущенные звонки, но их нет. — Ты пробовала?

— А чем, по-твоему, я два часа в дереве занималась? — Она набирает несколько номеров — везде тишина или «недоступен». — Даже странно. Как будто все провалились сквозь землю.

— Или портал разбросал их по таким углам, где связи нет, — пожимаю плечами. — Найдём. Как только закончим дела здесь.

— Все верно. И мы не дадим никому пропасть, включая Грома.

Часам к девяти я заканчиваю с едой и приступаю к тренировке. Нахожу ровную площадку между домиками, стягиваю куртку, разминаю шею и плечи. Отжимаюсь. Сорок раз. Потом с выпрыгиванием. Потом растяжка на все группы мышц. Земля холодная и мокрая, но в целом пофиг.

— Ты серьёзно? — Ирина наблюдает за мной с пристальностью тренера.

После физухи — магия. Давно пора потренировать приём, который я за всё своё время в этом мире и в этом теле тренировал, наверное, от силы пару раз, в отличие от разрыва нитей или подмены договора. Самый сложный и слабо освоенный мой приём — «Создание договора» — формирование временной связи между двумя сознаниями там, где её нет. «Подмена» работает только с тем, что уже есть: искажает существующие связи, меняет их условия. А если связи нет — даже нейтральной, если существа просто не замечают друг друга — подменять нечего. Приходится лепить с нуля.

А на ком тренироваться, как не на местных добровольцах?

Выбираю молодого сильвера, который начищает свои серебристые пластины какой-то травой, и крага постарше, увлечённо перекладывающего камни из одной кучи в другую. Между ними — пустота. Не вражда, не безразличие, а именно отсутствие всякой связи: они не обращают друг на друга внимания, нити их сознаний вообще не пересекаются. Пытаюсь сплести золотистую нить — хотя бы простого контакта, чтобы они заметили существование друг друга.

Сжимаю волю, эфир вокруг сгущается. Тяну из себя, из остаточных эмоций вокруг. В висках давит. С третьей попытки нить наконец ложится.

Сильвер перестаёт тереть свою пластину, краг замирает с камнем в руке. Они одновременно поворачивают головы друг к другу. Потом, не сговариваясь, встают, подходят и… начинают помогать. Краг берёт траву из рук сильвера и неуклюже трёт ему спину. Сильвер, в свою очередь, осторожно перекладывает камни крага в более ровную кучу. Кидают друг на друга короткие взгляды, полные недоумения, но руки продолжают двигаться.

Я едва сдерживаю смех. Ирина уже прыскает на крыльце, закрывая рот ладонью. Даже скиталец, сидящий у костра, поворачивается и долго смотрит на эту странную парочку.

Потом нить рвётся. Краг резко отбрасывает траву, будто обжёгся, и отступает на шаг. Сильвер недоумённо смотрит на свои руки, потом на крага — в его взгляде смесь удивления и лёгкого испуга. Краг что-то рычит и уходит в сторону, делая вид, что ничего не случилось.

Эксперимент удался? В каком-то смысле да. Не для боя, конечно — на создание такого договора уходит слишком много сил. Но если когда-нибудь понадобится быстро объединить абсолютно чужих людей или заставить толпу действовать согласованно… запасной вариант есть. Правда, судя по всему, они будут не атаковать врага, а перекладывать камни и тереть друг другу спины. Тоже полезно, наверное.

Только тренировать нужно чаще, а мне в моём ритме это всё сложнее. И желательно, чтобы подопытные потом не пытались меня убить за причинённую неловкость.

Какой-то Краг, метра под два ростом и в ширину как три меня, всё это время стоял неподалёку и наблюдал за всей этой историей.

— Странный разминка. — бормочет он себе под нос. — И такие хотят армии за собой водить…

В этот момент ко мне подходит старый скиталец с очень серьёзным лицом. Смотрит на меня внимательно, скорее даже пристально:

— Вообще ты зачем пришёл, Артём? Войну принёс?

— Войну до меня принесли. Причём, если ты не забыл, то из вашего же Эфириума. А теперь и у нас Император Алексей и его прихвостень Белов — не Император и Белов, а четвёртая раса. Вы сами от них сбежали к нам через разломы. Поэтому, нужно шевелиться. Когда-нибудь они доберутся и сюда.

Такое ощущение, что весь лагерь вдруг затихает и вслушивается в наш разговор. Даже костёр как будто трещит тише.

— И что предлагаешь? — спрашивает тот самый краг. А голос, будто камни скрежещут.

— В Москве уже есть своя сеть. Осведомители среди аристократов, пара союзников в городских службах, люди, готовые спрятать или передать информацию. Я строил это не один день. Теперь надо расширять. Связывать разрозненные звенья в единую цепь. У меня есть связи среди аристократов, есть люди, есть доказательства, что Император — не человек. Мы ударим изнутри — информацией, саботажем, переговорами. А когда режим начнёт трещать по швам — я лично порву всех, кто встанет на пути. И вы поможете.

Молодой сильвер — тот, которого я завалил в лесу — выступает вперёд:

— Мы пойдём сами. Ударим сейчас. Пока они не ждут.

— В Москву? Через патрули УНМА? — старший краг скрежещет зубами. — Вы ума лишились.

— Этот человек сказал — ждать и готовить план. — Старый скиталец поднимает посох. — Ты глухой, щенок?

Спор разгорается. Молодые хотят подвига, старшие явно хотят покоя. Скитальцы молчат, наблюдают.

— Мы не штурмуем Кремль с голой задницей. Сначала — разведка, сбор команды, восстановление связи с моими людьми. Потом — удар.

— А если они нападут первыми? — подаёт голос молодой краг с рыжими прожилками на рёбрах.

— Тогда будем отбиваться. — Пожимаю плечами. — Пока вы сильнее здесь, на так называемых ваших территориях. Вы знаете каждую тропу. Пусть сунутся.

Старшие — краг и скиталец — молча соглашается. Молодёжь, поняв, что их пыл здесь не вполне поддерживают, неохотно расходится, оглядываясь на меня.

Ладно, тренировок пока хватит, а споров и подавно. Пора за дело.

— Я в город, — сообщаю Ирине. — За продуктами, зарядкой и информацией. Ты идёшь со мной.

Она поднимает бровь, открывает рот, закрывает, я поясняю:

— Будешь моими глазами и ушами, понадобится твой дар. А кроме того, — добавляю, отдавая пустую миску скитальцу. — Я не могу тащить всё один. Продукты тяжёлые, руки нужны.

Старый скиталец подходит, протягивает мешочек из грубой ткани:

— Можешь выменять нам на батарейки? И спички. И соль. И поесть бы прикупил. Камни вот…

Беру мешочек, заглядываю внутрь — несколько артефактных камней, мелких, с тусклым свечением.

— Круглые, пальчиковые. — Он мнёт край своей куртки «Адидас». — Для фонариков.

— Сделаю. И скажите своим, чтобы без глупостей. Если снаружи узнают, где ваша база, винить будете себя.

Скиталец уходит, постукивая посохом. Ирина смотрит ему вслед:

— А он ничего так держится для иномирца. Прямо совсем как местный.

— Он торговец, — замечаю. — Торговцы всегда найдут общий язык с любым, хоть с человеком, хоть с крагом.

К десяти мы, наконец, выходим. Идём по лесу, ветки цепляются за куртку, мох чавкает под ногами, сверху пересвистываются птицы, ещё не перебитые племенем.

Ещё час хода, и я начинаю сначала слышать, а затем и видеть вдалеке трассу с ползущими по ней машинами. Пересекаем поле, выходим к дороге, далее идём по обочине. Проходим мимо «Газели» с надписью «Хлеб», привставшей по ходу нашего движения, водитель, мужик с усами, курит, глядя в телефон.

— Впереди патруль, там ближе к повороту на Воскресенск, — предупреждает он, окинув нас взглядом, и тут же снова забывает про нас.

— Спасибо, друг, — отвечаю ему, не останавливаясь. Так вот, что там за город, связанный с воскрешением. Не бывал там ещё.

— Ты уверен, что нас не остановят? — Ирина догоняет меня, и идёт вровень.

— Если ты не потеряла свой паспорт и лицензию, то пусть останавливают. — нащупываю в кармане свои документы

— Ах, да. Кто ты там у нас? Связев Дмитрий Петрович, аналитик социальных связей третьего уровня, — хлопает она меня плечу, но спешно проверяет в куртке свой комплект.

За поворотом, сразу после указателя «Воскресенск», что-то вроде импровизированного блокпоста.

Стоят двое в форме УНМА, третий в штатском, с амулетом на шее. Маг. Щуплый, с бледным лицом и колючим взглядом. Стоят у «Нивы» с потухшей мигалкой, курят, перекидываются редкими фразами.

— Стоять. Документы, — командует один, не поднимая головы от планшета. Сам молодой, с прыщавым лицом, и голос не командный скорее, а скучающий.

Протягиваю паспорт, сам смотрю «Чтением связей» — нити патрульных — это нити их лени, как у людей, которые делают одно и то же уже сотый раз. У мага — бледно-жёлтая нить, концентрация. На нас двоих, разумеется.

— В город, к знакомым, — отвечаю спокойно. Ирина стоит, опустив голову, лицо кирпичом, по нитям вижу, что спокойна, умница. — Автобус ходит редко, решили прогуляться.

Патрульный переводит взгляд на Ирину, потом на меня.

— Из Ложкина, — называю первое пришедшее в голову название. — Там, за лесом, километров пять. Не слышали? Неудивительно, место глухое.

Она протягивает паспорт. Патрульный листает, сверяет фото, возвращает. Маг подходит ближе, поднимает амулет. Камень тускло светится — наши лицензии подтверждены, никаких отклонений.

— Проходите, — бросает прыщавый, отворачиваясь.

Минуем блокпост. Дальше трасса идёт прямо, и вскоре по бокам начинают тянуться невысокие жилые дома — частные вперемешку с пятиэтажками, кое-где даже в приличном состоянии старые купеческие особняки. Вдалеке, за ними, виднеются несколько заводских труб, дымят изрядно.

Город — типичный райцентр: серые пятиэтажки, облезлые вывески, пустынные улицы. До Москвы меньше сотни километров, но выглядит здесь всё так, будто время остановилось. Людей не много, снуют по своим делам — бабки с сумками на колёсиках, мужик в фуфайке тащит ящик с бутылками, трое подростков в спортивках сидят на лавке и тыкают в телефоны. Возле остановки — женщина с коляской, правда, в коляске не ребёнок, а сумки с продуктами.

На столбах — плакаты внахлёст. Один, уже мне знакомый — девушка в толстовке, типа маг-аномал, из рук бьют дуги, монстры там ещё, солдаты, «Твой дар — сила Империи!»

Есть и новые — зачёркнутый иномирец, подпись гласит: «Чистая земля — чистая кровь».

И один совсем свежий — портрет императора с круглыми зрачками, да-да, я-то знаю, какие они на самом деле… «Великий день единства».

И странно. Очень странно. Совсем недавно был жёсткий штурм «Чёрного Воронка», потом блокада с дронами над головой, меня брали измором. Открытым текстом меня пытались уничтожить. При этом я сейчас спокойно хожу по улицам, пялюсь на плакаты, причём не вижу ни одного с моей физиономией. Патрули проверяют документы, но как-то вяло, будто нехотя. Нет за мной явной слежки, по крайней мере, я её не вижу, не бегут каждую секунду с автоматами, не атакуют маги-менталисты с подавлением воли.

Вариантов несколько. Первый: император-самозванец — иномирец в человеческой личине. Вторгся сюда, захватил власть, но так и не понял… здешнего менталитета. Специфику даже самой такой структуры, как «империя», где, чтобы избавиться от врага, мало его просто объявить врагом и сделать несколько вбросов с целью устранения, тем более, неудачных вбросов. А нужно… ну хотя бы объявить тотальную охоту, подключить всех магов-менталистов к прочёсыванию города, блокировать все въезды и выезды, посадить на хвост лучших агентов, перекрыть все каналы снабжения, использовать подставных лиц для внедрения в моё окружение, давить через родственников и бывших союзников, устраивать облавы, прочёсывая каждый подвал и чердак. И не прекращать ни на день, пока не поймают или не убьют. Но он как будто тупит. И для него, выходца из Эфириума, по такому варианту, бюрократия, розыск, психология толпы — тёмный лес. Вот и получаются такие «качели»: то штурм, то затишье.

Второй вариант: у него просто не хватает ресурсов на тотальную охоту. Слишком много врагов, слишком много фронтов — аномалы, иномирцы, недовольные аристократы. Я для него — либо вовсе мелочь, либо лишь одна из многих проблем, и он бросает силы туда, где жарче.

Ну и третий: это проверка. Он ждёт, что я сам выведу его на свою сеть, на союзников, на базу. А пока я гуляю — пусть.

Что бы ни было, я пользуюсь моментом. Осторожно, но пользуюсь. Но надолго ли — неизвестно.

— Артём, ты завис, — Ирина трогает меня за локоть.

— Верно, — трясу головой. — Нам пора на рынок.

Рынок — максимальная классика жанра для городка, подобного этому. Бабульки, дедульки, зелень укропа и петрушки, вязанки лука, картошка в вёдрах. Одна бабка торгует солениями — на прилавке ёмкости с огурцами, помидорами, грибами, и ещё хрен знает с чем. Кавказцы с мандаринами, местные мужики с инструментом и хозтоварами. У лотка с мясом очередь. Баба с авоськой просит взвесить курицу, требует скидку. Продавец в грязном фартуке спорит, машет рукой.

Лоток с техникой прямо у входа — слева от калитки, под синим тентом. Направляюсь туда, лавируя между бабками с вёдрами.

Что тут у нас — дешёвые телефоны в силиконовых чехлах, пауэрбанки с непременно завышенными ёмкостями, зарядные устройства.

— Пауэрбанк есть? — спрашиваю у продавца техники.

— Есть. — Выкладывает три. — Этот через два дня сдыхает. Этот китайский, медленно заряжает.

— А этот? — тыкаю в средний. Китайский, блин. Можно подумать, остальные итальянские.

— Хороший. Месяц работает, потом может накрыться.

Нда, хочется поаплодировать ему за такой шикарный ответ.

Торгуемся минуты три — сбиваю цену с четырёх до двух с половиной тысяч. Продавец соглашается. У него же беру батарейки для скитальца.

— Странно. Середина дня, а народу как будто бы и правда маловато.

— Праздник скоро, — бормочет продавец, упаковывая пауэрбанк. — Украшают, кто дома, кто площадь, всё сами, никто за нас не украсит. Кто отлынивает — чуть ли не штраф, Император сказал.

— Ага. «Добровольно-принудительное оформление города». По телевизору передавали.

Покупаю шесть банок тушёнки, выходит увесисто. Далее хлеб, гречку, соль, в общем всё по списку скитальца и что-то от себя. Ещё беру мыло и зубную пасту — отвыкать от гигиены не входит в мои планы.

В очереди за чаем у металлической будки на колёсах, выполняющей функцию киоска, где женщина с зелёным передником наливает из термоса в пластиковые стаканы, слышу разговор двух мужиков в камуфляже без знаков различия. Местное ополчение или охранники. Возраст под пятьдесят, стоптанные ботинки, лица небритые и усталые. У одного — рыжие усы, у второго — оспина на щеке.

— … связь херовая, — рыжеусый тычет в телефон. — «Империал» не грузится.

— «Империал» херня, — сплёвывает второй. — «Соотечественники» висят.

— Во-во. А с Москвой свяжись — глушняк полный.

— Да кому ты там на хрен нужен? Мне вон жена вчера: «Ты со своими телефонами достал». Хоть козу заводи, и та нормальней.

Нити мужиков серые, апатичные. Им, я почти уверен, плевать на новые режимы, на нового Императора. Они хотят, чтобы телефон работал. Чтобы связь была. Чтобы родственников услышать или хотя бы написать. Политика политикой, но вот по поводу связи у нас с ними потребности полностью совпадают.

В этот момент рыжеусый вдруг щурится, смотрит на меня, потом на телефон.

— Слышь… — он трогает за плечо напарника. — А не тот ли это? Ну, которого по «Империалу» показывали? Портрет размытый, но…

— Точно, — медленно говорит он. — Ориентировка была. За информацию о нём — пять штук.

Рыжеусый достаёт телефон, начинает набирать номер.

Глава 3

Рыжеусый уже подносит телефон к уху. Я вижу нить его намерения — толстую, оранжевую, тянется от пальцев к аппарату.

«Подмена договора». Меняю условие. «Не звонить. Сказать: показалось. Выпить чаю и забыть».

Нить дёргается, перекручивается, оранжевое сменяется серым.

— Показалось, — бормочет рыжеусый, убирая трубку. — Нервы.

Они отворачиваются и уходят, более не оглядываясь.

— Всего лишь попросил передумать. — Пожимаю плечами.

Только что диву давался — ни одного плаката с моей физиономией, хоть бы кто опознал. Ан нет, вон оно как. У простых мужиков в телефонах моя рожа уже есть. Белов, значит, не дремлет, и это, чёрт возьми, даже приятно — хоть кто-то делает свою работу.

Но «Подмена договора» в масштабах всей Империи не прокатит. Мне не заставить каждого встречного, кто увидит мою физиономию, забыть её. Ни мощности Дара на такой объём, ни социального эфира вокруг, чтобы подпитываться. Да и гарантий нет, что, встреться я с этими же мужиками через час, они не узнают меня снова и снова не схватятся за телефон. Память-то я не стираю, только намерение в моменте подменил.

Так что да, метод рабочий, но в локальном формате.

А чтобы свергнуть императора и спасти империю, двух мужиков с их «Империалом» и ориентировкой в телефоне маловато будет.

Получаем, наконец, два чая в пластиковых стаканах, отдаю один Ирине. Она пьёт осторожно, обжигается, дует.

Пауэрбанк, хоть и только с прилавка, но заряжен более, чем наполовину. Подключаю свой телефон, заодно набираю Лену.

Гудки это уже в целом неплохо, это лучше чем тишина, к которой я почти привык, лучше, чем когда связь обрывается или когда абонент временно недоступен.

— Алло? — слышу внезапно. Голос сонный, хриплый, но я узнаю его.

У аж что-то ёкает меня внутри, я даже смотрю на экран — не показалось ли?

— Артём⁈ — Она выдыхает так, что динамик хрипит. — Ты живой! Я всех потеряла! Связи нет, Гром молчит, Ирина…

Ирина, услышав своё имя, подскакивает, вырывает у меня трубку:

— Ленка! Ты где? Мы тут в лесу… Артём меня из дерева вытащил, представляешь? Из дуба! — Она смеётся и плачет одновременно.

Я не мешаю. Пусть выговорится. Лена что-то отвечает, я забираю телефон обратно.

— Ирина со мной, — говорю. — Цела, только в дереве успела побывать. Как сама?

— В Питере. У одной знакомой из прошлой жизни, пустила переночевать. Артём, тут патрули на каждом углу. Проверяют документы — всех подряд шмонают. А по телевизору круглосуточно твердят про «Великий день единства». Через две недели на Красной площади.

— Есть свежие указы. Император создаёт сеть лагерей для «перемещённых лиц». Это про иномирцев, Артём. Их ловят по всей области.

Прикидываю. Собрать иномирцев в одном месте — рискованно, это армия, если организуются. Значит, у императора есть способ их подавлять. Для чего? Рабы, опыты? Хрен его знает. Но факт: раньше убивали, теперь ловят живьём. Это неспроста.

— Значит, теперь не просто стреляют при встрече, а собирают партиями. — Я оглядываюсь на плакат с улыбающимся парнем. — Для аномалов — плакаты, для иномирцев — облавы и лагеря. Два фронта.

— Первое: найди остальных. Грома, Петровых — всех. По любым каналам, через клиентов «Кодекса», через кого угодно. Собери команду заново.

— Второе: собирай информацию. Что говорят о новых указах, о перемещениях войск, о лагерях. Всё, что касается иномирцев и аномалов.

Отвожу взгляд в сторону. Рынок пустеет, бабульки собирают огурцы, продавец техники уже зевнул три раза подряд.

— Я пока здесь, в лесу. Тоже ищем союзников. Держись.

— И ты. — Она замолкает, потом добавляет: — Артём, будь осторожнее.

— Передай привет питерским разводным мостам.

Разговор прерывается «сам». Смотрю на экран — связь пропала. Но мы успели.

— Лена в Питере, всё хорошо. — Убираю телефон. — А вот Иномирцев теперь ловят и собирают. И если это не пресечь, появится ещё одна сеть, помимо нашей подпольной — сеть этих лагерей.

— Пока никто, кроме грибников, надеюсь, не знает, где он. Но узнают и другие, если жителя лагеря не будут осторожны. И если мы к чертям не вырежем этот режим вместе с его основателями, и чем быстрее, тем лучше.

Она смотрит в сторону рынка — тот начинает редеть. Что, впрочем, объяснимо — Солнце перевалило за полдень. В подобных городках на рынках это уже считай как будто вечер.

— Нам ещё за продуктами. — напоминаю Ирине, которая после звонка стала чересчур задумчивой. — Но сначала пойдём поедим. Я видел закусочную при гостинице.

Прямо у входа в закусочную стоит автобус. Старый, видавший виды — краска облезла, на боку траурная надпись «РИТУАЛ», и под ней — чей-то номер телефона, написанный баллончиком, поверх закрашенный другой краской. Рядом с автобусом патрульная «Нива» с включённой мигалкой, мигает тускло, как умирающий светляк.

Двое в форме тыкают артефакт-детектором в днище автобуса. Детектор пищит, не слишком громко, скорее показывает нормальный уровень магического фона. Водитель стоит в стороне, опираясь на трость. Лицо заросшее, щетинистое, глаза усталые и по правде сказать, злые.

— Я вам объясняю — это штатное охлаждающее оборудование на артефактах, — хрипит он, — автобус для перевозки… — он сплёвывает — сами знаете кого — таких как вы, только мёртвых. Все документы есть.

Но патрульные не слушают и, кажется, собираются начать обдирать обивку в салоне, чтобы что-нибудь там найти. Подхожу ближе, встаю между ними.

— Гражданин, не мешайте работе, — говорит мне один из проверяющих, при этом не глядя на меня. — Или у вас есть что сказать?

— Есть, — отвечаю просто. — Можете сворачиваться. Объект чист.

Оба поднимают головы. Лысый с татуировкой отводит детектор, щурится:

Достаю паспорт, разворачиваю перед его носом:

— Маг-аналитик Связев, служба контроля социальных связей. У меня к водителю вопросы по договору перевозки. Ваша проверка закончена.

Нити патрульных — серая скука. От моей наглости вспыхивает оранжевая — раздражение, за ней жёлтая — злость, и следом красная. Пора действовать.

Использую «Подмену договора». Нахожу нить-связь: «Я, как патрульный, обязан досмотреть автобус согласно распоряжению № 304». И меняю один пункт. «Досматривать не нужно. Нужно доложить о чистоте и убыть на следующий пост».

— Вы уже всё проверили, — говорю спокойно, даже нарочито скучающе. — Ничего подозрительного. Можете быть свободны. У вас там, кстати, через квартал «Газель» с хлебом стоит, проверьте лучше её. Водитель подозрительный.

Амулет у патрульного гаснет — фиолетовое свечение сжимается в точку и пропадает.

— Точно… мы всё проверили, — бормочет он. — Ничего нет.

Другой хлопает детектором по ладони, прибор издаёт короткий писк и замолкает. Забираются в «Ниву», двигатель чихает раз-другой и заводится. Господа уезжают, без спора, без драки.

Водитель автобуса стоит, смотрит на меня. В руках — трость, чёрная, с потёртой ручкой. Опирается на неё так, будто готов не только на неё опираться, но и ударить, если приспичит.

— Тот, кто только что спас тебя от штрафа тысяч в пятьдесят и, возможно, ареста. — Киваю на его ногу. — Что с ней?

— Старая травма. Производственная. — Он плюёт в сторону, метко — прямо в лужу. — Пресс упал. Дробление костей. Теперь на ритуальных автобусах гробы вожу. Раньше на заводе работал наладчиком, двадцать пять лет. А теперь — «Ритуал», покойники и свежие венки. Скорбенко моя фамилия.

— Слушай, Скорбенко. Ногу твою, конечно, жаль. Но мне нужен автобус. Для закрытой религиозной общины в лесу. Люди тихие, не курят, не пьют. Водитель тоже нужен в комплекте. Заплачу.

— Это чё, баптистов везти? Или свидетелей, ну, тех самых?

Ирина встаёт рядом. Скорбенко переводит вопросительный взгляд с неё на меня.

Ирина молчит, смотрит на него с лёгкой улыбкой.

— Ладно, — говорит он. — А чего вы в лесу-то? Храм, что ли, строите?

— Ближе к природе, — отвечаю. — Не суть. Вот задаток.

Достаю из кармана двадцать тысяч, протягиваю.

Скорбенко смотрит на деньги, потом на меня. Нити его дёргаются — жадность борется с недоверием. Жадность в итоге побеждает.

Он берёт купюры, пересчитывает, складывает во внутренний карман своей невообразимо старой куртки, такой же, наверное, древней, как автобус.

— Потом ещё столько же после первого рейса. И по договорённости дальше.

— Тачка моя, — предупреждает он. — Бензин ваш. И если что — я не в курсе. Вы меня не видели.

Протягиваю руку. Он жмёт — широкой, мозолистой, с коричневыми пятнами, пальцы сильные, не трясутся.

— Как скажу. Предварительно завтра утром. Будь на связи. — Даю ему номер. — Лишний раз не звони, я сам свяжусь.

Скорбенко суёт телефон в карман. Опираясь на трость, обходит автобус, проверяет шины — трогает мыском ботинка, оценивает давление. На заднем колесе что-то находит, похоже на гвоздь, чертыхается, выдёргивает.

— Завтра вечером подъезжай к лесу за восточным объездом. Увидишь просёлок, сверни на него, через три километра будет поляна. Я пришлю координаты перед выездом.

Скорбенко кивает, залезает в автобус. Двигатель рявкает, выпускает клуб едкого чёрного дыма. «Ритуал» вздрагивает, дёргается и уползает, ныряя за угол хлебозавода.

— Водитель или автобус? — усмехаюсь я. — Водитель — пока да. Таким, как он, заработать только в охотку, и он здешний, накосячит, все будут пальцем показывать.

Заходим, наконец, в закусочную. Пластмассовые столики, клеёнка в клеточку, запахи дешёвого кофе и табачного дыма — вот и вся закусочная, хоть и для такого городка более чем органично. Даже здесь над входом повесили портрет Императора, и опять с круглыми зрачками, но я всё равно морщусь от вопиющего лицемерия. На стене, чтоб уж наверняка, плакат «Мы за чистое будущее!» с перечёркнутым иномирцем.

Официантка — женщина лет пятидесяти, почти не улыбается, под стать местечку. Хорошо, что вообще подошла.

— Мяса нет, — сообщает она равнодушно, даже не извинившись.

— Две тарелки борща и две порции пюре. И морс. — Отдаю меню.

Официантка уходит. Ирина наклоняется ко мне, понижая голос:

— Или к празднику придерживают. Или цены у поставщиков поднялись. — Пожимаю плечами. — Или иномирцы по лесам всю живность употребили.

Ждём. В зале никого, кроме нас и двух мужиков в углу, которые молча пьют кофе и смотрят в телефоны.

Через пять минут входят двое. Форма УНМА, офицерские погоны. Один повыше, с бритым затылком и такими синими тенями под глазами, будто их нарисовали углём. Кожа землистая, на скулах красные прожилки — похоже, не столько не спал, сколько перестал за собой следить. Второй пониже, круглый, с красным лицом — этакий любитель выпить, хоть сейчас и трезв.

Заказывают кофе и коньяк. В жёлтых нитях — возбуждение, болтливость. Каждому из них чешется друг перед другом выговориться.

— … честно, я сам не понял, — говорит высокий, подливая коньяк в кофе. — Нам сказали: две недели, Красная площадь, «грандиозное шоу», мать его. Император лично будет открывать.

— И что за шоу? — Красномордый жуёт пирожок.

— Не знаю. Сказали — единство рас, мощь империи, все дела. Но говорили что-то и про артефакты. Я хрен его знает. Может, разломы закроют навсегда?

— Да я тоже разной хрени слышал. Белов там что-то из Кремля не вылезает третью неделю. Что-то там настраивает. Аж в подвалы спускается.

— В эти, лаборатории что ли? — Красномордый проглатывает пирожок, свистит. — Да из него учёный, как… из меня.

— А ты басни эти не слышал разве? Типа там лаборатории были, ещё при старом императоре, и до него.

Красномордый оглядывается, замечает нас, замолкает. Высокий пихает его локтем.

— Надеюсь, нам за это хоть премию дадут, — говорит уже тише. — Месяц ходить в патрулировании… честно, задолбало. Вчера пятьдесят километров отмахал по лесам. Кого мы там ищем? Ах да, наверное грибы.

— Да чё тихо! Нет там этих долбаных иномирцев, только бабки с грибами.

Они допивают, расплачиваются, уходят. Красномордый на прощание бросает взгляд на Ирину, но ничего не говорит.

— Ещё не ловят, ищут, — поправляю. — Но не нашли. Пока.

— А здесь и у меня вопросы. Мы должны узнать.

Протягиваю официантке купюры, та принимает, долго ищет сдачу в фартуке, чешет затылок. Скоро, наконец, выходим на улицу.

— Пойдём отсюда, — говорю. — Нам пора в лагерь, собирать наших друзей в путь-дорогу до Москвы.

У блокпоста на выезде уже другой патруль — также двое в форме, неизменно курят у неизменной «Нивы», лениво провожают взглядом редких прохожих. Проверяют выборочно, нас не трогают.

Прежним путём возвращаемся в лес, к вечеру мы уже в лагере. Костер вовсю горит, иномирцы сидят вокруг, кто-то чинит оружие, кто-то спит.

— Всё. — Отдаю ему батарейки и пакеты с продуктами, а также мешочек с камнями. — Не пригодились. Оставь себе.

Он смотрит долго и с неподдельным удивлением. Батарейки и камни прячет в карман куртки «Адидас».

Он молчит. Потом разворачивается и так же молча уходит к костру.

— Возраст, — поясняю я и осекаюсь: Арателем в прошлом моем мире я прожил двести пятьдесят семь лет, неужто тоже со стороны был таким же душнилой? — Мы не знаем, какую жизнь он прожил. Может быть, он многое потерял.

Возвращаемся в домик. Выкладываю нашу часть продуктов на стол — по сути та же гречка, тушёнка, хлеб, соль. Завтра на резервный случай заберём что-нибудь из этого с собой.

— Ты спи, — говорю Ирине. — Завтра рано встаём.

Она опускает веки и уходит. Я ложусь на свои нары.

Пробую набрать Грома — тишина. Петрова — то же самое.

Засыпаю под голоса иномирцев снаружи у костра — гортанные, низкие, похожие на треск камней.

Просыпаюсь, когда снаружи ещё не рассвело, но в окно уже пробивается серый свет — то самое первое утреннее просветление после ночи. Ирина в маленькой комнате возится, слышно, как скрипят доски.

— Подъём, Ирина, — говорю я в стенку. — Через час выезжаем. Не проспи. — пока связь ловит, пишу сообщение Скорбенко, чтоб прибыл и делаю контрольный звонок, чтобы разбудить, если спит.

Ирина громко вздыхает. Потом я слышу, как она переворачивается на другой бок, и говорит непривычным мне голосом — низким, вкрадчивым, почти мурлыкающим:

— Командир, ну может, повременим с этой Москвой? А? Ну его. Полежим ещё немного, разомнёмся с утречка… Я тут нашла удобное положение, мне кажется, тебе бы понравилось.

Я замираю. Что-то в её интонации заставляет меня слегонца удивиться. Дамочка Ирина никогда так со мной не разговаривала. Ни даже близко к тому, ни даже в шутку, всяко, но без этого кошачьего голоса. По делу — да, с иронией — тоже бывало, но чтобы вот так…

— Ирина, — говорю я, — Ты в порядке? Точно не ударялась о дерево, когда в нём сидела?

— Ну что? Только представь: ты не бегаешь по рынкам, не разрываешь нити, а лежишь и никого не спасаешь. Хотя бы час. И я рядом. Греем друг друга. Без твоего вечного «не до этого».

Я не успеваю ответить. Слышу скрип кровати, потом тихие шаги. Дверь скрипит.

Ирина стоит на пороге. Волосы растрёпаны, лямка бюстгальтера сползла с плеча, в глазах — решимость. Смотрит на меня, не мигая.

— Командир, — говорит она тихо. — Я готова к твоим командам. Любым.

Глава 4

В полумраке её глаза светятся. Стоит, чуть выставив вперёд колено, босая, волосы растрёпаны.

— Ирина, — говорю спокойно. — Возвращайся в свою комнату.

— А я серьёзнее, — шепчет неожиданно жёстко. — Ты думаешь, я шучу?

Нити её розовые, не припомню, чтоб наблюдал такие у неё. Да ещё и с такой бешеной пульсацией.

Ирина молчит, потом поправляет лямку, дёргает плечом.

— Ладно, командир, — говорит с лёгкой горечью. — Ты у нас стратег. Я подожду.

Выходит, не оборачиваясь. Дверь за ней закрывается не до конца — остаётся щель. Слышу, как она шуршит одеялом, потом скрипят пружины.

— Завтрак хотя бы будет? — доносится уже бодрее, как ни в чём ни бывало.

Костер почти догорел. Несколько углей ещё тлеют в золе, тонкий дымок тянется вверх. У огня сидят двое сильверов — те, кто дежурили ночь. Один чинит рукоять копья: обматывает её тряпкой, туго, старательно, кусает край зубами, чтобы оторвать. Второй просто смотрит в сторону леса, не моргая.

Из домика выходит старый «Адидас». Сейчас капюшон откинут, лицо видно лучше, чем до того, и оно выглядит ещё более морщинистым.

Он поправляет воротник, потом долго смотрит на меня, щурится:

— Люди уже встают, уважаемый. Солнце через час поднимется. Мне нужно пятнадцать добровольцев. Тех, кто не боится ехать в большой город.

— Пятнадцать — это много, — он чешет затылок. — Молодёжь рвётся, это да. Старики — нет. Я поговорю.

— Поговори. И рясы собери. Такие, как у тебя. Длинные, с капюшонами. Чтобы лица не видно.

— Маскировка, — терпеливо объясняю. — В городе сейчас ловят таких, как вы. В рясах будете похожи на монахов. Религиозная община.

Скиталец вздыхает, разводит руками, мол, делай что хочешь, потом уходит будить своих. Начинается обычный утренний гам — иномирцы вылезают из домиков, кто стоит и озирается, кто сразу идёт к костру греться. Один сильвер протирает глаза и начинает рассказывать что-то соседу — звонко, быстро, активно жестикулируя. Краг рявкает на него — мол, рано ещё орать. Сильвер замолкает, обиженно отворачивается.

Скиталец приносит большой свёрток. Пятнадцать ряс, длинные, до пят, с глубокими капюшонами, серые и чёрные, все разного размера и состояния. Одна с дырой на локте, сквозь которую явно будет видно серебристую кожу. Другая — с тёмными пятнами, похожими на плесень. Третья пахнет так, что постирать бы, да времени нет.

Следом из-за домика выходят отобранные добровольцы. Семь сильверов — молодые и постарше, шестеро крагов, среди них тот, что вчера ломал дерево, и двое скитальцев в длинных тёмных балахонах. Крэгг, тот самый краг, который ломал дерево и помогал освободить Ирину, выступает вперёд, делает короткий утвердительный жест — мол, я за старшего.

— Надевайте, — командую, разворачивая первую рясу. — Это ваша новая форма. Привыкайте.

— Руки в рукава. Капюшон на голову. Застегни пуговицы, нечего сверкать серебром на солнце.

Первый сильвер — молодой, с бледной кожей и большими глазами — натягивает рясу, капюшон сползает ему на глаза. Он поправляет его раз, другой, третий, потом плюёт и оставляет так. Смотрит на меня оттуда, из-под ткани.

— Дурака из себя не строй, — отвечаю. — Поправь нормально. Ты боец, а не пугало огородное.

Второй сильвер — постарше, с более тёмной кожей — справляется лучше. Застегивается на все пуговицы, прячет руки, капюшон натягивает глубоко.

Краги, как я и ожидал, начинают ворчать. Их широкие плечи едва пролезают в рукава, ткань трещит по швам.

— Неудобно, — хрипит один из них, широкоплечий, с базальтовой крошкой на щеках. — Мне этот мешок мал. Я в нём дышать не могу.

— Я не умею, — обиженно отвечает он. — У меня нет живота, одни камни.

Крэгг застревает в собственном капюшоне. Мечется, мотает башкой, ткань трещит всё сильнее.

— Стой, чёрт тебя дери, — подхожу, хватаю рясу с двух сторон, дёргаю вниз. Голова крага выскакивает наружу с громким хлопком, будто пробка из бутылки шампанского.

— Спасибо, Артем, — выдавливает он, потирая шею.

— Терпи, друг. В Москве если будешь без этого — поднимут тревогу быстрее, чем произносится слово «иномирец».

Скорбенко подгоняет автобус ровно через час — не к самому лагерю, а к условленному месту, не доезжая. Не хотелось бы ещё до выезда шокировать его видом нашей необычной компании без грима, то есть без накидок с капюшонами, а то так и выезд сорвётся. Хотя, неизвестно, кого самому Скорбенко довелось перевозить на своём «Ритуале».

Мы уже здесь, пришли заранее. Слышу автобус ещё издалека — старичок тарахтит так, что земля под ногами вибрирует. Он останавливается, выпуская густой клуб чёрного дыма с запахом солярки и перегретого масла — запах, который я теперь волей-неволей буду ассоциировать с нашими авантюрами.

Скорбенко вылезает из кабины, опирается на трость, оглядывает лагерь. Спокойный, уверенный.

— Ваша братия готова? — хрипит он, сплёвывая в сторону.

— Я шофер, а не грузчик, — ворчит он, но всё равно лезет в багажный отсек, принимает наши мешки и пакеты с запасами. — Я там на заправку заезжал, пока вы тут дрыхли. Полный бак залил. Двести литров, представляешь?

— А то, — он постукивает себя по груди. — Я человек скрупулёзный.

Иномирцы уже устраиваются внутри салона, сгружают мешки с продуктами. Замечаю, что кто-то даже прихватил свою миску и деревянную ложку.

В салоне пахнет старым кожзамом, конечно же машинным маслом и сладковатой вонью ароматизатора на зеркале заднего вида. Пластмассовый ёжик в цветочек, ёлки-палки. Я решаю не спрашивать, откуда он взялся — мало ли какая история от водителя похоронного автобуса стоит за этим ёжиком…

Ещё раз окидываю взглядом наш отряд. Пятнадцать иномирцев в балахонах, краги в задних рядах, сильверы в середине, скитальцы отдельно на передних местах — все молчат, смотрят на меня.

— Раньше было «Агентство 'Кодекс», — объявляю я. — Теперь — «Агентство 'Ритуал». Похороним их режим.

Автобус трогается. Несмотря на то, что едем по явно хреновой лесной дороге, транспорт идёт неожиданно плавно — Скорбенко, однако, ювелир, ведёт аккуратно, хоть и тачка старовата, и под нами что-то стучит и подвывает на каждой неровности. Лес за окном редеет. Сосны сменяются берёзами, потом полями, потом опять лесом, но мелким.

Через двадцать километров нас встречает первый пост. Патрульное авто поперёк дороги, как всегда двое в форме УНМА. Один с планшетом, второй с амулетом на шее — для проверки на магию.

Подходят к водительской двери. Скорбенко опускает стекло, протягивает документы:

— Автобус ритуальный. Везу тело. Инфекция — закрыто, не вскрывать, — говорит он ровно…

Патрульный заглядывает в салон — видит рясы, капюшоны, лица под ними не разобрать.

— Кто такие? — спрашивает, кивая на пассажиров.

— Монахи. Община, — Скорбенко не моргает. — Провожают усопшего. Их вера не позволяет показывать лица на похоронах.

— Лица покажите, — настаивает патрульный. — Приказ.

— Не положено, начальник, — вежливо, но твёрдо говорит Скорбенко. — Им после этого обряд заново проводить. А покойный, — он указывает в сторону багажного отсека, — из их числа был. Особо чтимый.

Нити патрульного — серые, с лёгким желтоватым оттенком. Ему лень связываться, он хочет перекурить и забыть о том, что надо кого-то останавливать и проверять. Он возвращает документы, машет рукой:

— Езжайте. Но без остановок в черте города. И чтобы к вечеру снова были за МКАДом.

— Вас понял, — Скорбенко отдаёт воинское приветствие, плавно трогается.

— Он сам не хотел связываться, — отвечаю. — Ритуальные автобусы — такая себе примета для патрульных. Говорят, на них, как там, весь негатив переходит от покойников. Бред, конечно, но может сработать покруче любой магии.

Следующие два поста пропускают нас вообще без остановки. На четвёртом посту патрульный с планшетом смотрит наши документы минуты две, потом спрашивает:

Через часа полтора выруливаем на МКАД и какое-то время едем в потоке фур, сквозь выхлопную гарь мегаполиса, мимо щитов с портретом Императора. Скорбенко чертыхается, крутит руль, петляет между тихоходами.

В какой-то момент он сворачивает на съезд, и автобус ныряет в промзону. Здесь всё серое: заборы, асфальт в трещинах, из которых торчат целые кусты, ангары с облупившейся краской, трубы, из которых ничего не дымит. Дорога скоро становится грунтовкой — две колеи, между ними трава.

Через десять минут он останавливается у высоких металлических ворот. Краска облезла, на одном столбе старая камера, на другом — домофон, весь в царапинах.

— Склад Новикова, — объявляю я, выходя. — Приехали.

Скорбенко сигналит — коротко, два раза. Тишина. Потом скрежет, и ворота начинают открываться, медленно, с протяжным стоном, будто их не открывали сто лет.

Пожилой сторож в телогрейке, лицо испитое, глаза цепкие, навылет. Он щурится на меня, узнаёт.

— А, тот самый, — говорит негромко. — А Борис Борисович не предупреждал.

— Борис Борисович не в курсе, — отвечаю. — Но мы свои.

Внутри ангара — полутьма, редкие тусклые плафоны под потолком. В дальнем конце я различаю ящики, стеллажи, а на них — серебристые силуэты.

Восемнадцать сильверов. Те, кого мы когда-то сюда эвакуировали. Живы, здоровы, даже немного отъелись — у одного проступает пузо, хоть и металлическое. Сидят на ящиках, переговаривается на своём — голоса высокие, мелодичные, как колокольчики.

Из глубины выходит Старший. Нити синие, ровные, настороженный, но без враждебности.

— Артём, — понимаю я через артефакт-переводчик. — Не ждали.

— Привёл подмогу, — киваю в сторону автобуса. — Пятнадцать бойцов. Сильверы, краги, скитальцы. Разместишь у себя?

Старший смотрит на иномирцев, которые уже входят в помещение. Один краг спотыкается о порог, чертыхается. Сильвер из местных, сидевший на ящике, издаёт мелодичную трель — похоже, усмехается, но Старший бросает на него взгляд, и тот затихает.

— Место есть, — объясняет сторож. — Но чем их кормить? Борис Борисович под арестом, связи толком с ним нет. Запасы на исходе.

Сильверы начинают перетаскивать ящики, кто-то подаёт команды, мелодично, будто поёт, и этот звук в бетонных стенах звучит даже неожиданно красиво.

Сторож, стоящий в дверях, кашляет, трогает козырёк.

— Я сейчас уеду, — говорю. — Остальные… Надеюсь, недолго. Зависит от того, как скоро свергнем самозванца.

Он вздыхает, достаёт из кармана смятую пачку «Беломора», но не закуривает, просто мнёт в пальцах.

— Новикову, если свяжетесь, передайте: Семёныч не подвёл.

Объясняю прибывшим вкратце через переводчика:

— Здесь жить. Слушаться Старшего. Я скоро вернусь.

Краг, тот, что застревал в капюшоне, здоровенный, молчаливый, вдруг подходит ко мне, хлопает по плечу своей каменной ладонью. Это прям даже весьма ощутимо, но я не показываю вида.

— Спасибо, — хлопаю его в ответ, и это так же не менее ощутимо, не ему, а разумеется мне.

В этот момент у меня в кармане вибрирует телефон. Номер неизвестный, даже без региона. Я смотрю на экран секунду, потом провожу пальцем, подношу к уху.

— Артём! — Голос Петрова, сбивчивый, радостный, он почти выкрикивает в трубку, будто боится, что связь оборвётся в следующую секунду. — Слава богу, слава богу! Ты трубку взял! Я уже три часа звоню, всё без ответа, я думал, всё, конец, мы пропали, и ты пропал, и вообще — катастрофа!

Я невольно улыбаюсь — слышать его голос, пусть и паникующий, приятно. Петров — один из немногих, кто остался со мной с самого начала, и его «катастрофа» звучит почти как «я скучал».

— Петров, — говорю я, стараясь звучать как можно спокойнее, хоть и самому чуток волнительно. — Живой. Я рад тебя слышать. Вы где?

— Да мы… Клавдия Петровна… — он запинается. — Короче, портал Павла выбросил нас к Мещерской! Открываем глаза, и оказывается сидим мы с Клавдией Петровной в креслах, розовых таких, а перед нами княгиня в халате. И в руке бокал, какой-то коктейль с зонтиком. У нас шок, у неё тоже. Клавдия Петровна не теряется, и говорит: «Здравствуйте, извините за беспокойство, ваша милость». А княгиня спрашивает: «Вы кто?» — «А мы Петровы, это, случайно тут». Артём, это был кошмар! Я хотел сквозь землю провалиться.

Петровы? Неплохо звучит. Сразу видно, кто тут главный стратег по части легендирования.

Из динамика доносится недовольный голос Клавдии Петровны. Она явно стояла у телефона и слышала всё с самого начала.

— Это ты нас в «Петровы» записал, Лёша? Ладно, потом разберёмся. А сейчас — не привирай! Я сказала: «Простите великодушно, нас забросило порталом». Всё чинно, благородно. И никаких розовых кресел не было, кресла бордовые.

— Ну, малиновые, — поправляется Петров. — Артём, не важно. Короче, с княгиней нашли общий язык. Даже комнаты дала. Говорит, что хочет с тобой встретиться. По-моему, она не враг. У неё глаза такие… Как у всех нас, кто против этого режима.

— Хм, это интересно, — отвечаю. — Княгиня рядом? Передай ей трубку.

Слышу шуршание, возню, потом женский голос с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся или только что перестал кричать на прислугу.

— Княгиня Мещерская. А вы, как я понимаю, тот самый… Артём Серпов, со встречи у Шереметева? Мне о вас рассказывал ваш взволнованный соратник?

— Да, я Артём, — представляюсь я. — Если верно понял, вы готовы говорить по делу.

— Я готова, — сухо отвечает она. Слышно, как она отпивает что-то. — Но не по телефону. Приезжайте. Обсудим, что делать с вашими людьми и с… ситуацией. У меня здесь два лишних рта, которые к тому же утверждают, что вы их начальник.

— Они не врут, княгиня. Спасибо за приглашение, но я с ещё несколькими лишними ртами.

— Что ж, тогда привозите и остальных. Я не кусаюсь. Только иногда.

— Едем в центр. Княгиня Мещерская, особняк в районе Арбата.

— Артём Андреич, мы ж с тобой договаривались: одна поездка. От леса до склада. А ты меня теперь в Москву тащишь. У меня своих дел — во как.

Он проводит ребром ладони по горлу. Я усмехаюсь.

— Дела подождут. Плачу за новый рейс отдельно. И за простаивание.

— Заправлю полный бак, захочешь уехать — всегда уедешь.

Он молчит, вздыхает, хлопает ладонью по рулю.

— Ладно, уговорил. Но если меня там, у твоей княгини, арестуют — я на тебя в ментовке напишу.

— Так кто у нас по плану, говоришь? Княгиня? И мы туда — на «Ритуале»? Она жива вообще? Ну, бывало и хуже, я и покойников возил почётнее, чем иных живых.

— А ты хотел бы на свадебном лимузине? — усмехаюсь я.

— Вы двое, — киваю одному сильверу и скитальцу. — И ты, краг. Едете со мной.

Трое иномирцев заходят обратно в автобус. Скорбенко смотрит в зеркало заднего вида, оборачивается. Останавливает взгляд на сильвере — тот на секунду приподнимает капюшон.

Скорбенко замирает, его лицо белеет. Глаза округляются, он видит серебристую кожу. Понял, кто тут с ним. Его рука дёргается к трости, лежащей на пассажирском сиденье. Пальцы сжимают рукоять.

Он не отвечает. Только стоит и дышит часто, стиснув зубы.

Глава 5

— Это что ж за монахи такие? — Скорбенко, наконец, изображает подобие улыбки, затем усмехается, но брови как взлетели, так и не опускаются. — Серебряные? Да, я погляжу, и каменные?

— А ты всё говорил, община, община. — Он трогает щетину, качает головой. — Монахи, мол, тихие. А они, выходит, не люди вовсе.

— Не люди, — подтверждаю. — Но тихие — это правда. Ты же всю дорогу их вёз и, считай, не заметил.

Скорбенко смотрит на иномирцев, которые уже натянули капюшоны и замерли на своих местах.

— Ну да, — бормочет он. — Сидели, не дышали. Я думал, это у них обет такой.

— И обет тоже, — говорю. — В любом случае, не кусаются, и на людей не нападают, если не трогать.

Скорбенко хмыкает и выруливает со склада. Далее обратно через промзону, потом на МКАД, со МКАДа уходим в сторону центра. Движение плотное, но без пробок, вечерний час пик ещё не начался. Ни одна машина не повторяет наши манёвры — хвоста вроде нет.

Спустя полчаса сворачиваем на тихую улицу с особняками. Там, следуя навигатору, находим искомый, с табличкой «КНЯГИНЯ Е. А. МЕЩЕРСКАЯ».

Я выхожу первым. За забором в окнах второго этажа вижу свет. И вдруг оттуда, из-за шторы выползает нить. Тонкая, серебристо-золотая. Она тянется через стекло, через забор, через двор — ко мне. Останавливается в метре, пульсирует.

— Ничего. — Я делаю шаг к воротам. — Нас очень ждут. И не только Петров.

Ворота начинают разъезжаться, медленно, со скрежетом, будто их не открывали сто лет.

Прохожу сквозь эту нить, она вдруг обвивается вокруг моей руки, как браслет. Такое я видел только у людей, которые испытывают сильное, очень сильное желание… Ирина идёт следом, она, как и все другие, никаких нитей не видит, а я уже буквально чувствую её на запястье.

Дверь открывает сам Петров с таким видом, будто я воскрес. Бросается ко мне, хлопает по плечу, потом будто спохватывается, одёргивает руку.

— Артём! — он хватает меня за руку, трясёт. — Слава богу, слава богу… Проходи скорее, княгиня ждёт.

Вхожу в прихожую. Высокие потолки, лепнина, зеркало в резной раме. Пахнет старым деревом и дорогими духами.

Из гостиной доносится голос Клавдии Петровны:

— … соль надо на глаз, а не по книжке, Лёша никогда не понимал…

И второй голос — тоже женский, с хрипотцой и усмешкой:

— У нас на кухне такая же беда. Повар француз, а соли не жалеет.

Мещерская появляется на лестнице. Спускается не спеша, будто мы у неё в гостях уже неделю. Тёмно-вишнёвое платье, шаль на плечах, волосы убраны. Нити, которые я видел у ворот, колышутся у неё возле груди, возле шеи, тянутся ко мне тонкими розовыми жгутами.

— Господин Посредник, — говорит она без улыбки, но голос мягкий. — Вы голодны?

Она подходит ближе, протягивает руку для поцелуя. Я не целую — пожимаю. Её пальцы тонкие, тёплые. Я отпускаю руку. Она улыбается.

Я смотрю на одну, самую яркую нить, которая остаётся висеть в воздухе между нами, и понимаю, что будь на моём месте любой другой персонаж, ему отказывать княгине Мещерской в гостеприимстве будет не только невежливо, но и… опасно.

— Благодарю, княгиня, — отвечаю я. — Но сначала дело.

Она замирает на секунду. Потом поворачивается к двери.

— Как скажете. Пойдёмте в кабинет. Там никто не помешает.

Она ведёт меня по коридору мимо гостиной, мимо лестницы, в дальнее крыло. Открывает тяжёлую дубовую дверь. Внутри — небольшой кабинет: письменный стол, два кресла у камина, на стенах портреты предков. На столике у окна графин с тёмной жидкостью и два бокала.

Мещерская проходит к креслу, садится, поправляет платье, жестом приглашает меня напротив.

— Княгиня, — начинаю без прелюдий. — Вы сказали, что готовы говорить по делу. Я ищу базу. Надолго.

— Трое иномирцев, ещё двое людей из моей команды. С Петровым, Клавдией Петровной и со мной это восемь постояльцев.

— Это много, — говорит она спокойно. — Но не критично. Особняк большой, крыло можно отдать полностью. — Её голос ровный, нити — золотистые, деловые. — Я знаю, чем вы занимаетесь. Шереметев рассказывал. И вам наверняка понадобится финансирование — у меня есть средства. И наверняка ищете связи — у меня есть знакомые, которым новый император так же поперёк горла.

Ух, а княгиня шарит. И всё по делу. С такими приятно иметь дело. Логистика, финансы, связи. Если она не врёт, а она, судя по нитям, не врёт — это идеальный вариант. Стратегически выгодная локация для операций, подвал для иномирцев, и, что ещё важно, — княгиня не в жёсткой опале, её не проверяют каждый день.

— Принимаю, — отвечаю коротко. — Тогда слушайте мои условия. Моя команда живёт здесь по своим правилам. Вы не вмешиваетесь в операции, не проверяете наши комнаты, не задаёте лишних вопросов. Быт мы ведём сами — свои люди на кухне, свой учёт. Вы даёте финансирование на продукты, снаряжение и связь. И — когда понадобится — пользуетесь во имя нашего всеобщего благого будущего своими связями среди аристократов.

— О-о-о, мне нравятся такие, — она качает головой. — Которые знают, чего хотят. Это всё?

— Прямой вопрос. Тоже ценю. — Княгиня встаёт, подходит к окну, смотрит во двор. — Я хочу, чтобы меня не забыли, когда этот цирк закончится. Хочу сохранить положение, дом, состояние. И хочу, чтобы тот, кто придёт на смену, считался со мной по достоинству.

— У нас очень, очень похожая цель, — одобрительно отмечаю я. — Княгиня, после падения режима власть будет у временного правительства. Я буду иметь на него влияние.

— Достаточно, — отрезает она. — Я не прошу трона. Ну а сейчас я прошу защиты, если кто-то придёт за мной с ордером на арест.

Княгиня вдруг поднимается, обходит письменный стол и направляется к дивану. Присаживается и откидывается на подушки, располагается полулёжа. Одну ногу поджимает под себя, поправляет волосы, смотрит на меня загадочно.

— Есть ещё кое-что. А что, если я скажу, что хочу видеть вас за ужином? И не завтра, не через неделю. Сегодня. И вообще, господин Посредник, — её голос как сироп, — вы всё на стуле сидите. А здесь помягче. И поговорить удобнее. Идите ко мне.

Нити от неё тянутся уже не золотые, и даже не розовые — малиновые, густые, и концы их касаются моих рук, плеч, щёк.

— Княгиня, — отвечаю, — если я сейчас сяду на этот диван, наши переговоры рискуют затянуться до утра. А у меня тренировка через час.

— А то, — усмехаюсь я, — что мои люди — это мои люди, и они меня ждут меня, чтоб я был в форме.

— Значит, послезавтра, — она не настаивает, но и не отступает. — Я не тороплю.

— Договорились, господин Посредник, — говорит она тихо. — Крыло в вашем распоряжении.

Княгиня смотрит на меня долго, потом откидывает голову на спинку дивана, прикрывает глаза и улыбается.

Определяю себе комнату на втором этаже, крайнюю слева. Иномирцев размещаю в библиотеке — просторной, с высокими стеллажами и тремя диванами, на которых они растягиваются с явным облегчением.

Выхожу в коридор. Скорбенко стоит у окна, смотрит в сад, перекатывает в пальцах потухшую сигарету. Увидев меня, поднимает голову.

— Ну, Артём Андреич, — говорит негромко, — довёз я вас ещё раз. Теперь мне пора.

Смотрю на него, на трость, на автобус. Этот мужик, несмотря на свою хромоту, пока ни разу не подвёл. Когда я сказал, что надо подбросить монахов — согласился. Когда на складе увидел, кто под рясами на самом деле — панику не устроил. В Москву, куда я его позвал, возможно, с риском для его же шкуры, выехал без нытья. Вообще в целом не торгуется, не ноет, лишнего не спрашивает. Делает, что велят. С такой головой на плечах да со автобусом такой специфической наружности — это не водитель, это находка. Даже искать никого другого не хочется.

— Подожди, — останавливаю его. — Давай поговорим.

— О чём говорить-то? Работа сделана, расчёт — на месте.

— Скорбенко, — беру его за плечо, поворачивая к себе, — скажи честно: у тебя там, в Воскресенске, дела хорошо идут?

— Да как идут… Ритуальная служба, сам понимаешь. Клиент не торопится. А в последнее время и вовсе… — он запинается, трёт щетину. — Народ боится. Режим этот, мать его, запугал всех так, что даже помирать боятся. Заказов, считай, нет ни хрена, автобус мой — единственный кормилец. Если он стоит на месте — я ноль.

— А семья? — спрашиваю. — Дети? Жена? Ждут тебя дома?

— Дети выросли. Разбежались. Сын в Питере, говорят, работает где-то на стройке, не звонит. Дочь замуж вышла, тоже уехала. А жена… — он вздыхает, смотрит в пол. — Жена ушла. Калека, говорит, денег нет, обуза. — Он поправляет штанину на правой ноге. — И не запил, не гулял, работал, дом держал. А оказался не нужен.

— Значит, дома тебя никто не ждёт, — констатирую спокойно. — И с работой так себе.

— Скорбенко, а ты понимаешь, чем мы тут вообще занимаемся? Не просто «пособники иномирцев», как по телевизору говорят. Мы воюем с режимом. С императором, который не человек. И с теми, кто с ним.

— И тебе, небось, нужен водитель, — догадывается.

— Мне нужен человек с машиной, который не боится. Которому некуда спешить. Которому плевать на патрульных — даже если они смотрят в глаза. И который умеет молчать, когда надо. — Я не спешу, даю возможность осмыслить. — Автобус свой ты чинишь, я думаю, сам. И, что тоже важно, ты не из наших, не аномал, у тебя нет дара, к тебе не будут цепляться по поводу магии. Для патрулей ты просто водила, который везёт покойников или процессию.

Скорбенко молчит, всё перебирает сигарету в пальцах. Смотрит на свой автобус в окне.

— А если меня повяжут? — тихо спрашивает. — Вместе с вами.

— Не повяжут, — отвечаю уверенно. — Я таких раскладов не допускаю. А если что — своих не бросаю.

Он вздыхает глубоко, так, что плечи поднимаются.

— И что, жить я тут буду? В княжеских хоромах?

— Комнату я тебе уже присмотрел. — Киваю на дверь в конце коридора. — Не люкс, конечно, но кровать мягкая, вода горячая, между прочим, тоже есть. Не хуже, чем в гостинице, только без смены полотенец.

— Клавдия Петровна пироги печёт. Не пропадёшь. А работать будешь за деньги. Плюс бензин и ремонт я оплачиваю. Идёт?

Скорбенко молчит. Потом достаёт из кармана ключи, перекидывает с ладони на ладонь. Смотрит куда-то за моё плечо, будто там что-то важное. Потом засовывает ключи обратно.

— У тебя в багажнике ящик с инструментами, а на заднем сиденье — спальный мешок и дорожная сумка. Не на один рейс затарился. Значит, ты ещё до приезда знал, что можешь остаться.

— Проницательный ты, Артём Андреич… Ладно. Уговорил. Остаюсь. — Но если ты меня обманешь — я сам на тебя в ментовку заявлю. Скажу, что ты маг-нелегал. А их сейчас знаешь как ищут?

Веду его в комнату — маленькую, с одним окном, но уютную. Он ставит трость у кровати, осматривается. Пружины под матрасом скрипят, когда он садится на край.

— Да уж, хоромы, — бормочет. — Ладно, сойдёт.

— Ну и денёк. Обычно, чтобы устроиться в княжеский гараж, рекомендации нужны. А я уже новую работу нашёл, не выходя из автобуса. Прямо удача какая-то.

Петров в своём стиле — не у себя дома, а уже развернул учёт: сидит на кухне с экономкой княгини — сухощавой женщиной в сером платье. Они сверяют цены на гречку.

— … у вас в прошлом месяце было на три рубля дешевле, — говорит Петров, водя пальцем по бумажке.

— Это было в прошлом месяце, — отрезает экономка. — Сейчас — почти что война, милостивый государь.

— Везде, где вы со своим начальником ни появляетесь.

Клавдия Петровна у плиты спорит с поваром — толстым, краснолицым, в белом колпаке.

— Месье, соль надо добавлять в конце, а не в начале! — возмущается он.

— А я говорю — в начале, чтобы пропиталось! — Клавдия Петровна стучит половником. — Ты свой суп вари, а я — свой.

Повар фыркает, снимает колпак и уходит в кладовую, бормоча что-то про «эту варварскую кухню». Клавдия Петровна смотрит ему вслед, потом на меня:

— Артём, с ним будет трудно. Но я его переупрямлю.

Краг пытается помочь горничной передвинуть шкаф. Горничная — девица лет двадцати, пухлая, в нитях некоторый испуг. Краг берётся за шкаф, дёргает, отрывает ножку. Шкаф наклоняется. Горничная визжит. Краг подхватывает шкаф одной рукой, другую протягивает ей.

Она смотрит на его базальтовое лицо, потом на оторванную ножку, потом на меня. Я пожимаю плечами:

Мещерская, незаметно наблюдавшая из дверного проёма, закрывает лицо ладонями и уходит обратно в гостиную.

— Тут княгиня попросила, — указывает он на пристройку. — Двадцать ящиков с вином. Надо перетащить в погреб, пока морозы не ударили.

Смотрю на ящики, потом на крага, который тоже вышел следом. Тот молча берёт два под мышки и идёт к погребу.

— Соревнуемся? — спрашиваю, подхватывая первый ящик.

— Нет, — басит он. — Помогаю. Но можешь считать, что соревнуемся.

Я скидываю куртку и принимаюсь за работу. Чего не сделаешь для всяких гостеприимных княгинь. Краг делает вид, что не устаёт, но под конец замечаю, как в его нитях появляются ниточки усталости. Хотя сам он не подаёт виду.

— А ты, Артём, крепче, чем кажешься. Даром что маг.

— А то, — вытираю лоб рукавом. — Ручки-то — вот они.

Садимся на крыльцо, краг опускается рядом — так, что ступенька жалобно скрипит и проседает под его весом. Прямо как когда-то в нашем «Чёрном Воронке». Как, кстати, он там? Вряд ли хорошо. Но надо будет проведать местечко.

— Хорошо работал, человек, — говорит он, глядя в темноту.

— Я всегда хорошо работаю. — он барабанит каменными пальцами по колену. — Твоя женщина, княгиня, она красивая. Глазами ест тебя. Я вижу.

— Как скажешь, — басит иномирец и, уходя, бросает: — Спать пора.

Ночью я почти не сплю. Мысли сегодня кружат, как мухи над банкой с вареньем: иномирцы на складе, иномирцы в библиотеке, где сейчас Гром, выдержат ли иномирцы в лесу, если их найдут. И главное — почему нас до сих пор не накрыли? Я, скорее всего, должен быть в розыске, а спокойно хожу по городу, торгуюсь на рынке, показываю ксивный паспорт. Проверяют, но как-то вяло. Ждут чего? Будто кто-то специально закрывает глаза. Или просто бардак в УНМА, а мы такие везучие? И ещё эта княгиня с её нитями, которые становятся розовыми, стоит ей только вдохнуть в мою сторону. А ещё я понятия не имею, что сейчас с Воронцовым, Новиковым, Ветровым. Живы ли, под арестом или уже в камерах. Где Лебедев-младший, который помогал, а потом исчез.

Решаю, что завтра же утром нужно вытрясти из Мещерской всё, что она знает о своих. Наверняка она в курсе. Потом позвоню Шереметеву. После встречусь со старым графом Апраксиным.

С этим раскладом проваливаюсь в сон — тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво стучит в дверь.

— Вставай, командир, — голос Ирины приглушённый, но бодрый. — Княгиня ждёт тебя за завтраком, говорит, есть разговор. Серьёзный.

Глава 6

Я умываюсь холодной водой, натягиваю чистую рубашку и спускаюсь в столовую.

Мещерская уже за столом, сидит с прямой спиной, как на приёме, хотя на ней домашнее платье тёмно-синего цвета, а волосы убраны в простой пучок. Перед ней — чашка кофе и раскрытая папка с бумагами. Нити её спокойные, золотистые.

— Присаживайтесь, господин Посредник, — приглашает она присесть напротив. Клавдия Петровна тут же появляется с тарелкой — творожная запеканка, румяная, с изюмом и запахом ванили. Даже на чужой кухне она умудряется развернуться так, что местный повар-француз только вздыхает, а иногда и крутит пальцем у виска.

— Вы хотели поговорить? — спрашиваю прямо, берясь за вилку.

— Я о ваших… и наших друзьях — тех, кто остался в столице после всего этого кошмара. — Она делает глоток кофе, не спуская с меня глаз. Неужели я во сне так громко разговаривал? Или же княгиня имеет тайный дар читать мысли. — Воронцов — под домашним арестом, сидит в своей усадьбе, выезд запрещён, охрана на воротах. Новиков — тоже под арестом, у себя на квартире, без связи, телефон отключён. Ветров — в тюрьме, официально за превышение полномочий, но по сути — за то, что помогал вам. Лебедев-младший — в бегах, говорят, ушёл на юг, конкретного адреса никто не знает, и мне даже мои источники не смогли сказать больше.

Я проглатываю запеканку. Дочку его, Катю, не уберегли, теперь и самого посадили…

— А император? — спрашиваю, отодвигая тарелку. — Что с его экспертизой крови?

Мещерская усмехается, её нити вспыхивают оранжевым, почти красным.

— Объявили, что результаты «соответствуют династии». Как раз перед «Великим днём единства», чтобы успокоить аристократов и заткнуть рты недовольным. Никто не проверял, конечно. Кто ж проверит? Кому охота лишиться головы?

— А вы верите? — она не отводит взгляда, а в глазах — злость. — После всего, что я видела? После ваших рассказов? Нет, господин Посредник, я не верю.

Выхожу из столовой, возвращаюсь к себе. Нечего высиживать. Воронцов под арестом, Новиков отрезан, Ветров в тюрьме — ведущие рода сейчас не бойцы. Значит, двигать надо через тех, кто ещё на плаву. Шереметев, Апраксин, Корф — у них пока есть свобода рук и, главное, желание что-то менять. Они не любят новый режим, но в отличие от разгромленных гигантов, ещё могут шевелиться.

Нахожу в телефоне контакт Шереметева. Набираю номер. Длинные гудки, потом щелчок, и сонный, с хрипотцой голос:

— Барон, доброе утро, — говорю я бодро, чтобы он сразу проснулся. — Это Артём Серпов. Помните меня?

— Артём? — голос в самом деле мгновенно становится бодрее. — Конечно, помню. Вы меня на том суде… вытащили. Я тогда так и не понял, как вы это сделали с Еленой… Гениально. Но чувствую, что вы звоните не по тому поводу.

— Чутьё вас не обманывает, барон. Нужно встретиться и поговорить о деле.

Пауза такая долгая, что я уже думаю — отключился. Но он вздыхает, шуршит чем-то и наконец отвечает:

— Хорошо. Охрана пропустит. Но без фокусов, Артём.

Кладу трубку, одеваюсь. Скорбенко уже заводит автобус.

Особняк Шереметева я помню — переулок за Кропоткинской, кованая калитка, фонтан во дворе, сейчас затянутый плёнкой. Охрана у ворот как будто даже узнаёт меня, пропускает без вопросов.

В кабинете всё так же пахнет дровами и дорогим виски — камин горит, хотя на часах только полдень, а виски, очевидно, пьётся прямо сейчас, хотя на тех же часах тот же полдень. Шереметев сидит за столом, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен.

— Артём, — указывает он на кресло у камина, даже не вставая. — Садитесь. Что за срочность?

— Барон, я собираю коалицию. Тех, кто хочет свергнуть императора.

— Это государственная измена, Артём. Вы это понимаете?

— Император — самозванец, — говорю спокойно. — Я… видел, всё, что нужно было видеть — он даже не человек. Белов — такой же. Вы слышали про 'Великий день единства. Я считаю, это шоу, чтобы немного расслабить народ. А после него начнут вычищать всех, кто не лоялен до конца. И почему бы им не прийти за вами?

Шереметев молчит долго, смотрит на портрет деда в мундире с орденами.

— Допустим, это так, — наконец выдавливает. — Что вы предлагаете?

— У вас наверняка найдётся пара-тройка домов — в Москве, или где-нибудь недалеко за пределами, тихих, незаметных, которые… не пасут. Нам нужны убежища, базы, пункты, называйте как угодно, смысл ясен. И деньги — тысяч пятьсот. Очень желательно сейчас.

— А что я получу взамен? — его голос становится жёстче, нити переливаются оранжевым — жадность, смешанная с беспокойством как от моих запросов, так и за собственную шкуру.

— Место во временном правительстве после переворота. Ваш род — в новом совете. И, что у вас там с банковскими счетами, арестованы? Ваши счета разморозят, я лично прослежу, чтобы это сделали в первую очередь.

— Как вы это сделаете? — он недоверчиво косится на меня. — Опять ваша магия? Как в суде? Но тогда вы работали с живым человеком. А с бумажкой?

— За всякой бумажкой тоже стоит живой человек, — поясняю. — С которым можно встретиться. В общем, не ваша забота, барон. Вы получите результат.

Шереметев молчит долго, водит пальцем по столу и шумно дышит, даже сопит, как закипающий чайник.

— Тогда счета останутся замороженными. И никто не станет их размораживать за вас, потому что договариваться я буду с теми, кто мне помогает. Ваш род останется в стороне — ни в новом совете, ни на плаву. — Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. — Выбирайте, барон.

Он вздыхает, лезет во внутренний карман пиджака и достаёт потрёпанную чековую книжку в кожаном переплёте. Раскрывает её дрожащими пальцами.

— Пятьсот тысяч — это почти всё, что я могу снять без отчёта, — бормочет он. — К этому празднику цены взлетели, как угорелые. Я ещё вчера заказывал продукты в усадьбу — в два раза дороже, чем месяц назад.

— Потому я и прошу сразу всю сумму. Платите один раз — и получите всё, что обещано. Я не собираюсь разорять вас, барон.

Он выписывает чек, протягивает мне. Я беру, не глядя.

— Дома подготовьте — они должны быть хотя бы пустыми, уж не говорю про «чистыми». Никаких слуг, никаких соседей.

— Хорошо, — он встаёт, жмёт мою руку — вяло, мокрой ладонью. — Надеюсь, я не пожалею.

Он провожает меня до дверей кабинета, я выхожу, сажусь в автобус. Скорбенко заводит двигатель.

— Теперь ещё один звонок, — говорю. — Старому графу.

Достаю телефон, нахожу номер Апраксина. Набираю. Гудок. Ещё. Третий.

Щелчок — и вместо голоса графа механическая, безжизненная запись:

— Номер абонента временно заблокирован по решению имперской службы безопасности. Для получения дополнительной информации обратитесь в ближайшее отделение УНМА.

— Ничего, — отвечаю, кладя трубку. — Поехали. Обратно в особняк. Похоже, отменяется. Апраксин вне игры.

Вдруг экран загорается снова — незнакомый номер, без кода региона.

— Артём? — узнаю сразу хриплый голос Апраксина. — Это граф. Вы мне звонили? Я, знаете ли, решил, что лучше перезвонить самому, пока вы там не надумали чего.

— Граф? Рад вас слышать. Мне только что сказали, что вы заблокированы по решению службы безопасности.

— Заблокирован, это да. Они вообще любят мои номера блокировать. Уже третий за месяц, представляете? Тормозят связь, думая, что я без неё как без рук. Но я, знаете, старый партизан — у меня всегда пара симок про запас. Или вы уже подумали, что меня совсем уже замели?

— Вот и зря, — он откашливается. — Меня заметать не за что. Никто из моих знакомых, слава богу, ещё попался с диссидентством, чтобы давать показания. А вы что хотели?

— Нужно встретиться и поговорить, граф. Есть одно дело, которое вас, возможно, заинтересует. Оно касается всех нас. И тех, кто сейчас наверху.

Пауза. Он дышит в трубку, потом снова кашляет.

— Хорошо, — он вздыхает, будто соглашается на что-то давно откладываемое. — Любопытство — единственная роскошь, которую я ещё себе позволяю. Остальное, в моём возрасте, терять уже не жалко. Где встречаемся?

— На Патриарших. Кафе «Булочная», рядом с аптекой. Тихое место.

— Знаю эту твою булошную. За углом от моей старой парикмахерской. Приду.

Кладу трубку. Апраксин, конечно, прибедняется. У таких старых аристократов всегда есть пара-тройка недовольных в ближнем кругу — иначе бы их давно съели.

— Кто на этот раз? Небось, какой-нибудь граф или князь?

— Граф, — отвечаю. — Апраксин. Старая гвардия.

— Слышал фамилию, — Скорбенко усмехается, переключая передачу. — Говорят, он свою магию из мусорной кучи собрал. Книги старые, артефакты, всё такое. Извините, если что не так сказал, но ваша братия — народ странный.

— Мы все странные, Скорбенко. Кто-то магию из мусора собирает, кто-то покойников катает, и то, и другое — не сахар.

Кафе «Булочная» на Патриарших — маленькое, с выцветшей вывеской, за которой скрывается крошечное помещение на три столика. Пахнет свежей выпечкой, кориандром и ещё какими-то пряностями. Играет тихая музыка, что-то джазовое.

Апраксин уже сидит в углу за дальним столиком, закутанный в старый шарф поверх пальто, даже в тепле не снимает. Ближе к камину, который здесь, скорее всего, декоративный, но по привычке — поближе к теплу. Нити его — тусклые, с ржавым отливом, кое-где скручены в узлы. Магия, восстановленная из обрывков, по старинным книгам, по крайней мере, так про него Воронцов рассказывал. И которая, якобы, до сих пор работает. Я помню эти нити ещё с первой встречи, тогда они точно так же мерцали, вызывая ощущение, что я смотрю на что-то давно мёртвое, но при этом живое.

Я опускаюсь на стул напротив. Официантка в переднике с ромашками приносит чайник и две фаянсовые чашки с трещинками на глазури.

— Граф, — говорю я, разливая чай. — Вы знаете, кто я и чем я занимался раньше. Надеюсь, помните, что князь Воронцов мне доверяет, а у него чутьё на людей, как на хорошее вино.

— Помню, — Апраксин берёт чашку, греет ладони, но не пьёт, только вдыхает пар. — Он сказал, что вы человек слова и что с вами можно иметь дело, даже если вы не из нашего круга. Для Воронцова это много значит — он вообще редко кого хвалит.

— Воронцов сейчас под арестом, — напоминаю я. — Новиков — тоже. Ветров — в тюрьме. А «Великий день единства» приближается. Боюсь, после него власть начнёт вычищать и тех, кто считает себя в безопасности. Может дойти и до тех, кто лоялен к его императорскому.

— Я не дурак, Артём. Я понимаю, что весь этот праздник — ширма, за которой начнутся настоящие чистки.

Апраксин молчит, смотрит в чашку, будто надеется найти на дне подтверждение своим мрачным мыслям. Нити его чуть заметно напрягаются.

— Что вы хотите от меня? — наконец спрашивает он, поднимая глаза. — Я старый маг с даром на честном слове. Моя магия, как вы, наверное, могли слышать, держатся на соплях и старых книгах, которые в моей библиотеке пылятся лет тридцать. Что я могу для вас сделать?

— Я хочу, чтобы вы слушали, — отвечаю я. — Пусть ваши знакомые среди старых магических родов — те, кто ещё не продался Белову и не бегает с доносами в канцелярию, — прислушиваются и передают вам. Что говорят, кто чем недоволен, не собираются ли какие-то необычные отряды. И если заметите что-то конкретное — например, здание, которое внезапно начали охранять сильнее обычного, — дайте мне знать.

Апраксин ставит чашку на блюдце, сцепляет пальцы. Руки у него крупные, жилистые, с пигментными пятнами и шишковатыми натруженными суставами, но не дрожат, и в этом есть что-то от прежней, ушедшей силы.

— Вы знаете здание бывшего ПТУ на Ленинском проспекте? — спрашивает он с оживлением. — Года три как заброшенное.

— Проезжал пару раз, — говорю я. — Вроде выбитые окна помню.

— Вот именно! А сейчас, представьте себе, там стали стоять три одинаковые «Газели» без опознавательных знаков. Ни эмблем, ни номеров — закрашено всё, что можно. Я несколько раз проходил мимо за эту неделю, у одной из машин на крыше что-то установлено — ящик с антенной или что-то вроде того. Мой сосед, который разбирается в технике, сказал, что это похоже на артефактный подавитель. Такие ставят на машины, чтобы глушить магию рядом.

— А никто не знает, — Апраксин разводит руками. — Мои знакомые, которые живут в соседнем доме, рассказывали, что видели, как из здания выходят мужики в форме. И ещё они говорили, что один раз, в позднее время изнутри доносилось что-то похожее на глухие удары — будто кто-то бился в стену. Но за это никак ручаться не могу.

Хм, да у графа в самом деле немало соседей и знакомых, целая готовая подпольная сеть. Однако ж, если там держат иномирцев, а в свете информации от Елены, охота на них только усиливается, то нечего им там сидеть, врагов империализма кормить. Значит, в ближайшее время разведка, и, если что, выручать.

— Понимаю, о чём вы подумали, — говорит он тихо. — Но не советую. Если там действительно кого-то прячут, то охрана не для вида. И подавители магии сделают вас беспомощным.

— Я не собираюсь лезть сломя голову, — отвечаю. — Я ж аккуратно, граф. Не в первый раз. Вы лучше скажите, кто там может быть? УНМА? Или какие-то другие?

— Не удивлюсь, если это «Чистые». Слышали про такую публику? Они «Чистыми» себя кличут. Плакаты их, небось, видели: иномирец перечёркнутый. Фанатики, причём опасные. Императору, видите ли, помогают, а сами — беспредельничают. Те ещё упырки. Откуда только повылезали? В общем, может в том ПТУ они, а может и казённые товарищи. В любом случае, если там кого-то держат, то явно не для чаепития.

«Упырки» из уст старого графа звучит так неожиданно, что я едва сдерживаю усмешку. С его, навернка, знатной родословной и манерами.

Мы допиваем чай молча. Расплачиваюсь, оставляю чаевые — официантка улыбается, и то приятно.

Выходим. Апраксин уходит первым, опираясь на трость, садится в такси. Потом подъезжает Скорбенко на «Ритуале».

— Назад, к Мещерской? — спрашивает он, закуривая.

— Сначала небольшая прогулка. К бывшему ПТУ на Ленинском. Тихо проедем, посмотрим.

Улица оказывается узкой, застроенной старыми двух- и трёхэтажными домами с облупившейся штукатуркой. То самое здание — бывшее ПТУ, судя по обломанной букве «У» над входом, — стоит чуть утопленным во двор, окружённое ржавым забором с колючей проволокой, которая кое-где провисла и лежит прямо на земле. Окна всех трёх этажей заколочены листами фанеры.

Вдоль здания действительно стоят три одинаковые белые «Газели» без номеров. У одной из них на крыше я замечаю массивный прямоугольный блок с антенной и тускло-сизым свечением. Возможно, тот самый подавитель магии, о котором говорил Апраксин. Сам я таких раньше не видел, так что не уверен.

— Приостановись, — говорю Скорбенко. — И пока не глуши.

Он послушно тормозит, и я изучаю обстановку. Изнутри здания, откуда-то с цокольного или подвального этажа, через щели в забитых окнах тянутся нити. Бледные, почти бесцветные, с редкими вкраплениями жёлтого и красного. Дела у тамошних постояльцев паршивые. И они бы с радостью поменяли этот подвал на что угодно,

— Вижу, — тихо говорю я, скорее себе, чем Скорбенко. — Вижу.

— Что там? — тем не менее переспрашивает он.

— Предположу, что иномирцы, хотя с таким же успехом могут быть и аномалы, и если это они, то сидят под подавителями.

Кто бы за этим не стоял — Император в лице УНМА или «Чистые», ни аномалам, ни иномирцам там делать нечего. Причём, если это УНМА, то у них есть легальный повод нас остановить. А если там эти «упырки», как изволил изящно выразиться Апраксин, то они, если я верно понял, вне закона, а значит, можно с ними пожёстче. Правда, и те, и другие сейчас на службе у императора. Но «Чистые» хотя бы не прикроются формой.

Смотрю на экран — неизвестный номер. Хотя, уже догадываюсь, кто это.

— Нормально. Я на секунду. — Она переводит дыхание. — В Питере арестовали троих. — Я слышу, как она цедит это сквозь зубы. — Просто за то, что пользовались нашими услугами. Услугами «Кодекса», прикинь? Не за иномирцев, не за магию. За контакты с нами.

Я молчу. Трубка как будто нагревается в пальцах.

— А сама ты? — спрашиваю негромко. — Не подставилась?

— Пока держусь. За это время уже сменила три симки.

— Я в Москве. У одной княгини. Петров с Клавдией Петровной здесь. И водитель свой, надёжный.

— Хорошо, — выдыхает она. — Это радостно слышать. Но про других нет вестей, извини. Как я понимаю, у тебя тоже?

— Нет вестей. — Я тру переносицу. — Лена, ты там будь осторожнее. Не бери трубки с незнакомых номеров. По возможности, чаще выходи на связь, в любое время. Но не пались.

— Поняла, командир. Ты тоже береги себя. И передай Ирине привет. Скажи, что её лента у меня почти готова. Та, о которой она просила. Пусть не дёргается.

Глава 7

До особняка Мещерской добираемся без приключений. В дом сразу не иду, решаю переключиться на свежем воздухе, прежде чем нырять в нашу неизменно шумную бытовуху. Неужто старею?

По территории обхожу здание сбоку и на заднем дворе натыкаюсь на что-то вроде корта — площадку, обнесённую высокой сеткой. Да, теннисный корт, мать его, только разметка выцвела от времени. В углу, прислонённый к ограде, стоит старый теннисный автомат, краска облезла, но колёсики на месте.

Подхожу ближе, на боку — кнопка включения и ручка регулировки скорости. Рядом — корзина с мячами, прикрытая плёнкой, чтобы не намокали.

Оборачиваюсь, на дорожке стоит Скорбенко, опирается на трость, курит.

— Давай, давай, — он отходит к скамейке под деревом, садится. — А я посмотрю.

Скидываю куртку, остаюсь в футболке. Выкатываю автомат на позицию, сам выхожу на середину. Разминаю плечи, запястья. Наш водитель автобуса вряд ли с его ногой будет достойным соперником, но зато я могу потренировать свой Дар в спортивных условиях, а он мне поможет.

— Скорбенко, ты за пульт. Жми на зеленую. И не жалей.

Он выбрасывает окурок, потирает ладони с азартом записного садиста, встает за автомат.

«Сфера», мой купол, он же барьер. Нити на мяч не повесишь, договор с ним не заключишь. Только барьер. Зато он будет отточен так, что любой вражеский файербол об него зубы обломает. Или теннисный мяч. Какая разница.

Первый вылетает резко, в смысле, резче, чем я думал.

«Сфера» встает за мгновение до удара. Мяч шлепается в полупрозрачную стену, отскакивает в кусты.

Таким же макаром второй, третий, четвертый — автомат разгоняется. Я просто поднимаю барьер чуть ли ни на одной интуиции. Куда там «магия высокого полета». Только реакция. Скучно до зубного скрежета.

Скорбенко крутит ручку. Пятый мяч вылетает с противным свистом. Я едва успеваю выставить «Сферу» — барьер встает криво, но мяч все равно отбивает в сторону беседки. Шестой — чисто. Седьмой — я дергаюсь корпусом, но «Сфера» уже на месте, успел.

Пот градом, руки дрожат, но эфир слушается ровно. В какой-то момент я вообще перестаю думать — просто ставлю стену за стеной. Это даже приятно. Как медитация. Только с риском получить резиновым снарядом в глаз.

Пробую комбинировать — барьер, шаг вперёд, барьер, прыжок в сторону. Двадцатый мяч вообще отбиваю с закрытыми глазами. Скорбенко присвистывает.

— Тренируюсь на случай, если враги будут кидаться теннисными мячами. Тактика.

Двадцать пятый. Я уже вхожу в ритм — ставлю барьер не ровно перед собой, а под углом, чтобы мяч рикошетил в нужную мне сторону. Получается через раз, но чертовски красиво.

Скорбенко вдруг выкручивает скорость на максимум.

Автомат жужжит, разгоняет колёсики до воя. Мячи сыплются очередью, и я точно так же: «Сфера» — щит, «Сфера» — стена, «Сфера» — купол. Три мяча отбито. Четвёртый уже у моей руки, я доворачиваюсь, барьер отбивает его в сантиметре от ребер.

Следующие три мяча я отбиваю серией — каждому своя маленькая «Сфера», как будто раздаю пощечины. Глупо, энергозатратно, но весело.

Двадцать девятый — пропускаю. Мяч бьет меня в плечо. Не больно, обидно.

И тут я теряю концентрацию. На секунду отвлекаюсь на скрип окна, и мяч проскальзывает под нижним краем «Сферы». Мгновенно убираю ее, ставлю другую между собой и мячом, и, видимо, всё же успеваю, потому что мяч отлетает в сторону особняка.

Это должно было быть звоном стекла, но окно пластиковое, спасибо современным технологиям. Через секунду окно второго этажа распахивается. На подоконнике — Мещерская. Бигуди, полотенце через плечо, глаза горят, как у разъярённой рыси.

— Вы мне люстру разобьёте! — орёт она так, что птицы с деревьев срываются. — Это французское стекло! Восемнадцатый век! Моя бабушка его из Парижа везла!

— Княгиня, — отвечаю мирно. — Мяч увлёкся, я с ним побеседую!

— Не княгиня, а Елена! — кричит она и с грохотом захлопывает окно. Шторы дёргаются следом.

— Кажется, ты ей нравишься, раз она так орёт.

— Ладно, хватит. — Скорбенко кидает полотенце. — А то княгиня и правда без окон останется. И без люстры.

Вечером собираемся на ужин в большой столовой. Мещерская не спускается, передала через горничную, мол, «голова болит, извините». Но я вижу кончики её нитей вокруг нас — она из своей комнаты прислушивается к каждому звуку.

Повар-француз — толстый мужчина с красным лицом и в белом колпаке, сегодня выставил на стол свой вариант оливье в хрустальной салатнице. Клавдия Петровна стоит рядом, поджав губы и скрестив руки на груди.

— Пробуйте, мадам, — говорит француз, протягивая ей ложку с видом фокусника, который сейчас вытащит кролика из шляпы.

Клавдия Петровна пробует, жуёт долго, очень долго, задумчиво глядя в стену. Потом ставит ложку на стол и неторопливо говорит:

— Неплохо. Но горошек у меня мягче, и картошку я режу кубиками поменьше.

— Это принципиально? — француз обиженно надувает щёки.

— Для оливье — да. Это не просто салат, месье, это символ. Как Эйфелева башня для Парижа.

— Мадам, я учился в Лионе, у самого Бернара Лоиза! У меня диплом, который весит полкилограмма!

— А я училась у моей бабушки в Калуге, у неё диплома не было, — Клавдия Петровна поправляет передник, — но она кормила весь уезд, включая местного губернатора. И тот всегда просил добавки.

Француз вздыхает, снимает колпак и уходит на кухню, бормоча что-то про «этих русских, которые не ценят высокую кухню».

Петров раскладывает на столе бумажки — учёт, его любимое занятие. Клавиши калькулятора громко щёлкают.

— Три тысячи пятьсот, — бубнит он. — С учётом скидки за опт. Клавдия, ты хлеб сама пекла или магазинный?

— Сама, конечно, — отзывается она. — На закваске, с тмином.

— Значит, за наши. Две сотни за муку, двадцать за яйца. А мясо? Мясо чьё?

— Тогда без вопросов, — Петров записывает что-то в блокнот. — Итого — три тысячи семьсот двадцать.

После трапезы нахожу Ирину — она отдыхает на мягком пуфике, закрыла глаза, откинула голову. И вроде на выезды ни на какие с ней не выезжали сегодня, а выглядит уставшей — впрочем, эхо от мыслей она слышит всегда и везде, а это ж постоянный шум, гул, гвалт.

— Не то слово, — она открывает глаза. — Я её мысли слышу, командир. Даже когда не хочу.

— А чьи же ещё? — Ирина поворачивается ко мне, и её лицо розовеет. — Она думает о тебе. Очень много. Очень… горячо.

— Это странно. — Она отворачивается, поправляет волосы. — Не спрашивай подробностей, ладно?

Я не спрашиваю. Я и так вижу нити — они вьются по всему дому, как плющ, розовые, густые, цепкие.

* * *

Ночь тихая, безветренная, и звёзд много, но мне не до астрономии. Идеальный момент для небольшого освободительного похода.

Я сижу на переднем сиденье, рядом со Скорбенко, сзади — краг, сильвер и скиталец, капюшоны натянуты до самых глаз.

— Долго ещё? — басит краг таким голосом, будто камни пересыпают в бетономешалку.

— Десять минут, — я не оборачиваюсь. В голове прокручиваю разговор с Леной. «Лента у меня почти готова. Та, о которой она просила». Это странный момент. У Ирины переспросил — та ничего не просила. Может, просто оговорилась. Уточню при следующем звонке.

Скорбенко сворачивает в переулок. Потом ещё раз. Я не слежу за дорогой, только в какой-то момент замечаю знакомую улицу, где-то здесь бывшее ПТУ.

Забор из ржавой сетки-рабицы. Три «Газели» без номеров, но с подавителями магии на крышах, на своих местах.

— Тормози у того гаража, — киваю на покосившуюся бетонную коробку слева.

Скорбенко глушит двигатель. Возле здания и вокруг — никого, как визуально, так и по отсутствию посторонних нитей это вижу, и правильно, ночью спать надо. Зато нити, которые видел давеча со стороны здания, на месте, значит, там ещё бедолаги, и они, как минимум, живы.

Камеры бдят на столбах: одна над воротами, вторая на углу, смотрит вдоль забора. Объективы светятся красными точками в темноте, записывая пустоту.

— Порядок, — оборачиваюсь к иномирцам. — Сильвер — иди первым. Слепи камеры быстро, одну, тут же вторую, нечего нас без спроса фиксировать.

Сильвер бесшумно выскальзывает из автобуса, серебристая фигура скользит к воротам.

— Краг, — поворачиваюсь. — Твоя очередь. Ломаешь сначала калитку, затем дверь с торца здания, через главный вход не пойдём. Двери, скорее всего, металлические, но вряд ли бронированные. Справишься?

Краг усмехается. Каменные складки на его лице смещаются. Звук напоминает скрежет гальки.

— Я и бетонные ломал, — хрипит он. — А эти — как картон.

Он не отвечает, молча встаёт. Воздух вокруг него колышется плотными волнами. На секунду мне кажется, его фигура становится размытой, почти прозрачной. Я вспоминаю наши первые встречи с ними в Эфириуме, ещё Ирина переводила их ощущения. Скитальцы не воюют, они наблюдают, торгуют, обмениваются знаниям. Поэтому, какая от него может быть польза в сегодняшнем налёте — понятия не имею. Но когда я призывал добровольцев в свою команду, этот не отказывался. Не отказывать же и мне ему.

— Ты идёшь последним, — говорю. — Прикрываешь тыл. И… если что-то пойдёт не так — делаешь то, что умеешь.

Он молчит. Только капюшон чуть наклоняется — кивает в знак согласия. После этого он выходит из автобуса, подходит к первой машине с магическим подавителем, вытягивает руку к антенне. Воздух вокруг его ладони начинает мерцать — серебристо, как туман. Антенна издаёт короткий хриплый звук, сизый огонёк гаснет. Он повторяет то же самое со второй и третьей «Газелью». Подавители… перестают работать.

Крутой малый, однако. Просто подошёл, поднял руку, и они погасли. Как? Магию они должны были глушить, значит, он сделал это не магией. Или его способности работают по другим законам. Или он, как межмирный торговец, уже сталкивался с такими артефактами и приспособил свой дар обходить их излучение. Эдакий антидот на вшивые подавители. А может, у них, у скитальцев, свои фокусы: мы из эфира питаемся, а они, может, сам эфир на изнанку выворачивают.

В любом случае, спрошу потом. Сейчас не до ликбеза.

Сильвер уже на позиции — блестящий силуэт замер недалеко от калитки, в крайней точке вне зоны видимости камеры. Он поднимает руку, его пальцы начинают светиться тусклым, молочным светом.

Вспышка, короткая и беззвучная. Почти одновременно вторая. Красные точки на объективах гаснут.

Краг выступает из тени массивной глыбой. Выглядит так, будто он совсем не спешит, а прогуливается где-нибудь по парку. Калитку отрывает от магнитного замка безо всяких усилий, проходит на территорию. Далее подходит к железной двери с торца здания. Кладёт ладони створку, глубоко вздыхает, каменные плечи вздуваются.

Дверь сначала скрипит. Потом хрустит — металл коробится, коробка проседает. Скрежет такой, что зубы сводит. Краг напрягается ещё раз, и створка с грохотом влетает внутрь. Поднимается облако бетонной пыли.

— Тихо, — цежу сквозь кашель. — Неужели вас там в Эфириуме не учили культуре проникновения в помещения?

— Я и делал тихо, — отвечает краг, перешагивая через порог. — Мог стену вынести. Пожалел.

Внутри — длинный коридор. Когда-то выкрашенный в больнично-зелёный, но теперь краска облупилась, на стенах бурые разводы. Под потолком тусклая лампочка в железной клетке. Пахнет плесенью и кислой капустой.

В конце коридора лестница наверх, у её подножья возникают двое в форме, кажется, УНМА. Без бронежилетов, без шлемов, зато с артефактными дубинками на поясах.

Они видит нас, рука одного тут же тянется к рации, второй шарит по поясу, пытаясь выхватить дубинку.

Вижу нити их намерений. Толстые, красные. Рву обе сразу. Нити лопаются, как резинки — короткий, противный щелчок, который слышу только я.

Охранники замирают. Глаза стекленеют, челюсти отвисают. Один роняет дубинку, хватается за стену и, не удержав равновесия, оседает на корточки. Второй так и стоит с открытым ртом, рука висит плетью, не дотянувшись до рации.

Я не жду. Широкими шагами преодолеваю коридор, хватаю первого за ворот, прикладываю головой о стену. Тот падает лицом вниз, не шевелится.

Второй уже моргает, приходит в себя — но уже подходит краг, нависает над ним, поднимает за шкирку. Охранник дёргается, силится что-то крикнуть — краг легонько, по меркам крага, сжимает ладонь у него на затылке. Тот обмякает.

— Живые, — заключает каменный иномирец, осматривая обоих. — Но не скоро очухаются.

Рядом с лестницей на верхние этажи другая лестница уходит вниз. Крутая, ступени местами выщерблены так, что можно запнуться, бедные студенты. Осматриваюсь, ничьих нитей, кроме прежних, идущих снизу от возможных пленников, более нет, значит, либо это и была вся здешняя охрана, либо остальные ещё не спохватились. Спускаемся. Краг первым — будут стрелять — пули всё равно не возьмут, я за ним, сильвер следом, скиталец последним, воздух вокруг него чуть вибрирует, а движется он так, будто не ступает, а парит в сантиметре от пола.

Внизу сырой и холодный подвал, мочой тут воняет изрядно. Стены — голый бетон в трещинах, по которым стекает конденсат. Потолки высокие, метра три, не меньше.

В центре подвала, под яркими лампами, стоят четыре строительные бытовки. Такие же облезлые, как всё здесь, с зарешеченными окнами и замками на дверях. Судя по нитям, бледным, почти бесцветным, с редкими вкраплениями жёлтого и красного, которые тянутся от металлических коробок наверх, к выходу, будто ищут лазейку, там находятся те, кого мы ищем, находятся внутри.

Да тут и без нитей понятно — из бытовок доносятся приглушённые звуки. Кто-то стонет. Кто-то ходит взад-вперёд.

Краг подходит к первой бытовке, срывает замок голыми руками. Дужка хрустит, как сухая ветка, и падает на пол с глухим лязгом. Дверь открывается. Изнутри вываливается парень лет двадцати — грязный, с опухшим лицом, в одной футболке, несмотря на холод. Ух! А я отчего-то ожидал увидеть иномирца. Но по нитям вижу, что и парень не просто парень, а аномал. Значит, здесь не только иномирцев держат. Выходит, «Чистые» ещё и аномалов ловят? Или всё-таки это УНМА? Без опознавательных знаков не поймёшь. Ладно, потом разберёмся.

Он смотрит на меня. Потом на крага. Потом снова на меня. Беззвучно шевелит губами.

Хлопаю его по плечу, слегка — чтобы вывести из ступора:

Он отскакивает к стенке, жмётся к ней спиной, оглядывая иномирцев.

Вторая бытовка. Замок такой же хлипкий, опять же по меркам крага, через пару секунд дверь открыта. Внутри — девушка. Худая, бледная, с огромными серыми глазами. Обхватила колени руками, сидит на корточках. Нити её пульсируют серебристо-голубым, часто, неровно. Тоже аномал.

— Вы кто? — голос необычно тонкий, почти детский.

Она поднимается, делает шаг — и исчезает. Я моргаю. Она уже у противоположной стены, вжалась в стену, дышит тяжело. Телепортация что ли? Сама смотрит на свои руки с недоумением — явно не ожидала, что магия послушается. Подавители-то вырубили только что, она не в курсе.

— Тогда держись за мою куртку. И не отпускай, пока не скажу.

Третья бытовка. Внутри кто-то возится — слышно, как скрежещет металл. Открываем дверь, на пороге стоит парень с обритой головой. Не в футболке — в каком-то балахоне, перепачканном в грязи. Стоит прямо, смотрит на меня. Нити серые, но с фиолетовыми прожилками, которые переливаются, ещё один аномал, уже не удивлён.

— Там, наверху, — он указывает в сторону лестницы.

Оттуда доносится звук. Низкий, вибрирующий, похожий на гудение трансформатора или на голос какой-нибудь неведомой инопланетной твари. Звук приближается, и вместе с ним — шаги.

Глава 8

Прислушиваюсь. Помимо шагов и гудения, различаю теперь и голоса — команды, ругань, и ругань с командами вперемешку. Охранники.

— Ну наконец-то, — выдыхаю я. — А то скучно без них. Краг, живо к лестнице.

Краг уже развернулся, тяжело топает назад, я бегу за ним.

На лестнице двое, но не твари-пришельцы, а всё же охранники, в бронежилетах, с артефактными дубинками и с ещё какими-то палками, по виду — боевые жезлы, от которых и идёт тот вибрирующий звук. Нити у мужиков оранжевые, агрессивные.

Первый спускается, на ходу активируя жезл — на конце вспыхивает синее, искрит.

Я не останавливаюсь. Рву нить между его рукой и жезлом — она лопается, охранник на секунду тупеет, смотрит на пустую ладонь, глаза квадратные. Оружие вываливается из пальцев, катится по ступенькам, разряжаясь с шипением. Подходит краг, охранник отлетает прочь как кукла, затылок встречается со ступенькой, глаза закатываются.

Второй бросает жезл, хватается за дубинку, но я уже близко. Ухожу влево, пропускаю его удар мимо, хватаю за запястье и дёргаю на себя. Он теряет равновесие, летит на ступеньки, ударяется коленом, но успевает вскочить и замахивается снова.

Второй бросает жезл, хватается за дубинку. Но я уже близко. «Подмена договора»: вместо атаковать меня — атаковать стену. Нить его намерения перекручивается, и он с размаху бьёт дубинкой по бетону. Синяя искра высекает крошку, дубинка отскакивает, вылетает из руки. Охранник воет от боли в запястье, и в этот момент рядом возникает сильвер. Серебряный кулак встречается с челюстью охранника. Тот складывается и сползает по стене.

Краг поднимает его за шиворот, заглядывает в лицо:

— Да я в целом-то не против, — отвечаю и возвращаюсь к бытовкам.

Лысый стоит, не двигается, только смотрит куда-то в угол.

— Я в опасности, — отвечает он. — Но не сейчас. Буду в опасности через пару дней.

— С чего ты взял? — всматриваюсь в его лицо, хотя уже догадался — он интуит. Или ясновидящий. Кто-то из этой серии.

— Не знаю, — пожимает плечами. — Просто чувствую.

— Ладно, колдун, — говорю. — На выход. Быстро. У нас ещё гости могут быть, если эти успели вызвать подмогу.

Девушка идёт и держится за мою куртку. Первый парень, как я теперь узнал, с даром тепловидения, семенит следом, оглядываясь на иномирцев. Лысый идёт спокойно, как на прогулке.

Как-то всё подозрительно гладко прошло. Два охранника на входе, два на лестнице — и всё. Для объекта, где держат аномалов, маловато будет. Либо основные силы бросили на другое, учитывая, что на носу 'Великий день единства Либо этот подвал вообще не считали важным: временная перевалочка. В любом случае, наша взяла.

Мы выходим. Автобус уже заведён, Скорбенко сидит за рулём, барабанит пальцами по баранке. Увидев нас, открывает дверь.

Освобождённые забираются внутрь. Девушка отпускает мою куртку только у самой двери, застывает, не зная, куда сесть.

Следом в автобус влезают краг, сильвер и скиталец. Парень с тепловидением при виде этого вжимается в спинку кресла. Ему, видимо, не по себе, что они тоже поедут в этом автобусе.

— Они с нами, — объясняю ему терпеливо. — Они сейчас почти в таком же положении, что и вы. И, кстати, не кусаются. Надеюсь.

— А ты откуда знаешь? — хрипит краг сзади, и я замечаю усмешку на его базальтовом лице.

— Ты, главное, молчи красиво, — отвечаю я, поднимаясь в салон и толкая крага в плечо — каменное, бесконечно тяжёлое.

— Хвоста вроде нет, — бросает он, поглядывая в боковые зеркала.

— Пока нет, — отвечаю я, но продолжаю следить за нитями позади — не летит ли какая за нами. Нитей много, видеть город через «Чтение связей» — это всегда было «что-то с чем-то». Тысячи переплетённых жгутов, как спагетти в кастрюле. Одни толстые, пульсируют красным — ссоры, разборки. Другие тонкие, серые — равнодушие прохожих. Третьи золотистые — крепкие связи, семьи, дружба. Всё это перекручивается, налезает одно на другое, рвётся и срастается заново. Глаза разбегаются, если не фильтровать. Но я привык. Как гул большого города за окном — сначала раздражает, потом перестаёшь замечать.

Девушка-скороход, или кто она там, сидит с закрытыми глазами. Парень с тепловидением прижался к окну, смотрит на мелькающие фонари. Лысый оракул сидит с прямой спиной, губы чуть шевелятся, будто считает что-то.

Вглядываюсь в нити снова. Среди тысяч переплетённых, дрожащих, меняющих цвет и натяжение — несколько выбиваются из общей картины. Слишком ровные. Слишком стабильные. Не меняют яркости, не дёргаются, не сливаются с другими. Летят за нами на некоторой дистанции.

Кто именно — не видно. Но идут точно за нами, это не случайность.

Вдруг воздух в салоне становится плотнее. Скиталец, сидящий в углу, медленно поднимает голову. Капюшон чуть сдвигается, и я на секунду вижу тёмную пустоту вместо лица.

Потом он делает жест рукой — плавный, почти элегантный. И я чувствую, как вокруг нас — вокруг автобуса — что-то меняется. Шум двигателя постепенно затихает. Вернее, не двигатель, а ощущение внешнего мира. И давление — подскакивает и снова нормализуется. Как будто мы ушли на глубину, а потом всплыли.

— Что это было? — спрашиваю я, глядя на скитальца.

Он не отвечает. Только складывает пальцы в какой-то знак — и нити позади автобуса, те самые, которые я всё ещё сканировал, пропадают. Словно их стёрли.

Скиталец чуть склоняет голову. Поднимает руку, показывает два пальца, потом проводит ими по своей рясе — снизу вверх, будто в самом деле что-то стирает.

— Ни хрена себе, — вырывается у меня. — А что, так можно было? С самого начала? Мы с вами скитаемся уже столько времени, шастаем по мирам, городам, поместьям, по лесам и подвалам, а вы… могли просто сделать вот так?

Я в душе не понимаю, как он это сделал. Мой дар рвёт связи, а этот не рвал, он стёр. Может, он и не на сами нити воздействовал, а на самих преследователей — усыпил их внимание, заставил забыть, зачем они ехали. Или сдвинул пространство так, что они теперь в другом слое реальности, а нити просто исчезли из моего поля зрения.

— Эфириум, — наконец произносит он. Голос сухой, как шорох листьев. — Там было много свободной магии. Здесь — почти ничего. Но следы стирать — можем. Память путать — тоже. Исчезать — нет. Проходить сквозь стены — нет. Не здесь. Это осталось там.

Я открываю рот, закрываю. Освобождённые смотрят то на меня, то на скитальца. Только краг усмехается басовито, переглядываясь с сильвером.

Петров встречает нас у входа. На нём пижама с утками и валенки. Вид у него такой, будто он только что подорвался с кровати и до сих пор не понимает, где находится и какой сейчас час. Тем более, что скорее всего, так оно и есть, учитывая ночь.

— Артём! — Петров всплескивает руками. — Живы! А мы тут… Клавдия Петровна уж три раза выходила — всё всматривалась. А это… — он смотрит на спасённых, моргает. — Гости, что ли? Я валенки не снимал, думал, вдруг побежать куда. Спать охота — сил нет, но боялся проспать ваш приезд.

— Гости? — переспрашивает Скорбенко, вылезая из автобуса. — Это не гости, это беженцы. Гости цветы приносят, а эти пусть сначала отмоются и в себя придут.

Освобождённые выходят из автобуса, идут к крыльцу. Парень с интуицией вдруг замирает, поворачивает голову к дверям.

Все замирают. Краг напрягает плечи, у сильвера становятся ярче ладони, словно готовит файербол. Я сам всматриваюсь в нити — вроде все свои, и на улице, и в доме.

— За нами пришли, — продолжает лысый, не двигаясь с места. — И это не обычный человек.

Петров хватается за косяк. Скорбенко вытаскивает зажигалку и сигарету — ему одному как будто «фиолетово», кто там за нами пришёл.

— Кто? — переспрашиваю я, хотя… уже знаю ответ. Оракул хренов…

Лысый смотрит на меня пустыми несфокусированными глазами.

Вижу нити — розовые, плотные, вытекают из дверного проёма. Ни с чем их не спутаю. А следом вижу и хозяина, а точнее, хозяйку этих нитей. Из дома выходит Мещерская. Домашний халат поверх ночной сорочки, волосы в небрежном пучке. Щурится со сна.

Парень с тепловидением дёргает меня за рукав, шепчет:

— У неё температура тридцать семь и два. И пульс сто десять. Она что, бежала?

— Спала, — отвечаю шёпотом. — Просто рада нас видеть. Некоторых из нас особенно.

— Это ещё кто? — голос княгини сонный, недовольный. — Ты теперь всех подряд ко мне таскаешь?

— Временно, — пожимаю плечами. — Не привыкайте.

Она переводит взгляд на меня, поправляет сползающий рукав халата.

И, не дожидаясь ответа, разворачивается. Шаги затихают на лестнице.

Следом из коридора доносится голос — звонкий, чуть раздражённый, с металлическим призвуком кастрюли:

— Чего застыли как неродные? Всё на столе, остынет ведь!

На крыльцо выходит Клавдия Петровна. В руке — половник, которым она тычет в нашу сторону.

— Артём, вы как? Голодные небось? У нас суп, гороховый, с копчёностями. А вы стоите, как на параде.

Освобождённые переглядываются. Парень с тепловидением смеётся нервным смешком:

— Повяжут, — ворчит Клавдия Петровна, — если не зайдёте и не начнёте есть, пока я вас сама не перевязала. Живо в дом!

— Мы не одни… Она не обычный человек… Тьфу! Капитан Очевидность…

— Это дом княгини, — оправдываясь, бормочет лысый интуит, потирая затылок. — Я же говорю — женщина и княгиня. Всё же верно я сказал?

Девчонка давится смешком. Даже краг, кажется, усмехается — его каменные плечи чуть подрагивают.

— Идите быстро, — бросаю я устало. — Не шуметь, не разговаривать громко. Едим, а вопросы — завтра.

На кухне действительно пахнет копчёностями, вот же не спится повару нашему, а ещё сдобой, ванилью и, кажется, корицей — запах, от которого даже у сытого желудок начнёт урчать. Клавдия Петровна уже колдует над плитой, гремит кастрюлями, причмокивает, пробуя.

Освобождённые набрасываются на пироги, как будто не ели неделю — а может, и правда не ели. Петров сидит рядом с блокнотом, карандашом и калькулятором, записывает каждую кружку чая и каждую ложку сахара.

— Три пирога с мясом… шесть с капустой… четыре чая… Клавдия, сахар учитывать? Я вижу сахарницу уже в третий раз возле той девушки, которая не успевает за своими движениями.

— Учитывай, — доносится из кухни. — Только пиши разборчиво, а то потом не разберёшь, где у тебя что.

— Я всегда пишу разборчиво, — обижается Петров.

Скорбенко заглядывает ему через плечо, смотрит на цифры, хмыкает:

— Ты бы ещё соль учёл. И перец. И лавровый лист, который Клавдия Петровна в суп бросила. А свёклу? Тоже учти.

Петров молча чиркает в блокноте, карандаш громко скрипит.

— Ты ещё про редиску вспомни, — не сдаётся Скорбенко. — И про зелень. Клавдия Петровна, а вы укроп клали? Я видел укроп.

— Мне не жалко, — Скорбенко хлопает Петрова по плечу. — Ему жалко. Он кассирша в булочной на пенсии.

— Каждая копейка на счету, сам знаешь. Княгиня, конечно, финансирует, но у неё тоже лимит, и не для того, чтобы мы объедали её до нитки.

— Они бойцы, — бросает Скорбенко, кивая на освобождённых, которые жуют с таким аппетитом, что за ушами трещит. — А ты их как нахлебников считаешь.

— Бойцы — тем более, — Петров поднимает голову и смотрит на Скорбенко с высоты своего бухгалтерского авторитета. — У бойцов аппетит зверский, а бюджет, как ты понимаешь, не резиновый. И я не нахлебников считаю, я наши возможности оцениваю.

Девушка с ускорением поднимает глаза от тарелки, вытирает рот рукавом и говорит, запинаясь:

— Мы не будем есть задаром, правда. Я могу… я быстро бегаю. Ну и убираться могу, я раньше в кафе работала, до того как… — она замолкает, отводит взгляд в сторону.

— Разберёмся, — отвечаю я. — Сначала — поесть, выспаться. Завтра поговорим о том, кто на что способен и что может делать.

Пока ем, проверяю ещё раз нити аномалов. Чисто. Ниточек к Белову нет, также как и к императору и к его структурам. Просто люди с дарами, которых схватили и бросили в подвал.

Я отодвигаю тарелку, смотрю на освобождённых.

— Никто не назывался. Люди в форме, но без опознавательных знаков. Сказали, что мы — «скверна». Грозились отправить в лагерь для перевоспитания. А некоторые, такие как мы, я слышал, пропадали — говорили, что их увозят на «чистку».

— Один из охранников проговорился, что они «Чистые». Я тогда не поняла, что это значит. Думала, просто ругательство.

Чистка, блин. Прометей возвращается снова, часть сто пятьдесят седьмая…

— Слушайте сюда, — говорю негромко. — Я Артём. То, что вы видели — этот подвал, в котором вы сидели, те, кто, вас туда посадил, иномирцы, подавители магии и так далее — это война с тем, кто сейчас сидит на троне. Император — не человек. Его правая рука, товарищ Белов — тоже. А теперь ещё мы имеем их приспешников — «Чистых», фанатиков, которые так же ловят аномалов и иномирцев под видом борьбы за чистоту. Мы их свергаем. Ищем союзников.

Никто не перебивает. Девушка с ускорением отложила ложку. Лысый смотрит внимательно. Парень с тепловидением жуёт медленнее.

— Здесь вы никому ничего не должны, — продолжаю. — Можете уйти утром. Можете остаться. Если остаётесь — будете жить здесь, временно. Потом решим.

— Не знаю, как вы это воспримете, но… я бы хотел остаться с вами. Если, конечно, разрешите.

— Потому что я… предчувствую, — он чуть заметно улыбается. — Вас не убьют в ближайшее время. А если пойду один — мне, скорее всего, хана.

Девушка с ускорением переглядывается с парнем, потом говорит:

— Я тоже остаюсь. Мне некуда идти. Тётка, у которой я жила, меня и сдала этим… вампирам. Вернуться — сразу обратно в подвал. И это, наверное, в хорошем случае. Так что я с вами.

— Добро, — соглашаюсь. — А ты? — киваю парню с тепловидением.

Он доедает гречку, облизывает ложку, вздыхает.

— Дар у меня хороший, спорить не буду. Но то, как было сегодня… Я не боец. В перестрелке теряюсь, могу застыть, могу побежать не туда. Но я могу быть полезнее там, где ценится наблюдение, где-нибудь на посту. Вижу всё насквозь, любого замечу на подходе. Если надо кого-то караулить — лучше меня нет.

Любого да не любого. Императора не заметишь, тот не просвечивается тепловизором.

— Есть вариант. Склад за городом. Там живут иномирцы, одни, без людей. Охраны почти никакой. Держатся на том, что никто не знает ни о них, ни об этом месте. Но если узнают — будет плохо. Им бы пригодился такой наблюдатель.

Клавдия Петровна ставит на стол ещё один пирог — с творогом, посыпанный сахарной пудрой, и в центре розочка из теста.

— А это вам на сладкое. Да вы ешьте, не стесняйтесь.

Скорбенко берёт кусок, откусывает, жуёт с закрытыми глазами, потом открывает и выдаёт с самым серьёзным лицом, какое я у него когда-либо видел:

— Клавдия Петровна, я серьёзно. Выходите за меня замуж. Брошу всё — и автобус, и эту вашу революцию. Пироги печь будем.

— Иди ты, — отмахивается она, но улыбается и прячет лицо в полотенце. — У меня есть мой Лёша, и он, кстати, тоже готовит весьма и весьма.

— Лёша? — Скорбенко косится на Петрова. — Правда?

— Я учёт веду, — бурчит Петров, не поднимая головы от блокнота. — А готовка — это по женской части, исконно. Я вам не повар.

Клавдия Петровна стучит его половником по голове — не больно, но символично, так, чтобы слышали все:

— Ах так? Тогда будешь сам себе суп варить на обед, а я к Скорбенко уйду в автобус жить. Он в отличие от тебя, чувствуется, нежный мужчина.

— Я пошутил, — поправляется Петров, потирая макушку и обиженно глядя на свою даму. — Ты у меня, Клава, лучшая. И пироги твои — лучшие. И суп тоже лучший. А Скорбенко пусть свои расходы на бензин считает, это его романтика.

Я сижу, смотрю на этот бытовой абсурд — бывшие узники жуют пироги, интуит предсказывает опасности, Петров с Клавдией Петровной спорят о кулинарии. Самый обычный вечер — если не знать, что за окнами в Москве идёт война, а в соседней комнате спят каменные иномирцы.

Глава 9

Что мы имеем на сегодня? Трое освобождённых. Двое — в команду. Один — на склад, что по сути тоже в команду. В целом — продуктивно. Но всё ещё мало, чтобы спихнуть этого ублюдка с трона. А нормальную жизнь и подавно с бухты-барахты не построишь. Но мы не в театре, поклонов не будет, работаем дальше.

— Всем спать, — и осекаюсь. А реально, куда-то им всем спать-то? Освобождённых надо куда-то деть. Библиотека уже занята иномирцами. Петров с Клавдией Петровной окопались в своей комнате. Скорбенко храпит у себя. Ирина тоже. Мещерская, конечно, разрешила новичков, но сейчас мне без Мещерской нужно распорядиться в её доме.

В общем, лысого оракула отправляю в малую гостиную — диван раскладной, сойдёт. Девушку — в бывшую гардеробную, там какая-то кушетка стояла. Тепловизионщика — в кабинет на первом этаже, на старый кожаный диван. Но он и на склад завтра.

Просыпаюсь от того, что надо мной кто-то склонился.

Что-то тёплое, с легким запахом кофе и дорогих духов щекочет щёку, касается лба.

Мещерская сидит на краю моей кровати, с подносом. Кофе, круассаны, джем в серебряной розетке, салфетки с монограммой. На ней утреннее платье — не домашний халат, а скорее что-то для выхода в свет, но для утра слишком нарядно. Волосы распущены, спадают на плечи, и один локон то и дело падает на глаза, она его откидывает, и это движение выглядит отрепетированным.

— Доброе утро, господин Посредник, — мурлычет она, растягивая гласные. — Я подумала, что вы голодны после вчерашнего.

Сажусь, а сам-то без футболки. Она не смущается, смотрит прямо, улыбается краешком губ.

— Княгиня, вы могли бы просто позвать к столу.

— Елена, — поправляет она и ставит поднос мне на колени. — А к столу — скучно. У нас же теперь одна команда, почти семья.

Её нити густо-алые, но тянутся они не от её груди или головы, откуда обычно идут эмоции или намерения. Они растут из пальцев. Из кончиков. Вот оно что. Теперь ясно.

Не просто симпатия, не каприз избалованной аристократки, не желание привязать к себе сильного союзника. Рабочая техника. Гипнотическое внушение, наложенное через прикосновения и голос. Наверное, это и есть её Дар. А что, для аристократки самое то. Ох уж эти маги: маг на маге и магом погоняет.

Я смотрю на нити, которые вьются вокруг моих запястий, пытаются пробраться к вискам, и чувствую… ничего. Ни жара, ни тумана в голове, ни внезапного желания броситься к ней в объятия.

Нерушимость Воли работает фоном, даже не пришлось её сознательно включать. И любовные чары разбиваются о него, как волны о скалы.

Она не знает. Продолжает улыбаться, пододвигает ко мне чашку, локон снова падает на глаз.

— Вы вчера так поздно вернулись, — щебечет она. — Я волновалась.

— Спасибо, княгиня. — Беру кофе, делаю глоток, не отводя взгляда от её нитей. Они становятся ярче — она усиливает давление. В комнате будто теплеет, воздух становится плотнее. Красивая техника. Но бесполезная.

— Елена, — поправляет она с лёгкой обидой. И вдруг наклоняется ближе, почти касается губами моего уха. — Знаешь, Артём, у меня есть ещё для тебя кое-что. Но я скажу только если ты будешь хорошо себя вести.

Нити пульсируют, пытаются пробить защиту, но это чувствуется не сильнее комара за москитной сеткой.

Откусываю круассан, крошки сыплются на поднос. Мещерская смотрит на них с лёгким отвращением, но не говорит ни слова. Она ждёт. Я жую. Крошка падает на одеяло.

— Вы невоспитанный, — говорит, наконец, она.

— Зато честный, — отвечаю с полным ртом. — И… я всегда хорошо себя веду.

Она чуть отодвигается и садится, скрещивая ноги. Нити дёргаются — разочарование. Её чары не работают, она это чувствует, даже если не понимает почему.

— Корф просил встречи. Говорит, хочет обсудить сотрудничество. Я уже дала добро — он приедет через час, — наконец говорит она, и в голосе уже меньше мурлыканья, больше деловитости. Она встаёт, поправляет платье, и нити её становятся оранжевыми — досада. — Скажешь спасибо?

— Спасибо за завтрак. И за организацию встречи.

Она замирает, смотрит на меня, будто ждёт чего-то ещё. Я жую круассан, делаю вид, что не понимаю.

— Артём, — голос становится ниже. — Ты мог бы быть… любезнее.

— Елена, — шипит она, и нити вспыхивают алым, но уже не от магии — от настоящей злости. — Ты невозможен.

— Знаю. — Поднимаюсь, отставляю поднос на тумбочку. — Завтрак отличный. Правда.

Она вздыхает, поправляет волосы уже без кокетства — нервно, быстро. Поворачивается к двери, но на пороге задерживается ещё на секунду, и я слышу, как она тихо говорит, почти себе под нос:

— Ни один мужчина ещё не отказывал мне дважды.

Я сажусь на кровать, допиваю кофе. Вкусный. Горький, с корицей. Круассан свежий, слоёный, тает во рту.

Любовная магия. Надо же. Наверное, она всю жизнь так получала всё, что хотела. А тут — упёрлась в стену. Забавно.

Встаю, умываюсь. Внизу уже гремят кастрюлями — Клавдия Петровна готовит завтрак. Голос Петрова, который считает вслух: «Два яйца, мука — двести грамм, масло — пятьдесят». Скорбенко что-то ворчит про «бухгалтеров».

Я спускаюсь, приветствую своих. Интуит между «Доброе утро» и «Приятного аппетита» успевает дать мне совет — к приезду барона спрятать всех, кроме Мещерской и её прислуги. Совет необычный, но я решаю прислушаться.

А через час приезжает Корф. К тому времени Скорбенко уже в отъезде — отвозит аномала на склад.

Барон Корф — высокий, худой, с сединой на висках и вечно бегающими глазами. Одет в дорогой костюм, но галстук завязан криво. Мы сидим в малой гостиной, пьём чай, который принесла горничная. Корф отпивает маленькими глотками, ставит чашку на блюдце, смотрит по сторонам.

Но я почти сразу вижу, что это… немного не тот Корф.

— Артём, — начинает он с нарочитой доверительностью, наклоняясь вперёд. — Я наслышан о ваших… начинаниях. Княгиня рассказывала. Тяжёлые времена, ох тяжёлые. Император — не человек, Белов — монстр, а мы, старые роды, в опале.

— Да, — соглашаюсь я, и, ведь, правда не поспоришь. — Времена тяжёлые.

— Я хотел бы помочь, — продолжает он, и нити его — серые, но глубоко внутри, под слоями, пульсирует… сюрприз. Лысый не ошибся. Тёмно-фиолетовый. Тот самый. Металлический отлив, который я видел у агентов Белова. Точно. — Чем могу. Деньгами, связями. У меня есть несколько складов на окраине, можно разместить там ваших… подопечных.

— Спасибо, барон. — Отпиваю чай. — Я подумаю.

— А где вы сейчас базируетесь? — спрашивает он, и в голосе — наигранное любопытство. — Я понимаю, встреча здесь у княгини — это для нас своего рода встреча на нейтральной территории. Её сиятельство говорит, что вы где-то в центре, но не уточняет. Понимаю, секретность, всё такое. Но мне бы хотелось знать, чтобы в случае чего…

— База в надёжном месте. Извините, не могу сказать больше.

Нити барона дёргаются — разочарование, но также он, похоже, боится, что вернётся к Белову с пустыми руками.

— Понимаю, понимаю, — тараторит он. — Тогда скажите хотя бы, что вы планируете? Я слышал, готовится что-то масштабное. Может, я смогу помочь логистикой?

— Есть один план, барон. — Понижаю голос, будто делюсь секретом. — Сегодня вечером мы атакуем склад на севере Москвы. Там держат артефакты, которые нам нужны. Собираю отряд, несколько иномирцев, аномалов тоже возьму. Если вы захотите подключиться — дайте знать. Пришлю координаты.

Глаза Корфа вспыхивают — на секунду, прежде чем он берёт себя в руки.

Он как-то спешно допивает чай, встаёт, даже не стараясь хотя бы из приличия растянуть беседу ещё минут на десять.

— Обязательно, Артём. Обязательно свяжусь. Благодарю за доверие.

Пожимает мне руку — влажной, прохладной ладонью. И уходит.

Я смотрю ему вслед. Фиолетовые нити теперь пульсируют часто, возбуждённо.

Всё правильно. Беги, барон. Беги докладывать.

После вбегает, насколько это уместно сказать о хромом человеке с тростью, Скорбенко. Лицо красное, возбуждённое.

— Артём Андреич, там это… — он мнётся, комкает кепку в руках. — Калитку ломят. Какой-то мужик. С автоматом. Спрашивает тебя, говорит, мол, передай этому, что он сейчас ему морду набьёт.

Спускаюсь. Скорбенко ковыляет следом, шепчет, мол, может, крага позвать? Мотаю головой.

Подхожу к калитке. Кто знает, где я обитаю? Не ломится, не стреляет, ждёт снаружи. Морду набить — это не киллерский посыл. Слишком лично.

Подхожу к калитке, тяну засов. Нити с той стороны просачиваются сквозь щели — синие, спокойные. И до боли знакомые.

Снаружи стоит высокая фигура в чёрном тактическом костюме, короткоствольный автомат наперевес. Широкие плечи, обритая голова, тяжёлый подбородок.

Он делает шаг навстречу. Молчит секунду, потом хлопает меня по плечу — так, что я едва не сажусь на асфальт.

— Живой, командир. — низким хриплым голосом говорит он. — А я уж думал, всё.

— Живой, живой, да и ты, как вижу, — отвечаю я, и мы обнимаемся, хлопая друг друга по спинам. От него, как и раньше, пахнет порохом, а теперь ещё потом и дорогой.

— Из Твери на попутках добирался, трое суток, — говорит он, отстраняясь. — Связи нет, денег в обрез. Хорошо, добрые друзья подкинули. А ты тут, гляжу, дворцы завоёвываешь?

— Княгиня, — киваю на особняк. — Мещерская. Наш человек. Своя.

— Своя-то своя, — хмыкает Гром, оглядывая фасад. — А ты гляди, чтобы не слишком своя. Я таких баб знаю — они сначала чаем поят, а потом на цепь сажают.

— Так, я тебе морду обещал набить. Давай, показывай, чему ты тут не разучился за это время из того, чему я тебя учил. Ничего, небось, уже не умеешь без магии.

— Сначала зайди, — говорю. — Не позорься на виду у соседей.

Он хмыкает, перешагивает порог. Автомат скидывает с плеча, ставит у крыльца, разминает шею. Глаза азартные, нити густо-синие — предвкушение. Соскучился, видно, по спаррингам.

Первый удар уходит вскользь — я бью в корпус, но он отклоняется, встаёт боком, мой кулак лишь задевает ребра. Это ощущается как бетонная плита.

Гром отвечает сразу — выброс правой, тяжелый, свистящий, жёстко вкладывается. Успеваю блокировать предплечьем — удар уходит в сторону, но руку ломит до плеча. Отступаю на шаг.

— А ты хотел, чтоб я тебе сопли вытирал? — скалится он и атакует снова.

Вторую атаку встречаю разворотом — ныряю под руку, выхожу сбоку. Гром подхватывает меня под плечо, пытается прижать к себе — чёрт, силища. Выворачиваюсь, бью локтем в грудь, он крякает, но держится.

— Слабоват, Артём, — хрипит. — Совсем распустился.

Он смеется и снова летит в атаку. Серия: правый, левый, снова правый — я ухожу, блокирую, пропускаю один по касательной — только скулу садануло, хорошо, не в челюсть.

Отступаю к забору, Гром наседает. А посмотреть на его нити — ровные, без единой красной вспышки. Не злится. Получает удовольствие.

Уворачиваюсь от очередного удара, приседаю, бью снизу в корпус. Тут же ухожу в сторону, снова бью, теперь в плечо. Он оступается, чуть теряет равновесие.

— Разминаешься, — бурчит он одобрительно. — А я думал, ты только по подвалам ползать умеешь.

— Ладно тебе, — пыхчу, вытирая пот. — Соглашайся на ничью, пока не поздно.

Он кидает на меня быстрый взгляд, прищуривается, и я понимаю, что сейчас он пойдет в полную силу.

Гром делает выпад, я ухожу в защиту — и пропускаю удар коленом в бедро. Нога подкашивается, я чудом не падаю.

С минуту стоим друг напротив друга, тяжело дышим. Пот капает с лица, Гром утирает шею рукавом. Потом кивает:

— Хорош на сегодня. А то ты совсем консервированный.

Разжимаю кулаки, массирую ушибленное бедро. Гром подбирает свою куртку, бросает на плечо. И в этот момент он внезапно врезает мне в плечо — я, конечно, мог бы и заметить, но не заметил. Отлетаю в сторону, задеваю плечом горшок с геранью, который стоит на крыльце. Горшок летит вниз, разбивается вдребезги, земля рассыпается, и красный цветок с корнем падает на плиты.

В дверях появляется Мещерская. В халате, с полотенцем на голове, глаза квадратные.

— Это что⁈ — орёт она, глядя на разбитый горшок. — Моя герань! Моя любимая герань! Её бабушка сажала!

— Не княгиня, а Елена! — рявкает она и смотрит на Грома. — А вы кто такой?

Гром вытягивается, прикладывает руку к груди:

— Охраны? — Она переводит взгляд с него на меня, на разбитый горшок, снова на Грома. — А что это у вас сейчас было? Боевое дежурство?

— Так точно, ваше сиятельство! — чеканит Гром серьёзно, хотя глаза смеются.

Мещерская закрывает лицо руками, разворачивается и уходит в дом, громко хлопнув дверью.

Он хмыкает, помогает мне подняться, отряхивает.

В доме шум. Клавдия Петровна уже суетится с готовкой. Петров в свои учётные записи записывает Грома:

— Гром, скажи хоть, сколько раз в день ты сейчас ешь? Как раньше ел — примерно помню. Но нужно обновить данные. Я должен знать, чтобы бюджет рассчитать.

— Пока не нажрусь, — отвечает Гром, стягивая куртку. — Учитывай как среднестатистический танк.

Клавдия Петровна подаёт Грому тарелку, смотрит на Петрова:

— Вот видишь, Лёша? Живой человек, а ты его — в учётную книжку.

— Я не против книжки, — Гром откусывает чуть ни половину пирога сразу, крошки сыплются на пол. — Только ты меня туда не впихнёшь, я и так еле в дверь пролез.

Петров, не снимая добродушной улыбки с лица, чертыхается.

Поднимаюсь к себе, падаю на кровать, не раздеваясь. Освобождение аномалов, завтрак с княгиней и её любовными чарами, Корф, Гром с его кулачищами — организм не железный. Глаза тупо слипаются, голова гудит, и я даже не пытаюсь бороться со сном — просто проваливаюсь в темноту.

* * *

Просыпаюсь. Небо серое, мелкий снег, смешанный с дождём. За окном на улице навалило сантиметра два мокрой дряни, а ветер дует так, что рама дребезжит.

Сколько же я спал? Часов десять, наверное. Или все двенадцать. Один хрен — до следующего утра. Как-то даже не похоже на меня.

Проверяю телефон. Два пропущенных от Апраксина и смс:

«Корфа взяли сегодня ночью. Официально — за разглашение служебной тайны. Белов в бешенстве. Информация подтверждена».

Убираю телефон, усмехаюсь. Сработало. Барончик побежал докладывать Белову о выдуманной мной операции. Беловцы соответственно — туда, наверняка засада. А там — никого. Бешенство иномирному прихвостню гарантировано. Корф, который принёс липовую наводку, лови позитив за дезу. «Разглашение служебной тайны» — красивый повод. Можно и за пособничество пришить, но это уже детали.

Выхожу из комнаты, подхожу к перилам лестницы на первый этаж. С первого этажа доносится бас Грома, звон металла, испуганные вздохи горничных. Вижу его самого, в одной футболке с закатанными рукавами, открывает створку шкафа, стучит костяшками по полке.

— Автомат будет здесь, — чеканит он, не повышая голоса, но интонация такая, что пухлая горничная с круглыми глазами вздрагивает и едва не выпускает из рук разгрузку. — Бронежилет на вешалку, плечиками к стене.

Разгрузка всё же выскальзывает, но Гром подхватывает её за мгновение до того, как она грохается на паркет.

— Осторожнее, — бросает уже тише. Потом трёт переносицу, бормочет: — С этими бабами только нервотрёпка.

Худющая, похожая на ворону, отступает на шаг, поправляет передник, косясь на горы снаряжения, наваленные на полу.

В этот момент из гостиной выходит Мещерская. Проходит по холлу мимо Грома, смотрит на его арсенал, на горничных, жмущихся к стене, потом на самого Грома. Вздыхает:

Не дожидаясь ответа, поднимается по лестнице. Проходит мимо меня, я только сейчас замечаю, что она параллельно говорит по телефону, и поэтому на меня не обращает внимания.

Я не вслушиваюсь, но одна фраза влетает сама прямо в уши:

— … да, он уже почти готов. Ещё пара дней, и ему конец… Да я просто уже прикончу его… Нет, он не выдержит… Я? Уверена, он попался с самого начала, как заехал.

Она смеётся. Коротко, сухо. И захлопывает дверь своей комнаты.

Глава 10

Спускаюсь в холл. Сплетничает, её величество. Ожидаем очередную попытку с любовной магией. Но «конец» и «не выдержит» — это она слишком громко сказала. Забавно, но и пусть себе тешится. «Прикончить» меня её магии — не с её амуницией.

Гром продолжает разбирать вещи у открытого шкафа. Поленился, видно, тащить всё это в свою комнату. Или решил, что в холле сподручнее.

Автомат прислоняет к стенке шкафа, стволом вверх. Разгрузку вешает на перекладину — аккуратно, ремни расправляет. Магазины, один за другим, укладывает в выдвижной ящик комода, стоящего тут же, у стены. Солдатский порядок: чтобы вещи были на месте и не мешали.

Горничные уже ушли. Гром выпрямляется, оглядывает своё хозяйство, одобрительно «угукает» сам себе. Потом задвигает ящик, закрывает створку шкафа.

В этот момент телефон отвлекает уже меня. Новые сообщения, и снова от Апраксина. «Заходи в закрытый канал „Свидетель“. Пароль — 1917. Важно». Второе — приглашение в сам канал в виде ссылки.

Принимаю приглашение, захожу. На канале пара сотен подписчиков. Не так уж много, но и контент здесь, как видно, не для массовки.

Самый свежий пост — видео, даже висит в «закрепе». Ни подписи, ни комментариев. Длительность — двадцать три секунды.

На видео — московское метро, вход на станцию «Динамо». Узнаю эти массивные колонны из серого гранита, эту плитку на полу — бегал здесь как-то курьером. Толпа расступается, люди жмутся к стенам, освобождая проход. Двое в камуфляже тащат под руки худую фигуру. Голова свешивается на грудь, балахон порван, от плеча до пояса висит лоскутом. Вторая фигура лежит у турникетов, не двигается, руки раскинуты в стороны. Оба серебристые, блестят металлическим блеском. Сильверы.

— Чистые! Чистые! — голос из толпы, визгливый, женский. Кто-то жиденько хлопает в ладоши. На руках у женщины плачет ребёнок, она прижимает его к себе, отворачивается.

Сильвера выволакивают на поверхность, на улицу, он не сопротивляется — то ли без сознания, то ли на грани. Иномирца толкают на асфальт. Потом вспышка — один из «камуфляжей» достаёт из кармана баллончик, пшикает в сторону тела, щёлкает зажигалкой. Воздух вздрагивает. Тело на асфальте вспыхивает, конвульсивно дёргается — раз, два — и затихает. Пламя съедает балахон, ткань чернеет, сворачивается, даже через экран как будто чувствую запах жирный, удушливый запах горелой шерсти.

Я смотрю на телефон, не моргая. Сжимаю его так, что пластик начинает скрипеть. Появляется следующий пост:

«Иномирцы и их пособники — вне закона. Император медлит, но Чистые не ждут. Сегодня двое. Завтра будет больше».

Убираю телефон в карман. Застёгиваю куртку до самого горла, замок заедает на середине, я дёргаю, пластиковая застёжка поддаётся. Поднимаю глаза, и только сейчас замечаю, что Гром, только что раскладывавший вещи в шкаф, уже полностью экипирован: куртка застёгнута, автомат на ремне через плечо, на поясе запасной магазин. Большим пальцем оттягивает затвор, смотрит на блестящую гильзу в патроннике, потом досылает щелчком.

— У тебя лицо как у покойника, — замечает он, не поднимая глаз. — Что случилось?

— Чистые сожгли сильвера на «Динамо». Выезжаем.

Он поднимает бровь, трёт щетину на подбородке, пальцы скребут по ней с хрустом.

— И как будем искать? Они вывески с собой не носят.

— Покружим по городу. Где беспорядки, толпы — там могут быть они. Они ведут себя достаточно публично.

— Это Москва. Здесь рано или поздно — найдём, если прежде оно само не найдёт нас. Слушай, и зови с собой тех двоих аномалов. Также бери крага, сильвера и скитальца.

Его брови поднимаются выше, лоб собирается в морщины.

— Аномалов нужно завезти в убежище Шереметева. Многовато нас тут всё-таки на один особняк, гостеприимством княгини тоже не стоит злоупотреблять. А иномирцы подстрахуют, они неплохи в бою, проверено.

Через пятнадцать минут я как всегда в автобусе «Ритуал» на переднем сиденье, рядом с водительским креслом. Скорбенко за рулём, Гром — сразу позади меня, автомат на коленях. Лысый парень — оракул — ерзает на сиденье, грызёт ноготь большого пальца, потом спохватывается, прячет руку под мышку. Ускорительница, девушка с короткой стрижкой, скрестила руки на груди. В самом конце — иномирцы.

— Куда едем? — спрашивает Скорбенко. Он смотрит в лобовое стекло на капли дождя, щётки «дворников» скребут с противным визгом.

Я достаю телефон, открываю карту, поворачиваю экраном к нему.

— Коттеджный посёлок на северо-западе. Вот координаты. Дом пустует, охрану барон снял по моей просьбе.

Автобус выезжает со двора особняка. Скорбенко ведёт размеренно, как и положено водителю ритуального автобуса — без лихачеств и резких перестроений. В потоке его тачка выглядит своей: слишком унылой, чтобы кому-то мешать, и слишком привычной, чтобы привлекать внимание.

Спальные районы сменяют офисные центры, светофоры моргают, маршрутки подрезают. Мы просто едем, не выделяясь, не торопясь.

Движемся по шоссе в сторону области, через час сворачиваем на указатель «Коттеджный посёлок „Новые Вешки“». На въезде — КПП: шлагбаум, будка охраны с тонированными стёклами, на столбе камера, которая читает номера. Посёлок бизнес-класса, однако. Я достаю телефон и набираю Шереметева. Барон отвечает после второго гудка.

— Я у вашего загородного дома, — говорю. — Привёз двоих, надо поселить.

— Понял, — отвечает он. — Сейчас перезвоню охране.

Через минуту шлагбаум поднимается. Охранник в чёрной форме кивает нам, даже не проверяя документы.

Внутри посёлка всё аккуратно, как в рекламном буклете: асфальтированные улочки с круговыми разворотами, знаки «Ограничение скорости 20 км/ч» через каждые сто метров, камеры на каждом столбе. Дома стоят с приличными отступами друг от друга, фасады из клинкерного кирпича, панорамные окна, некоторые даже с колоннами. Везде чисто, подметено до блеска, будто здесь живут не люди, а роботы с вениками.

Катимся, то и дело перешагивая лежачих полицейских. Редкие прохожие провожают нас взглядами — не иначе кто-то умер, похоронку вызвали…

Сворачиваем на улицу Берёзовую, дом 17. Забор из тёмного профнастила, почти чёрного. Калитка на кодовом замке — я сверяюсь с заметкой в телефоне, набираю шесть цифр, и замок щёлкает.

Сам дом двухэтажный, из красного кирпича. Конечно, это не особняк Шереметева в Москве: там был настоящий дворец с коваными решётками, фонтаном и камином в кабинете, где барон принимал меня с видом, будто делает одолжение. Здесь всё проще — аккуратно, дорого, но без вычурности. Скорее уютное гнездо для того, кто устал от парадных залов.

Внутри пахнет старой мебелью и сладковатым освежителем, который уже слегка забродил — видно, давно не проветривали. На кухне холодильник грохочет, включается, дребезжит, потом замолкает.

— Здесь безопасно, — говорит лысый аномал, оглядываясь по сторонам.

Девушка проводит пальцами по косяку, трогает обои. Её нити становятся ровнее, голубоватый оттенок успокаивается до серого.

— А вы… вы вернётесь за нами? — спрашивает, переминаясь с ноги на ногу, глядя исподлобья.

— Вернусь, — отвечаю, поправляя воротник куртки. — Не дёргайтесь. Еда есть — консервы и макароны в шкафу, вода в канистрах. Если понадобится ещё — сообщайте, закажем. Сидите тихо, поживите пока здесь. Когда вы будете нужны, я выйду на связь. Гром, выходим.

— Дальше что? — спрашивает он, выруливая обратно на дорогу.

— Теперь ищем «чистых». Давай в центр, покружим там.

Вскоре наша «ритуальная служба» уже катит по Ленинградке, совсем скоро мы уже в районе Тверской. Светофоры мигают жёлтым. Люди перебегают по переходам под дождём, кто с зонтом, кто с газетой над головой. Я смотрю во все стороны, читаю нити. Двое мужиков в мокрых пиджаках, переругиваются у ларька, нити красные, агрессивные, с оранжевым пульсом. Девушка на остановке, вся сжалась, её нити серебристо-синие — замёрзла. А вот на другой стороне улицы парень с рюкзаком, который выбежал из подземного перехода и бежит к автобусу — его нити жёлтые, спешка, и он так и не успевает, автобус уезжает, он пинает столб.

Я поворачиваю голову. Пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, на первом этаже киоск с вывеской «Фрукты-овощи». Рядом с ларьком — толпа. Человек десять, может, пятнадцать, за ними вижу двоих в камуфляжах. Они выволакивают из ларька продавца — смуглого мужчину с чёрными усами. Продавец упирается ногами, резиновые сапоги скользят. Кричит что-то на своём языке — гортанное, быстрое, я разбираю только одно слово, похожее на «помогите».

Один из нападающих бьёт его локтем в челюсть. Голова продавца откидывается, крик обрывается и переходит в хрип. Рядом на асфальте валяется опрокинутый ящик с яблоками, они раскатились в разные стороны, прохожие давят их подошвами — под ногами хлюпает месиво.

— Остановись, — говорю Скорбенко, и он жмёт на педаль. — Гром, будь наготове.

Выхожу под дождь. Гром всё же выскакивает следом, автоматом не светит, дабы не привлекать внимания, но я знаю, что, если понадобится, он окажется в руках быстрее, чем противник успеет понять, что ему следовало бы убежать.

Подхожу ближе и вижу у обоих по нашивке, ну надо же, как прямолинейно — перечеркнутое лицо сильвера. Такой же знак я видел на плакате у рынка в Воскресенске. Как там было, «Чистая земля — чистая кровь».

Один из «Чистых» — коренастый, лысый, с аналогичной татуировкой ещё и на шее, во фанаты, держит продавца за воротник. Второй — помоложе, щуплый — замахивается битой. Продавец уже не вырывается, только закрывает голову руками, сжимается в комок, фартук сполз, рубашка мокрая.

Коренастый поворачивается ко мне. Глаза злые, маленькие. Нити его меняют цвет с красного на оранжевый — просчитывает, стоит ли связываться.

— Проходи, гражданин, — цедит он сквозь зубы. Голос грубый, прокуренный. — Не лезь не в своё дело.

Он разжимает пальцы, и продавец падает на колени. Трогает разбитую губу, ладонь становится красной.

— Моё дело. — Я делаю шаг вперёд, отодвигаю ногой яблоко. — Убирайтесь по-хорошему. Пока я не начал злиться.

Коренастый смотрит на напарника. Тот, судя по его взгляду, уже смекнул, что я из того автобуса, рядом с которым стоит внушительного вида вояка, а сколько там ещё в автобусе таких? Опускает биту, трогает коллегу за локоть, шепчет что-то на ухо. Коренастый морщится, сплёвывает на асфальт. Оба поворачиваются и быстрым шагом уходят вниз, в переход.

Толпа расходится. Кто-то облегчённо выдыхает, кто-то качает головой, осуждающе глядя им вслед.

Я наклоняюсь к продавцу. Протягиваю руку, он хватается, пальцы скользкие. Кое-как поднимается, покачивается.

— Д-да… — он шепелявит, губа распухла. — Спасибо, господин… но зачем? Они вернутся.

Я не отвечаю сразу. Смотрю на толпу, которая уже расходится, на след от нитей двух мужиков в камуфляже, скрывшихся в переходе — оранжевых, злых, но без примеси фиолетового. Я бы сказал, это обычные фанатики, которых разогрела пропаганда. Только охотятся они теперь не на иномирцев, а на тех, кто «не наш». Лицо не подошло, акцент не тот, кожа темнее. И плевать, что продавец — человек. Для них «чистота» уже не про расу, а про свой-чужой. Беспредел.

— Вы тут пока поосторожнее. — говорю ему. — Но это ненадолго. Мы наведём порядок.

Садимся в автобус, Гром вытирает лицо рукавом.

— Первая стычка, — бросает он. — И уже сбежали. Скучно с тобой становится, Артём. Стрелять-то когда будем?

— Эти — сбежали. Но сомневаюсь, что они единственные. Едем дальше. Я не оракул, но почти уверен — сегодня постреляем.

Петляем по городу ещё час. То по Садовому кольцу, то ныряем в переулки. Через запотевающие стёкла автобуса не вижу ничего подозрительного — девушка в пуховике перехватывает тяжёлый продуктовый пакет из одной руки в другую. Старуха с палкой ждёт зелёный, рядом с ней мальчишка в наушниках пританцовывает, чтобы согреться. Трое рабочих в оранжевых жилетах грузят мешки в фургон. Ничего подозрительного. Вот так посмотришь и подумаешь, что ничего не происходит, и никакой император здесь не иномирец, жаждущий подчинить себе человечество, а просто хороший добрый справедливый правитель, который сейчас, наверное, тоже, как обычный человек, пьёт чай с лимоном и выслушивает от Белова очередную жалобу на то, что в коридорах Кремля сквозняки.

Скорбенко включает печку, из дефлекторов дует тёплым воздухом, пахнущим нагретой пылью и старым кожзамом.

Сворачиваем в очередной переулок, когда я замечаю её. У перекрёстка, метрах в ста, белая «Газель» без номеров выезжает из арки кирпичной пятиэтажки. Стекла тонированы, на крыше — массивный прямоугольный блок с антенной. Подавитель магии. Я узнаю эту штуковину — точь-в-точь как у ПТУ, когда мы освобождали аномалов.

Такие машины просто так по городу не ездят. Либо везут артефакты на базу, либо снова собираются кого-то хватать. А может, и то и другое.

— За ней, — говорю Скорбенко, кивая на «Газель». — Держись на расстоянии, не приближайся.

Скорбенко сбрасывает скорость, держится за триста метров. «Газель» долго петляет переулками, потом, наконец, выскакивает на проспект, берёт курс в сторону области. Мы следуем за ней.

Через полчаса, уже за МКАДом, «Газель» сбавляет скорость у старого указателя: «База отдыха „Лесная сказка“ 3 км». Сворачивает на асфальтированную дорогу, уходящую в лес.

Мы не сворачиваем. Проезжаем чуть дальше, и там, метров через сто справа съезжаем в «карман» — явно наметили для разворота или зоны отдыха, которую так и не сделали. Скорбенко глушит двигатель.

— Жди здесь. Если через час не вернёмся и не будем отвечать — вызывай подмогу через Мещерскую.

Выходим. Гром, сильвер, скиталец, краг. Идём по обочине, держась в тени сосен. Через полкилометра дорога становится грунтовой, а ещё примерно через километр впереди показываются ворота. Решётчатые, сквозь них просматривается внутренняя территория: несколько старых корпусов из красного кирпича, заснеженная детская площадка с ржавыми качелями, беседка. У забора — чахлые кусты, бывшие клумбы. Рядом с воротами — кирпичная будка КПП, зарешеченное окошко, дверь.

— Что думаешь? — Гром смотрит на меня, поправляет автомат.

— Мы не знаем, что там, — отвечаю, вглядываясь за ворота. — Но они сюда не пикник приехали. Подавитель, жезлы, камеры, будка охраны — явно секретный объект. Может, артефакты, может, пленные.

— А если там просто склад? Перевалочный пункт?

— Склад — не склад, мы быстро это проверим и уйдём. — Пожимаю плечами. — Но просиживать задницы, когда они где-то рядом готовят очередную пакость, не вариант. Упустим — потом жалеть будем.

Сильвер бесшумно скользит вперёд, вскидывает руку, пальцы начинают светиться. Тихий щелчок, вспышка. Первая камера готова. Вторая вспышка, минус ещё одна камера.

Из будки КПП доносится голос — хриплый, недовольный. Лязг засова, дверь открывается, на пороге появляется охранник в форме. Он щурится, смотрит на камеры.

Гром выходит из тени, быстро и бесшумно оказывается у охранника за спиной. Хватает за ворот, зажимает рот, бьёт локтем в висок. Тот обмякает.

Гром уже тянется за стяжкой, но охранник приходит в себя, резко вскидывается, сбивает Грома с ног. Они сталкиваются, падают. Охранник тяжелее, он наваливается, прижимает Грома к полу. В руке — жезл. Противник нажимает на кнопку, вспыхивает синее свечение, раздаётся противный электрический треск. Он заносит жезл над Громом. Сейчас выстрелит.

Глава 11

Гром перехватывает руку охранника, выворачивает жезл в сторону. Разряд уходит в бетонную стенку — крошка летит, воняет озоном. Охранник пытается нажать снова, но Гром бьёт коленом в живот, локтем по затылку. Тот отключается. Наконец, стягивает противнику руки, встаёт, отряхивается.

— Сдаёшь, Гром, — усмехаюсь я. — Раньше ты таких шустрее укладывал.

Заходим на КПП, туда, где сидел охранник. Отсюда, через дверь напротив, ведущую на территорию, вижу белую «Газель» — стоит у центрального здания. Рядом четверо в камуфляже, стоят, переговариваются, кто-то курит. На поясах — артефактные дубинки, у двоих жезлы с синими светящимися наконечниками. В нашу сторону никто не смотрит.

— Меня знаешь, что прикалывает? Мы тут сейчас с тобой всё разгромим, а это окажутся… Ну, какая-нибудь городская магическая служба. Какая-нибудь их секретная лаборатория.

— Смотри, — шепчу Грому, кивая на четвёрку. — На форме ничего — ни нашивок, ни гербов. У казённых магов такого не бывает. И нити у них оранжевые, агрессивные — как у тех фанатиков на рынке. Это «Чистые». Или их подельники.

— Понять, что это за база, и чем они тут занимаются. И взять языка, пока есть возможность.

Гром с удивлением смотрит на меня и уважительно кивает — его босс в виде Арателя и одновременно в лице Артёма Серпова ранее ничего подобного не предлагал. В том смысле что пленных нам ранее брать не доводилось. Ну, надо ж когда-то начинать.

Четверо заходят в центральный корпус. Дверь за ними закрывается.

— Вот и нам туда, значит, — говорю. — Но нужен другой вход.

Перебегаем за угол корпуса. С этой стороны, у самой земли, несколько узких окон. Стекла в них выбиты, рамы стоят криво, из одного торчит доска — кто-то пытался заколотить, но бросил. Я приседаю, всматриваюсь в темноту, ищу нити возможных пленных. Если бы там, внутри, их держали, здесь бы сейчас блуждали слабые, бледные жгуты. А тут ничего. Из жгутов только проводка.

— Здесь никого, — сообщаю остальным. — Через подвал выйдем на первый этаж, а дальше посмотрим, кто из здешних захочет проехаться с нами.

Я залезаю, спрыгиваю, стараясь не наступить на осколки стекла. Включаю фонарик на телефоне — узкий луч выхватывает из темноты бетонные стены с подпалинами, лужи на полу, перевёрнутый ящик.

— Лестница там, — показываю на узкий проём в дальнем конце.

Поднимаемся. Коридор первого этажа широкий, когда-то парадный. Высокий потолок с остатками лепнины, колонны по бокам, покрытые трещинами. Обои с выцветшим растительным узором кое-где ещё держатся, но в основном свисают лохмотьями. Паркет вздыблен, кое-где выломан, под ногами хрустит штукатурная крошка. В углу — фикус в кадке, давно засохший.

Неожиданно — вспышка. Синяя, ослепляющая, как электронно-дуговая сварка. Я успеваю пригнуться, закрываю лицо локтем, падаю на пол. Коленом попадаю аккурат в какую-то алюминиевую банку, которая сминается с хрустом. В глазах плывут зелёные круги.

Гром сзади матерится, стреляет короткой очередью. Звук выстрелов в ограниченном стенами коридоре бьёт по ушам. Пули выбивают куски из стены, рикошетят с визгом.

Я щурюсь, трясу головой, промаргиваюсь. Смотрю туда, откуда пришла вспышка. Вижу нити — два пучка, прямо передо мной, метрах в пяти. Оранжевые, с красными прожилками. Но владельцев не вижу. На их месте только воздух колышется, как над горячим асфальтом.

— Артефакт невидимости! — кричу Грому, показываю рукой направление. — Огонь сюда!

Он даёт длинную очередь, почти в полмагазина. Одна нить дёргается, краснеет, гаснет. Из воздуха вываливается тело. Парень в камуфляже — молодой, лет двадцати, глаза открыты, в них удивление. Грудь пробита в нескольких местах, ткань быстро напитывается кровью — тёмной, почти чёрной под тусклым светом ламп. Он падает на пол лицом вниз, не шевелится.

Вторая нить смещается, уходит в сторону, сливается с остальными. Я чувствую, как эфир вдруг становится… что-то типа резиновым — кто-то на полную врубил подавитель магии. Не знаю, как это чувствуют обычные люди, я же, маг, ощущаю это, как если бы меня опустили в густую жидкость. Пробую «Нерушимость воли», «Сферу» — ничего, по нулям, как будто эфир это уже не эфир. Пробую «Разрыв», но не могу ухватит ни одной нити, соскальзывают.

Краг и так уже здесь. Проходит рядом, шаги тяжёлые, пол дрожит. Он бросается туда, где колышется воздух. Слышу удар — глухой, с хрустом, и вскрик — короткий, срывающийся на хрип, потом ещё хруст.

— Я его держу! — басит краг, и я вижу, как он прижимает к стене невидимку — рука вросла в плечо врага, пальцы сжимают что-то мягкое.

Бегу к нему, на ходу выхватываю нож. Чувствую под рукой плотную ткань камуфляжа, она то вздымается, то опадает в такт дыханию. Вжимаю лезвие в то место, где должно быть горло. Остриё упирается, парень всхлипывает, замирает.

— Снимай артефакт, — говорю ему спокойно. И ещё немного надавливаю на лезвие, на этот раз уже до крови.

Парень, насколько я могу понимать по движениям невидимки, хватается за застёжки на шее. Крючки не поддаются, он возится секунду, другую, потом маскировка спадает. Открывается лицо — тоже ещё пацан, молодой совсем, глаза испуганные. На лбу кровь — или о стену ударился, или Краг задел. Из раны течёт, заливает глаз, он постоянно моргает.

Сильвер выходит из-за угла, смотрит на пленного, потом на меня.

Я перехватываю нож, вытираю лезвие о штанину пленного.

Гром уже у лестницы, автомат на весу. Трясёт головой:

— Твою мать. — Выдыхаю, отступаю от пленника. — Тогда свяжи ему руки. Сильвер, осмотри комнаты. Может, ещё кто затаился.

Гром выдёргивает очередную пластиковую стяжку из кармана, затягивает на запястьях пленника. Парень всхлипывает, и всё пытается морганием век смахнуть кровь.

Сильвер скользит по коридору, поочередно открывая боковые двери. Я набираю номер Скорбенко. Гудок, потом щелчок.

— Подгоняй автобус к воротам. У нас пленник.

Сзади раздаётся глухой звук, похожий на удар мешка с песком о бетон. Я оборачиваюсь. Сильвер стоит посреди коридора, прижимая руку к груди. Из-под рясы сочится маслянистая жижа, тёмная, с металлическим блеском — она капает на пол, собирается в маленькую лужицу.

— Что? — не понимаю. Смотрю на его нити — они тускнеют, из серых становятся пепельными, почти белыми.

— Там… — он указывает в сторону дверного проёма. — Третий. С арбалетом.

Я подхожу ближе, заглядываю в проём. На полу лежит тело. В камуфляже, лицо разбито — нос сломан, губа разорвана. Рядом валяется спортивный арбалет — дешёвый, китайский. Пропустил. Должен был видеть его нити, хоть и слабые. Отвлёкся на пленника и звонок Скорбенко.

— Пустяк. — Голос его становится тише, слова выходят с паузами, он шепчет. — Царапина.

Но я вижу рану. Под рясой плечо разорвано — болт пробил кожу и вошёл в мягкие ткани, там и застрял. Края раны почернели, осыпаются серебристой пылью, как сухая глина.

Краг подхватывает сильвера под руку — легко, почти невесомо, хотя тот весит под сто килограммов — ведёт к выходу. Я хватаю пленника за шкирку, толкаю перед собой. Он дёргается, но я один раз сжимаю пальцы на его шее — не сильно, просто заставляю замереть, — и он смирно идёт дальше, только дышит часто.

Гром уже у входной двери, приоткрыл её, выглядывает наружу. Автобус Скорбенко у ворот — быстро, однако. Гром выскальзывает на улицу, пригибаясь, быстро обегает двор, проверяет. Через минуту он возвращается, машет рукой — чисто. Я и сам это вижу — нигде нет никаких нитей, кроме наших.

Скиталец выходит последним, на секунду задерживается у порога, проводит рукой в воздухе — наверное, стирает за нами следы, как он это умеет.

В автобусе укладываем сильвера в проход между рядами. Ряса пропиталась жижей, сейчас она горячая, почти жжёт пальцы, когда я трогаю ткань. Рана глубокая, края оплавлены, изнутри сочится густая серебристая масса, похожая на жидкий металл.

— Чем стреляли? — спрашиваю у пленника, встряхивая за воротник. Он молчит, смотрит в сторону, на сильвера, потом в пол. — Ответь!

— Отравленный болт, — выдавливает пленник. — Медленный яд. Для иномирцев. У нас такие есть.

Скорбенко выжимает педаль, автобус вылетает на шоссе со скоростью, которую, наверное, не знал с самого момента своего изготовления на заводе. Я разрываю рясу сильвера, смачиваю бинт водой из бутылки. Отжимаю, прикладываю к ране. Сильвер вздрагивает, содрогается всем телом.

— Не поможет, — шепчет он. Глаза открыты, смотрит в потолок. — Я чувствую. Оно внутри разъедает. Медленно.

Он открывает глаза, смотрит на меня, совершенно спокойно. Такое спокойствие бывает у человека, который уже всё решил.

— Артём… — он выдыхает, шевелит губами. — Я быстро. Не успел даже имени сказать.

— Не надо имени. — Я прижимаю бинт сильнее. Под пальцами ткань мокрая, жижа проступает сквозь марлю. — Молчи.

Но он уже не слышит. Тело его начинает светиться изнутри тусклым серебристым свечением, как ночник в детской. Затем оно становится прозрачным, я вижу сквозь него обивку сиденья, пол, ноги Грома. Потом оно рассыпается. Серебристая пыль оседает на сиденье, на моей куртке, на лице. Я закрываю глаза, но в рот успевает попасть — металлический привкус, как от фольги.

Сгребаю пыль в пустую банку, настоящей урны Скорбенко с собой не запас. Пыль горячая, почти жжёт пальцы сквозь металл. Ссыпаю в банку, закручиваю.

Гром сзади перезаряжает автомат — щелчок, глухой удар ладонью по магазину. Молчит. Краг замер на своём сиденье, даже дышать перестал — каменная статуя, только глаза живые, смотрят в пол. Скиталец колышется в углу, его нити стали тусклыми, почти невидимыми, только слабое марево.

Всю дорогу до особняка никто не произносит ни слова. Только пленник иногда всхлипывает, уткнувшись лицом в колени, и я слышу, как он шепчет:

Скорбенко заезжает во двор, глушит двигатель. Дождь барабанит по крыше. Мы выходим, Гром тащит за шкирку пленника, тот волочит ноги по гравию. Иду под старую берёзу в дальнем углу участка Мещерской. Скорбенко молча копает лунку в рыхлой земле. Отсыпаю серебристую пыль из банки, она единожды вспыхивает ярко в воздухе и гаснет. Клавдия Петровна выходит на крыльцо, смотрит, крестится размашисто, губы шевелятся. Петров стоит с блокнотом, лицо у него белое, как бумага его же блокнота.

— Не знаю, — отвечаю, отряхивая руки о штаны. Земля липнет к пальцам. — Был сильвером.

Краг выходит из дома, подходит к холмику, наклоняет голову. Челюсти его сжаты, скулы напряжены.

— Хороший был воин, — басит он, и в голосе — каменная боль. — Шустрый. Молодой.

Пленник сидит в пустующей подсобке в дальнем конце двора на перевёрнутом ящике. Руки за спиной связаны пластиковой стяжкой — запястья покраснели, но он терпит, не жалуется. Разбитая бровь запеклась, рассечённая губа распухла, на щеке свежая ссадина. Его нити дёргаются, жёлтые и оранжевые — боится и бесится одновременно.

— Молчишь? — Гром выходит из-за моей спины, щёлкает затвором — звук, который, судя по нитям пленника, заставляет его напрячься.

Он сглатывает, облизывает разбитую губу — та треснула, кровоточит

— Рассказывай, — повторяю, подаваясь вперёд. — Кто такие, откуда у вас такие игрушки — жезлы, артефакты невидимости, подавители магии? Кто командир? Расскажешь — получишь врача, возможно даже чай с пирогами. И я не отдам тебя иномирцам, чьих собратьев вы убиваете. Понял?

Он смотрит на крага, застывшего в дверном проёме. Тот не шевелится, только пар из ноздрей облачками выходит на холодном воздухе. Нити Серёги становятся серыми — сдался.

— Молот, — начинает он хрипло, запинаясь, тут же откашливается. — Он нас вербует. Раньше в УНМА служил, потом уволили… за жестокость. Сказали — превышение. Теперь работает на себя.

— Привозят. Откуда — не знаю. Молот говорит, что император нас тайно поддерживает, что мы — его карающий меч.

— Они не безоружные! — глаза Серёги вспыхивают, нити становятся красными. Руки дёргаются в стяжке. — Они скверна… иномирцы и их пособники. У них магия, артефакты. А вы нас…

— Кто тебе сказал? — спрашиваю. Он не отвечает, только зрачки бегают. Н-да, фанатизм — он как простуда: один чихнул — и все заболели. И, похоже, его убеждения крепче его же рук. Ну что ж, тем ценнее будет переубеждение.

— Молот. И нам показывают видео — как иномирцы нападают на деревни, как аномалы взрывают дома.

Я достаю телефон, открываю запись — ночь, императорский балкон. На тепловизоре всё холодное: стена, перила, воздух. И сам император такой же. Потом на секунду тело вспыхивает оранжевым, будто внутри что-то включилось, и снова гаснет до серого фона. Человек так не может. Протягиваю Серёге:

— Смотри. Это не человек. Твой кумир — в лучшем случае кукла с дистанционным управлением.

Он поднимает голову, смотрит на экран. Водит глазами по лицу, потом переводит взгляд на меня.

— Это император. — ещё раз объясняю я. — И кстати, у него зрачки как у рептилии. Он не человек. Твой Молот работает на пришельца, который хочет уничтожить всех людей.

Парень бледнеет. Даже под грязью видно, как бледнеет, даже губы становятся серыми. Он качает головой — резко, будто отгоняет муху.

— Не вру. — Убираю телефон, смотрю ему в глаза. — Хочешь проверить — дам адрес клиники, где делали генетическую экспертизу. Съезди сам. — Делаю паузу. — Какую очередную херню вы готовите? Серёга, не тупи. Я знаю, что вы что-то планируете. Говори.

— Скоро, на днях, — наконец выдавливает Серёга, опуская голову. — Подрыв здания мэрии. Император ждёт показательной акции, чтобы под шумок оправдать усиление власти. Вину повесят на иномирцев.

— А куда вы приводите новеньких? Тех, кого вербуете.

— Офис в переулке за Садовым кольцом. «Центр психологической помощи». Код домофона 1812, пароль «Чистое небо».

Я поднимаюсь с ящика. Информация есть, этого пока достаточно.

Выхожу, Гром за мной. Запирает дверь конюшни на висячий замок — дужка щёлкает, я проверяю, дёргаю.

Ирина, Петров, Гром, иномирцы — последние, правда, сидят с нами не от большого интереса, а просто потому, что мы оккупировали их библиотеку.

— Я иду к «Чистым», — объявляю всем. — Легенда: иномирцы убили моего отца, а власти бездействуют. Хочу им отомстить.

— Опасно. Если вычислят — назад не выпустят.

— Вычислят, если буду тупить. А я не буду. А не выпустят — я очень хорошо попрошу, чтобы выпустили. Общаясь с князьями да княгинями я теперь пипец какой вежливый и умею попросить.

— И сколько ты там пробудешь? — Ирина смотрит на меня так, будто уже прощается со мной если не навсегда, то очень и очень надолго.

— Дня три-четыре. Узнаю, кто такой Молот, откуда артефакты, и главное — что за акция с мэрией. Детали.

— Ты будешь не на связи? — она закрывает глаза на секунду, массируя виски кончиками пальцев.

— Свой телефон оставлю здесь. Возьму кнопочный — его проще спрятать.

Скорбенко в который раз крутит сигарету в пальцах, но не зажигает — здесь не курят. Но я вижу, как он то и дело нюхает фильтр.

Поднимаюсь, смотрю в окно — мокрый снег валит хлопьями.

— А мы? — Гром подаётся вперёд, опираясь локтями на колени, и сцепляет пальцы в замок.

— Будете ждать сигнала и готовиться к бою. Если они планируют подрыв — нужно быть наготове. Если я не остановлю их изнутри, вы вступаете.

В этот момент откуда-то снизу раздаётся отчаянный крик Клавдии Петровны:

Я вскакиваю. Распахиваю дверь, в коридоре пахнет горелым, и тут же на весь дом орёт пожарная сигнализация.

Глава 12

Бегу по коридору, слышу, как за мной ломятся остальные. Повсюду дым. Не сказать, что густой, но глаза щиплет. Визг сигнализации уже режет уши.

Сбегаю по лестнице, перепрыгивая ступеньки. На первом этаже дыма больше.

Хватаю со стены огнетушитель, срываю чеку. Пробираюсь вперёд, почти наощупь.

Иду в направлении кухни — дым там гуще, тянет явно оттуда. Сквозь пелену в дверном проёме вижу мечущиеся тени.

— Разлом четвёртого уровня⁈ — вырывается у меня. — Давненько их не было, будь они неладны…

— Разлом моих оладьев, — слышу сквозь треск сирены голос Клавдии Петровны.

Влетаю на кухню. На плите что-то чадит, оранжевые отсветы. Клавдия Петровна стоит с половником, кашляет, машет рукой.

— Всё, всё, отставить панику! — кричит она. — Оладьи, проклятые, сгорели!

Гром уже у щитка в прихожей, щёлкает тумблером. Сирена замолкает, но в ушах всё ещё звенит.

Клавдия Петровна выдыхает, садится на табурет, вытирает слёзы от дыма.

— Если мы на каждую сковородку так будем реагировать, враг нас без выстрела возьмёт, — обвожу взглядом задымлённое помещение.

— Да ладно, — бурчит Гром, возвращаясь. — Зато все живы.

В этот момент в дверях кухни возникает Мещерская. На ней длинный пушистый кардиган, под которым шерстяное платье, на ногах комнатные тапки с помпонами. Волосы убраны в тугой пучок, на лице маска. В руке — хрустальный стакан с тёмной жидкостью, в который она, видимо, плеснула чего-то покрепче.

— Что за светопреставление? — говорит она с ледяным спокойствием, но под ним — кипяток. — Пожар? Кто-нибудь вызвал МЧС?

— Оладьи подгорели, — объясняю так же спокойно, — Всё в порядке.

— Оладьи⁈ — Мещерская переводит взгляд с закопчённой сковороды на меня, затем на Клавдию Петровну. — Да вы мне мои нервы скоро спалите к чертям! А они стоят дороже, чем весь этот особняк! У меня через час переговоры с банкирами, а вы мне тут… — она одёргивает сползающий рукав кардигана и резким движением поправляет воротник. — Я не могу сосредоточиться, когда орут ваши оладьи!

Гром виновато смотрит в пол. Клавдия Петровна хочет что-то сказать, но Мещерская её перебивает:

— Всё, хватит. Разбирайтесь сами. Ещё один фальстарт — и я вызову не МЧС, а вневедомственную охрану. На разборки. С вами.

Она вздыхает, отпивает из стакана и, не добавив больше ни слова, разворачивается и уходит. Тапки с помпонами шлёпают по паркету.

Поднимаемся наверх, рассаживаемся по местам.

— Как я уже говорил, — продолжаю я. — Дня три-четыре. Узнаю, кто такой Молот, откуда артефакты, и главное — что за акция с мэрией.

Гром не отвечает. Но я и так знаю, что он не в восторге от такого плана — сидеть в тылу и ждать не его тема. Вон как челюсти сжаты, как желваки играют.

Отдаю ему свой телефон. Мне хватит и дешёвой «кнопки», купленной в переходе у метро «Динамо» за пятьсот рублей, с царапиной на экране и стёртыми цифрами на кнопках.

— Буду отправлять смс. В ответ ничего не пишите, если не попрошу. Гром, ты за старшего.

Гром кивает, сжимает мою руку. Хрустеть ею конечно было не обязательно. Н-да, княгине Мещерской лучше было бы в скором времени оборудовать здесь спортзал. Для блага каждого из нас, воистину.

— Билеты куплены, поезд уходит, — усмехаюсь я. — А если без шуток: чем быстрее я там окажусь, тем меньше эти «чистюли» успеют намутить новой херни.

Я выхожу на крыльцо, сажусь в автобус. Скорбенко везёт меня к указанному адресу, который указал пленный. Всю дорогу молчим. Он курит, открыв окно, дождь залетает внутрь.

Здание — обычная облупленная двухэтажка, каких в центре полно. Табличка с режимом работы приклеена к двери на скотч, один угол отклеился. Домофон старого образца — чёрная пластиковая панель с кнопками и крошечным объективом. Набираю код, который выдал Серёга: 1812. Тишина. Потом щелчок, и динамик оживает:

Внутри чисто, но нестерпимо тихо — ни музыки, ни разговоров. За стойкой администратора сидит девица лет двадцати пяти. У неё русые волосы, собранные в пучок, и очень скучающее лицо. Она вертит в пальцах колпачок от ручки, смотрит в монитор, потом переводит взгляд на меня.

— Нет. У меня отца убили иномирцы. Я хочу помочь. Код и пароль мне дал… знакомый.

— По какому вопросу? — Она хмурится, откладывает колпачок, нити её серые, спокойные.

— Сказали, вы… помогаете тем, кто пострадал от чужаков. Я хочу вступить.

Она достаёт из ящика стола бланк, протягивает его вместе с ручкой.

Я пробегаю глазами анкету. ФИО, дата рождения, образование. Дальше пункты:

«Насколько легко вы принимаете решения в критической ситуации?» — варианты: очень легко, легко, затрудняюсь, тяжело.

«Как часто вы испытываете раздражение?» — редко, иногда, часто, постоянно.

«Считаете ли вы, что некоторые люди заслуживают наказания?» — да, скорее да, скорее нет, нет.

«Что вы делаете, когда видите несправедливость?» — вмешиваюсь, вызываю полицию, прохожу мимо, не замечаю.

«Бывают ли у вас приступы сильного страха?» — никогда, редко, иногда, часто.

Проверяют, не сбежит ли в трудный момент, не начнёт ли истерить, а главное — готов ли молча выполнять. Ничего прямо криминального, но красноречиво.

Ставлю галочки, отдаю бланк обратно. Девушка берёт, просматривает, после чего уходит в коридор. Возвращается через минуту.

Она проводит меня в маленькую комнату с пластиковыми стульями. Окно затянуто жалюзи, пол линолеум, на стене — плакат с перечёркнутым иномирцем. Через пять минут заходит мужчина в дешёвом костюме, с бейджиком «Психолог». Возраст за сорок, лицо гладко выбрито. Он садится напротив, кладёт на стол планшет.

— Я посмотрел вашу анкету. Расскажите подробнее, что случилось с отцом.

Я вздыхаю, тру лицо ладонью — жест усталости, отрепетированный на подходе.

— Он работал на складе. Обычная работа, ничего особенного. Иномирцы напали ночью. Убили всех — охрану, грузчиков. Отца я даже не видел в гробу. Закрытый гроб.

— И вы пришли к нам? — Он смотрит на меня поверх очков. Нити его слегка желтоватые — оценивает, верить или нет.

— А куда ещё идти? Полиция не помогает. Император говорит о единстве рас. А иномирцы убивают людей, и никто ничего не делает. — Голос намеренно делаю хриплым. — Я слышал, вы… действуете. Не словом, а делом.

Он делает паузу, перелистывает что-то на планшете.

— А что вы умеете? Кроме того, что пишете в анкете — «спорт, стрельба».

— Стрелять умею, отец научил. Спортом занимался. Физически готов.

— Без магии. — Пожимаю плечами. — Я не аристократ. Но от этого иномирцы не стали менее опасны. И отца они убили не за магию.

Он откладывает планшет, сцепляет пальцы в замок.

— У нас есть программа реабилитации. Но это не санаторий, Дмитрий. Это серьёзная работа с риском для жизни. Мы тренируем людей, которые хотят защищать своих близких и свою страну. Вы готовы?

— Готов. Я ничего не боюсь, мне нечего терять.

Проверяет он сейчас не правдивость, а решимость. По нитям вижу — моя легенда соответствует. Жёлтый отлив стал почти золотым, он заинтересован.

— Хорошо. — Он встаёт, протягивает руку. — Тогда ждём вас завтра к 19−00 по адресу, который я сейчас сброшу. Не опаздывайте. С собой ничего, кроме сменной одежды и личных вещей — остальное выдадим. Телефон и документы заберут на въезде, вернут при выходе. Это стандартная процедура.

Жму руку. Ладонь сухая, пожимает крепко. Нити — без цветовых всплесков, натяжений или колебаний, всё чисто. Выхожу, закрываю за собой дверь.

* * *

На следующий день я уже сижу в набитой маршрутке. Со мной мужики с опухшими лицами, парень с татуировкой на шее, тихая женщина в платке. Все молчат, смотрят в окно. Едем за МКАД, проезжаем насквозь несколько поселков, потом некоторое время через лесополосу. На въезде — бетонные блоки, КПП с камерами. Водитель показывает бумажку охраннику, тот машет рукой.

База оказывается бывшей воинской частью. Казармы из красного кирпича, плац, поросший бурьяном, ангар с открытыми воротами. Меня заводят в двухэтажное здание, где меня встречают двое в камуфляже. Они без опознавательных знаков, но с артефактными дубинками на поясах.

— Телефон, паспорт, — командует один, не глядя.

Я отдаю дешёвую «кнопку» и паспорт. Он кладёт их в сейф, поворачивает ключ.

Через пять минут ко мне приходят. Сначала это другой охранник, с амулетом на шее — серый камень в оправе, пульсирует тусклым светом. Он поднимает амулет, чтобы направить на меня.

Но я уже вижу его нити. Его установка: «проверить новичка на магию».

«Подмена договора». Меняю на: «всё чисто, можно пропускать, не проверяя».

Нити дёргаются, становятся золотистыми, потом серыми. Охранник моргает, опускает амулет.

Затем появляется мужик лет сорока, короткая стрижка, серый ёжик. Спортивный костюм «Адидас» — синий, с белыми полосками, на груди вышит незнакомый мне герб. На шее массивная серебряная цепочка с тяжёлым крестом. Глаза быстрые, бегают по мне — от лица к рукам, от рук к обуви. Нити тёмно-оранжевые, с проблесками красного. Агрессия в наличии, но под контролем.

Сажусь на стул — пластиковый, скользкий. Он падает в кресло напротив, откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, разглядывает меня.

— Рассказывай. — приглашающе машет он рукой.

Смотрю в стол. Грязный пластик, круги от кружек, пятна от кофе. Потом поднимаю глаза, стараясь взглядом передать внутреннюю пустоту, выжженность.

— Отец работал на складе. Сильверы напали ночью. Убили всех. Полиция бездействует. Властям плевать. Я хочу, чтобы этих тварей не стало.

— Значит, хочешь отомстить? — Он подаётся вперёд, нити становятся алыми.

— Спортом занимался. Стрелять умею — отец научил. Физически готов.

— У тебя не руки, а лопаты. Даром не пропадёшь.

Обычный наёмник? Скорее всего. Не читает проповедей про чистоту, не ссылается на волю императора. Усмехается, оценивает мои руки, говорит «даром не пропадёшь» — как барыга на рынке, который смотрит на товар. Деньги, власть, карьера — вот его мотивация. Фанатики немного не так разговаривают.

— Тогда запоминай, — говорит он. — Никаких телефонов. Вопросов не задавать. Приказы выполнять. Есть вопросы?

Проверяет по косвенным признакам не мент ли я, не журналист, не подосланный ли. Отсюда его быстрые, цепкие взгляды, короткие вопросы без лишних деталей, акцент на «никаких имён, никаких телефонов», на беспрекословном подчинении. Он боится «крысы» не меньше, чем врага. И моя легенда, похоже, его тоже устраивает.

Протягивает руку. Жму — ладонь сухая, тёплая, пожатие крепкое. Нити на рукопожатии вспыхивают оранжевым — проверяет ещё раз в последний момент, не вру ли. Держу лицо кирпичом.

— Принимаем, — бросает он, поворачиваясь к охраннику. — Оформить.

«Оформить» на их языке, видимо, значит «засунуть в подвал». Потому что казарма, в которую меня переводят — это в прямом смысле подвал котельной. Голый бетон, трубы под потолком — толстые, в теплоизоляции, кое-где ржавые. Нары в два яруса из досок — доски неструганые. Свет — тусклые лампочки в железных клетках. Жужжат, мигают. Человек пятнадцать — мужики, парни. Нити у всех серые, с красными вкраплениями. Злоба, смешанная со страхом и верой.

Мне определяют место на втором ярусе, у зарешеченного окна. Через решётку видно только вентиляционную трубу и кусок закопчённой стены. Кладу рюкзак на нары, там у меня всё по минимуму — сменное бельё да зубная щётка.

Ужин — жидкая каша на воде, кусок чёрного хлеба, кружка чая без сахара. Каша царапает небо — крупа не проварена, твёрдая. Я сажусь в углу, ем ложкой — алюминиевая, погнутая. Рядом парень, худой, с бегающими глазами, на висках капельки пота, хотя в подвале прохладно. Серёга мнёт хлеб, крошит, не ест. Комкает пальцами мякиш, скатывает шарики.

— Серёга, — отвечает он тихо, не поворачивая головы. Надо же, снова Серёга. Преследуют, что ли. — Ты новенький?

После ужина — так называемая молитва. Все встают на колени на холодный бетон. Охранник с нашивкой «Молот» выходит в центр, поднимает руки.

— Чистота — наша сила! — читает он громко, нараспев, как дьякон. Эхо гуляет по подвалу, отражается от труб. — Чистота — наша вера. Чужаки — скверна. Очистим землю!

— Очистим землю! — отвечают хором, кто-то с надрывом, кто-то глотая слоги.

Я встаю вместе со всеми, опускаю голову. Шепчу то же самое.

Охранник «Молот» закатывает глаза, трясёт руками, нити у него ярко-оранжевые, пульсируют — кураж пополам с верой. Кто-то из новобранцев истово чертит в воздухе какие-то фигуры, изображает сложные жесты, как маги взаправские, кто-то просто бормочет, глядя в пол. Парень справа от меня шевелит губами, но я не слышу ни звука. Чуть подальше мужик с татуировкой на шее зажмурился, сжимает кулаки — не молится, а сдерживает злость.

Можно подумать, что здесь готовят не бойцов, а сектантов. Впрочем, в их случае разница совсем невелика.

Ложусь на нары, доски чувствую спиной через тонкий матрас — поролон толщиной в палец, да и тот весь пролёжан, продавлен. Цыкаю Серёге — он оказался ещё и моим соседом по койке. Парень не спит, смотрит в потолок.

— Ты из-за кого? — спрашиваю, оглядываясь — рядом никого, охранники в другом конце подвала.

— У меня вся семья. — Он опускает глаза. — Мать, отец, сестрёнка. Иномирцы напали на деревню ночью. Говорят, каменные. Я в городе был, на работе. Вернулся — а там…

Нити его — серые, с жёлтыми вспышками. Врёт. Или не договаривает. Жёлтый цвет — не горе, а придуманная боль.

— Они ответят. — Он поднимает глаза, и в них холодный блеск, как у фанатика, который перешагнул черту. Зрачки расширены. — Все ответят.

Тренировки начинаются в шесть утра. Бег с грузом — двадцать килограмм в рюкзаке, круг по территории, по мокрому асфальту и грязи. Дыхание рвётся из горла белым паром, в лёгких покалывает. Бегу в среднем ритме с остальными, не вырываюсь вперёд, не отстаю. Рюкзак натирает плечи, лямки впиваются.

После завтрака — стрельбище в соседнем подвале. Арбалеты выдают перед началом, потом сдаём. Мишени — бумажные силуэты иномирцев с нарисованными клыками и рогами, карикатуры, в общем. Краги на картинках зелёные, с красными глазами, сильверы — как роботы. Инструктор — мордатый мужик с сединой, бывший унмовец — поправляет мне приклад, хлопает по плечу тяжёлой ладонью.

— Держи ровнее, — бурчит он. Акцент южный, горловое «г» вместо «р». — Не дёргай спуск, плавно жми.

Стреляю тоже нарочито средне, чтоб не выделяться. Пару раз мажу намеренно — чуть левее цели, потом чуть ниже. Один раз попадаю в «яблочко» — в голову нарисованному крагу. Инструктор хмыкает, больше не подходит.

Правда, на второй день инструктор уже даёт задания сложнее — стрельба с колена, с боку, смена позиций за три секунды. Всё так же, из арбалетов. Что-то подобное мы делали раньше с Громом в нашем «Чёрном Воронке». Здесь выполняю все задания ровно, ошибок не допускаю. А заодно примечаю, что один охранник — молодой, прыщавый, с нитями цвета болотной тины — каждый день около двух часов дня заходит в туалет и оставляет телефон на полочке у раковины.

Лекции — каждый вечер. Молот выходит на импровизированную сцену — несколько кирпичей и широкая доска, обитая ковролином. Он размахивает руками, голос у него густой, с хрипотцой, как у проповедника на сельском радио.

— Братья и сёстры! Скверна вокруг нас! — он показывает куда-то вверх. Пальцы растопырены, рука дрожит. — Она дышит, она ползёт в наши дома, в наши души! Император — наш отец, но он связан законами, он не может действовать открыто. А мы — нет! Мы — его меч, его карающая десница! Когда мы нанесём удар, он нас поддержит!

Глава 13

Народ сжимает кулаки, кто-то шепчет «да будет так». Я киваю вместе со всеми, сжимаю кулаки, повторяю про себя: «да будет так». Нити Молота — ярко-оранжевые с алыми прожилками, пульсируют часто, как сердце бегуна. Агрессия, замешанная на вере в собственную правоту. Этот уже не наёмник, слишком много жара фанатика, который готов сжечь всё, что не вписывается в его картину мира. Такие не торгуются и не отступают. Их можно только остановить.

Однажды после лекции ко мне подсаживается мужик лет сорока. Коренастый, с татуировкой на шее — дракон, кусающий свой хвост. Кожа на скулах потрёпанная, обветренная. Представляется Петровичем. Нити его — тёмные, грязные, но под ними, глубоко, пульсирует молотовская цветовая гамма.

— Дмитрий, — говорит он, положив руку мне на плечо. Тяжёлая такая рука. — Как тебе у нас?

— Нормально, — отвечаю, делая лицо равнодушным. — Мечтаю побыстрее оказаться в деле.

— В деле будешь. — Он щурится, вокруг серых глаз в сеточка морщин. — Скоро. Главное — не подведи.

Он хлопает меня по плечу — звонко, аж в лопатку отдаёт — и уходит в сторону комнаты Молота.

На третий день — новое задание. Меня вызывает тот охранник с прыщавым лицом, ведёт в кабинет Молота. Кабинет — бывшая казарменная офицерская. Стены выкрашены в выцветшую зелёную краску, на одной стене пожелтевшая карта области, на другой — расписание нарядов, написанное от руки, и непременно листовка с перечёркнутым иномирцем. В углу железный шкаф, дверца открыта, видны папки. Унылый казённый кабинет.

Молот сидит за столом, перед ним ноут в чёрном кейсе. На стене карта Москвы с красными пометками — булавки с флажками, некоторые сдвинуты.

— Связев, — Он не поднимает головы, листает планшет. — Ты физически крепкий, да и чуйка вроде неплохо работает. Нужно забрать артефакт со склада УНМА. Конфискат. — Он протягивает навигатор — заляпанный, с трещиной на экране. На карте точка, синий кружок. — Ищи деревянный ящик с синей маркировкой. Внутри — подавитель магии. Никаких документов я тебе не даю, так что действуй сам, без шума. Чтобы никто на складе не узнал. Справишься — будешь в первом круге. Завалишь — пойдёшь на корм крагам. Шутка, — добавляет он, поднимая глаза. Нити его не меняются. Он не шутит. — Вопросы?

Склад УНМА оказывается обычным огороженным ангаром на окраине, в районе старой складской зоны. Ворота, будка охранника, камеры по углам, вроде как всё без особого фанатизма — конфискат не золотой запас.

Подхожу к будке вечером, когда стемнело, но фонари ещё не включили. Внутри сидит мужик лет пятидесяти, в форменной куртке, пьёт чай из кружки с надписью «Лучший дедушка». На стене за его спиной висит артефактная дубинка. На столе — недоеденный бутерброд.

— Закрыто, — бурчит он, не поднимая головы. — Приём конфиската только по предварительной записи. Завтра с восьми.

— Мне нужен ящик с синей маркировкой. Молот просил передать, что вы в курсе.

Он поднимает глаза. Смотрит с любопытством и явно ждёт пропуск или пароль, которых у меня нет.

«Подмена договора». Его установка «не впускать посторонних» заменяется на «я ждал этого парня, он свой».

Нити охранника дёргаются, становятся золотистыми на секунду, потом снова серыми. Он моргает, трёт глаза.

— А, ты тот самый, — говорит он, зевая. — Проходи. Синяя маркировка в дальнем углу, за стеллажами с красными ящиками. Только быстро, пока начальство не нагрянуло.

Нажимает кнопку, ворота открываются. Я прохожу на территорию. За воротами — бетонированный двор, прямо передо мной — длинный ангар. Дверь в него не заперта, толкаю, захожу.

Внутри тускло горят лампы. Нахожу место с нужными ящиками, поддеваю крышку одного ножом. Вот и наше сокровище: чёрный пластиковый блок с синим свечением. Подавитель магии. Тяжёлый, килограммов пять.

Вытаскиваю его, сую в рюкзак. Ящик закрываю, чтоб как будто никто никаких артефактов не крал, получается не идеально, но сойдёт.

На выходе охранник даже не смотрит на меня. Сидит, листает что-то в телефоне.

Выхожу за ворота, ну и всё. Подавитель у меня.

Возвращаюсь в казарму под утро. Вручаю Молоту «его прелесть». Он рассматривает, подносит к лампе, видит свечение, ставит в сейф.

— Хорошо, Связев. — Жмёт мне руку, и в его нитях вспышка удовлетворения — оранжевое смешивается с зелёным. — Принимаем в первый круг.

Днём — общее собрание. Молот выходит на сцену взволнованный, глаза блестят, зрачки расширены. Голос гремит так, что стены дрожат и вибрирует в грудной клетке.

— Братья и сёстры! Через два дня, когда народ соберётся на митинг у стен мэрии, мы сотворим знамение. Грохот, который разбудит Москву, укажет всем на истинного врага. Люди увидят разрушенные стены, а мы скажем: «Смотрите, это сделали они — чужаки, скверна, пришедшая из иных миров». И тогда император протянет нам руку, и чистота восторжествует!

Казарма взрывается криками, свистом, топотом. Кто-то бьёт кулаком в стену. Кто-то кричит «Смерть скверне!» так, что срывает голос. Я кричу вместе со всеми, сжимаю кулаки.

Вечером, после отбоя, в казарме гаснет свет. Я лежу на нарах, притворяюсь, что сплю. Через полчаса слышу, как охранник — прыщавый — возится на стуле у выхода, зевает, щёлкает зажигалкой.

Пора. Спускаюсь с нар, подхожу к охраннику. Он поднимает голову, смотрит с удивлением.

Меняю на: «встать, отойти в центр казармы и станцевать ламбаду. Очень выразительно».

Нити дёргаются, несколько раз меняют цвета. Охранник моргает, трёт глаза, встаёт.

Он выходит на свободное место между нарами, поднимает руки и начинает выделывать па: крутит бёдрами, притопывает, щёлкает пальцами. Лицо у него сосредоточенное, будто он на сцене Большого театра.

Несколько новобранцев, которые ещё не спят, смотрят на него с недоумением. Кто-то фыркает, кто-то давится смехом в подушку. Хихиканье прокатывается по казарме. Петрович на нижнем ярусе тоже переводит взгляд на охранника, его рот приоткрывается.

Телефон остаётся на стуле — подключён к зарядке, и, как я заметил, охранник даже не заблокировал его перед «танцами».

Я сажусь на корточки у стула, прячу экран под полу куртки. Открываю сообщения.

Пишу Грому: «Мэрия, завтра. Митинг. Подрыв. Готовьтесь».

Отправляю. Зелёная галочка. Точное время мне неизвестно, надеюсь, додумаются занять позиции с ночи.

Удаляю своё сообщение из отправленных, выключаю экран.

Охранник всё ещё танцует, привлекая всеобщее внимание. Несколько новобранцев уже откровенно ржут, кто-то свистит.

Я скольжу к нарам, ложусь. Охранник останавливается минут через пять, оглядывается, чешет затылок. Садится на стул, смотрит на телефон, пожимает плечами — не заметил ничего. Только потирает ногу — устал.

— Не спится, Дмитрий? — шепчет Петрович снизу. Голос тихий, доверительный. Заметил он что ли меня с телефоном? Быстро читаю его нити — тьфу, всё в порядке. Просто пообщаться захотелось.

— Понимаю тебя. — Слышу, как он поворачивается на кровати. — Волнуешься перед завтра?

— Не волнуйся. — Голос его становится глуше, будто он засыпает. — Ты свой. Мы своих не бросаем.

Утром слышу тяжёлые шаги в коридоре. Дверь открывается, входят Молот и Петрович, который каким-то образом уже успел проснуться раньше и даже выйти.

Молот окидывает взглядом ряды нар, останавливается на мне.

Я сажусь, тру лицо ладонью, делаю вид, что только проснулся.

Молот проходит дальше, будит ещё нескольких: лысого с татуировкой на шее, щуплого парня, который постоянно ёрзает, и ещё одного, чьего лица я не запомнил.

Разворачивается и выходит. Петрович задерживается на секунду, смотрит на меня, ухмыляется краешком губ, потом молча следует за Молотом.

Мы поднимаемся, натягиваем куртки, зашнуровываем берцы. Лысый зевает, чешет щетину.

У выхода из казармы Петрович и ещё двое охранников уже разложили снаряжение: бронежилеты, арбалеты, подсумки с магазинами. Молот указывает на груду.

Подхожу, беру бронежилет, арбалет, подсумок. Арбалет — видавший виды, но тетива свежая. На тренировках мы пользовались учебными — легче. Этот боевой, потяжелее.

Паспорт и телефон остались в сейфе. Телефон — копеечная кнопка. Не жалко. А вот за паспортом хорошо бы потом вернуться при любом раскладе.

За спиной слышу, как лысый — тот, с черепом на шее — выговаривает щуплому:

— Да понял я, — огрызается щуплый, поправляя ремень арбалета на плече.

Через сорок минут фургон — белая «Газель» без номеров — выезжает с территории воинской части. В кузове нас шестеро: Молот на переднем сиденье рядом с водителем — молчаливым мужиком в чёрной шапке, — Петрович, я, лысый, щуплый и ещё один, которого зовут Константин. Коренастый, с бычьей шеей, сидит у задней двери, сжимает автомат.

Бомбу, к слову, мы сами же и везём — она закреплена посередине кузова на деревянных поддонах. От детонатора — маленькой коробочки на присоске — идут провода к корпусу. Рядом с коробкой пристроен подавитель магии, тот самый, что я принёс со склада.

Фургон идёт по просёлку, подпрыгивая на колдобинах. Я сижу на корточках между бомбой и стенкой, держусь за поручень. Петрович напротив, упёрся спиной в борт.

Молот, полуобернувшись, объясняет план в третий раз. Голос у него такой, будто он читает лекцию первокурсникам:

— Заезжаем на паркинг. Ставим фургон. Выходим все — через служебный выход.

Он обводит взглядом пятерых: Лысого, Щуплого, Константина, меня и Петровича.

— Я нажимаю кнопку снаружи. Через три минуты здание рушится. Нас там уже нет. Вопросы?

— А если кто-то зайдёт на паркинг до взрыва? — спрашивает Петрович.

— К тому времени, как кто-то спустится, мы будем на улице. А если всё же спустится — ему же хуже. Или, наоборот, лучше — будет предан очищению.

— На всякий случай. — Он хлопает по своему «Глоку». — Но надеюсь, не пригодятся.

Лысый поправляет автомат. Щуплый ёрзает. Константин молчит.

— Выходим все вместе, — повторяет Молот. — Никаких геройств. Я первый, вы за мной. Связев, Петрович — замыкаете.

Я провожу пальцем по оперению — скользкое, маслянистое. Те самые болты, от которых погиб сильвер.

— А как народ узнает, что это иномирцы? — спрашиваю из чистого любопытства.

Молот усмехается, поправляет зеркало заднего вида.

— А кто им ещё расскажет? Император скажет — значит, иномирцы. Через час после взрыва по всем каналам покажут, как «чужаки» пытались уничтожить символ нашей власти.

— И всё? — Петрович кривится. — Просто скажут — и поверят?

— А у них есть выбор? — Молот хлопает его по плечу. — Мы делаем грязную работу, брат. За нас молятся, нас боятся, нас не благодарят. Но когда враг будет повержен — император вспомнит о верных сынах. А ты получишь место в новой Империи.

Петрович сглатывает, смотрит в пол. Нити его вспыхивают оранжевым, пульсируют часто — будто в груди у него моторчик завелся. Плечи расправляет, даже подбородок приподнимает. Видимо, представил себя в этой самой «новой Империи» с орденом на шее.

«Место в новой Империи». Звучит почти как «работа за еду», только пафоса больше. Но мне ли судить? Я сам обещал Шереметеву место во временном правительстве. Разница лишь в том, что его Империя — это маска для ящерицы, а моё правительство будет хотя бы человеческим. Или я себя обманываю?

Пересекаем МКАД, въезжаем в город. Я узнаю улицы — сначала спальные районы, потом уже и центр. Мэрия вырастает за окном — серое массивное здание с колоннами и гербом на фронтоне. На площади перед ней толпа. Плакаты, флаги, отдельные выкрики: «Правды!», «Долой засилье чужаков!». Кто-то что-то вещает в мегафон, но из фургона слов не разобрать.

Вглядываюсь в толпу, ищу знакомые лица, ищу наш автобус. Или замаскировались, или ещё не подошли. Придётся рассчитывать на себя. Хотя, если честно, я и так всегда на себя рассчитываю.

Водитель объезжает здание, сворачивает в подземный гараж. На въезде — шлагбаум, при нём — охранник. Тот видит «Газель», машет рукой — пропускает без проверки.

Я присматриваюсь к его нитям — всё спокойно. Значит, мы заезжаем как свои. Не зря Молот раньше служил в УНМА.

Спускаемся по рампе на паркинг. Лампы под потолком мигают с таким интервалом, будто у них эпилепсия. Вентиляция гудит, и сквозь этот гул снаружи доносится приглушённый рёв многотысячной толпы, а тот, кто орал в мегафон, по ходу уже охрип.

Молот вылезает из кабины первым. Оглядывается, принюхивается — как пёс, который вышел по малой нужде. Машет водителю:

Фургон сдаёт назад, водитель крутит баранку, паркуется у дальней стены, прямо под табличкой «Выезда нет». Глушит двигатель.

— Выходим, — командует Молот, распахивая заднюю дверь.

Все выскакивают, как семечки из переспелого подсолнуха. Лысый с черепом на шее поправляет автомат — лямка заела, он дёргает, чертыхается матом. Щуплый с бегающими глазами хватается за арбалет, болты в подсумке позвякивают. Петрович проверяет тетиву своего арбалета — палец скользит, тетива звенит, он довольно улыбаетя. Константин молчит, перебрасывает «Глок» из руки в руку, будто это не оружие, а любимая игрушка.

Я спрыгиваю последним. Колени чуть подгибаются — после часа в тесном кузове мышцы затекли.

— Перчатки забыл, — говорю, задерживаясь у фургона. — Я сейчас.

Молот быстрым шагом идёт к двери — железной, с рычагом и табличкой «Запасный выход». Замечаю, как уже на ходу он вытаскивает из кармана куртки чёрный пульт. Сжимает его, держит в максимальной близости наготове. Нервы, наверное. Или может у него этот детонатор как талисман.

Петрович оглядывается на отстающего меня, морщится.

Лысый, Щуплый ждут у выхода, переминаются с ноги на ногу. Константин, похоже, уже вышел вслед за Молотом.

А что, если просто подменить договор у всех по очереди? Сначала Молот — убрать палец с кнопки. Потом у остальных.

Во-первых, молот уже вышел. Во-вторых, он уже здесь достал пульт. Одно движение, и он нажмёт. По его движениям, по его нитям, он сам неслабо волнуется, я бы даже сказал, что он на взводе. Если я сейчас начну колдовать, где гарантии, что он не дёрнется? А дёрнется — нажмёт. Инстинктивно даже, рефлексом. И тогда всем конец. И мне, и им, и бомбе, которая рванёт прямо здесь.

Начать если с Лысого — остальные заинтересуются его изменившимся повелением. Потом берём Щуплого — уже двое странных в команде, это ещё больше хаоса. Потом Константина. Потом Петровича. А Молот, пока я всех обрабатываю, будет стоять всё так же с пальцем над кнопкой.

И вот в чём проблема: пёс его знает, как поведёт себя Молот, когда увидит, что его люди под внешним воздействием, типа, накрыли операцию какие-то невидимые маги. Лекций по обучению приёмам камикадзе у нас в их логове не было, но может быть это только при мне их не было, а на самом деле… А так вот опустит палец, типа, всё пропало, как фанатик, которому нечего терять.

Значит, сначала — убрать бомбу в безопасное место. Чтобы даже если Молот нажмёт, мы хотя бы успели упасть.

Я залезаю в кузов. Зелёный ящик с синей маркировкой, притянутый к полу нейлоновыми ремнями в два пальца шириной. Достаю нож — рукоятка липкая, ладонь взмокла.

Сзади слышу шаги. Щуплый. Может, почуял неладное, а может, что-то забыл.

— Ты чего? — заглядывает он в кузов, щурится подслеповато.

Глава 14

— Да так, крепления глянул, — не оборачиваюсь. — А то отвалится.

— Отвалится? — Он хмыкает. — Мы же не едем никуда.

— Мало ли, — пожимаю плечами, — может, Молот передумает и решит по городу покататься.

Щуплый не уходит. Стоит, смотрит. Нити его жёлтые, тревожные — дёргаются, как провод под напряжением.

Я убираю нож в карман, поворачиваюсь к нему. Глаз у него тоже дёргается — нервный тик, он трогает его пальцем, но не помогает. Надо куда-нибудь его отправить, мне он тут явно не нужен. Подхожу ближе, голос понижаю до шепота:

— Слушай, брат. А тебе не кажется, что Молот нас кидает?

У Щуплого глаза становятся как у кота, который увидел собственное отражение в зеркале в первый раз.

— Ты с ума сошёл? — шепчет он, и в шепоте этом столько искреннего ужаса, будто я предложил ему расстрелять императора. — Командир — наш отец родной!

— Отец родной нажмёт кнопку снаружи, а мы останемся внутри под завалами, — говорю ему прямо в лицо. Сам он дышит часто, взволнован. — Подумай. Он уже наверху, сейчас нажимает детонатор, и бам! А мы тут, на паркинге. Успеем выбежать? Я вот сомневаюсь.

Щуплый бледнеет. Даже в тусклом свете паркинга видно, как кровь отливает от щёк. Он сглатывает, кадык прыгает вверх-вниз.

— А ты проверь, — перебиваю его. Беру его нить — «я верю командиру, я делаю всё, что он велит» — и меняю на «я сомневаюсь, я должен убедиться, я проверю пульт сам». — Подойди к нему, просто поговори о чём-нибудь постороннем, а сам пронаблюдай, не дрожит ли у него палец над кнопкой.

Щуплый ещё раз сглатывает, кивает — быстро, часто, как курица зерно клюёт. Разворачивается и почти бегом направляется к выходу.

Я снова достаю нож. Перерезаю первый ремень — нейлон трещит, волокна разъезжаются, пластиковая оплётка скручивается в мелкие спиральки, как стружка из-под рубанка. Второй ремень — быстрее, рука уже привыкла. Третий. Четвёртый — бомба кренится, я подхватываю её за скобу.

В кузов заглядывает Лысый. Увидел меня, нож, бомбу на боку — брови лезут на лоб.

Я спрыгиваю с бомбой на бетон. Ноги протестующе хрустят — двадцать кило, не шутка.

— Валим отсюда, — говорю ему, перехватывая ящик поудобнее. — Молот решил нас кинуть. Щуплый уже с ним разбирается, проверяет пульт. Хочешь остаться под завалами — твоё дело.

Лысый колеблется. Нити его — ярко-оранжевые, растерянность пополам с недоверием.

— Врёшь, — выдавливает он, но голос уже не уверенный.

— А ты проверь. — Киваю в сторону двери. — Сходи, посмотри, кто с пультом и что он делает.

Лысый переводит взгляд с меня на дверь, потом обратно.

— Ладно, чёрт с тобой, — бросает он и, развернувшись, почти бежит к выходу.

Я остаюсь один. На некотором расстоянии, возле колонны, вижу решётку дренажного канала — широкая, чугунная, с ромбовидными прорезями. Рядом на стене — знак пожарного резервуара, красный, потрёпанный, с пиктограммой воды. И прямо над ним, на колонне, — агитационный плакат. Император, подпись «Великий день единства». Смотрит на меня, как укоряющий родитель.

Канализация или технический отсек. Туда. Там, если рванёт, последствия будут скромнее…

Волоку ящик к решётке. Тяжеловато, неудобно, да и я пока не тяжелоатлет — я маг, мать его, а маги обычно носят только дипломы об окончании курсов повышения квалификации.

Решётка. Ставлю ящик рядом, хватаюсь, дёргаю — с металлическим скрежетом края чуть приподнимаются. Сую под них пальцы, тяну вверх. Решётка поддаётся, откидывается с грохотом.

Внизу — темнота. Пахнет застоявшейся водой, ржавчиной. Дренажный тоннель или пожарный резервуар — хрен разберёшь. Но вода поглотит удар.

Подхватываю ящик, подтаскиваю к краю отверстия и сталкиваю вниз. Ящик падает, ударяется о стенки, потом всплеск.

В дыру также улетает сорвавшийся, видимо, с колонны плакат Императора.

Поздравляю, ваше величество. Вы теперь часть городской канализации. Место в истории вам обеспечено — прямо между дрейфующим мусором и канализационными крысами. Зато не душно, не жарко, и подданные не достают. А вслух бормочу в адрес своих фанатичных коллег:

— Всё, ребята. Теракт переехал в дренаж. Можете звонить и докладывать: операция «Чистота» захлебнулась.

Поворачиваюсь. Лысый уже вернулся. Лицо перекошено, кулаки сжаты.

— Ты всех обманул! Молот нормально держит пульт, он не собирался нас кидать!

— Ну и отлично, — пожимаю плечами. — Значит, он вас любит. Останетесь с ним под завалами.

Короткая очередь — от бедра, не целясь. Пули выбивают бетонную крошку из колонны, но я уже упал на пол, перекатился за эту самую колонну. Плечом ощущаю влажное тепло, куртка в том месте порвана — задел, видать. Не глубоко, царапина, но кровит.

Слышу, как из двери выскакивает Молот. Лысый орёт ему во всё горло:

Молот, судя по тому, как прервался топот, замирает. Я выглядываю — тот смотрит в мою сторону, в руке пульт — чёрная пластиковая коробочка, кнопка прикрыта прозрачным колпачком. Палец лежит сверху.

Вот чего я и опасался. Не доведи этому фанатику сейчас решить, что всё пропало, и нажать кнопку. Вода водой, но нам что-то наверняка прилетит, мы ж тут все, как сельди в бочке. Да, эффект будет не тот, но двадцать кило пластида — это не петарда.

— Валим! — рявкает Молот своим. — Пусть эта крыса сама тут взрывается!

Он машет рукой в сторону выхода. Щуплый уже бежит. Константин, только что вбежавший, разворачивается выбегать обратно. Лысый колеблется, опускает ствол.

Первым делом убираю угрозу. «Подмена договора». Беру нить Молота — «я сжимаю пульт, я готов нажать» — и меняю на «мои пальцы сами разжимаются, пульт выскальзывает, я не могу его удержать». Я отказался от этой идеи, когда бомба была в фургоне, слишком тонкая работа для пальца над кнопкой, но теперь почему бы и не?

Нить дёргается, пульсирует алым. Молот вздрагивает, его пальцы непроизвольно разжимаются. Пульт падает на бетон, пластмассовый хруст, колпачок отлетает, коробочка раскалывается надвое. Крошечная круглая батарейка выскакивает и катится куда-то прочь. Сделано в Поднебесной для верных сынов Империи. Ставлю плюсик за качество.

«Подмена договора». Беру нить Лысого — «я слушаюсь Молота, я ухожу с ним, я не стреляю» — и меняю на «я слушаюсь себя, я ненавижу предателей, я стреляю в того, кто предал меня, а предал меня — Молот, потому что он хотел нас всех взорвать».

Нить Лысого становится ярко-оранжевой. Он вздрагивает всем телом, как от удара электрошокером. Глаза его стекленеют на долю секунды, а потом он резко разворачивается и даёт короткую очередь в сторону Молота.

Три пули высекают искры из косяка двери в метре от его головы. Молот падает на бетон лицом вниз, закрывает голову руками.

— Ты чё творишь⁈ — орёт Константин, наставляя «Глок» на Лысого.

— Не знаю… — бормочет Лысый, и голос у него такой, будто он только что проснулся и не понял, где находится. — Само как-то…

Константин переводит ствол на меня. Откуда-то с другой стороны вдруг тоже звучит очередь. Пули щёлкают по колонне рядом с Константином, он шарахается, падает на спину, «Глок» летит в сторону. Гром.

— Всем лежать! — рявкает Гром. Он спускается вниз, автомат наизготовку.

Из-за колонны выходит краг — этакая каменная глыба. В его руке болтается Петрович — ноги не достают до пола, лицо перекошено, руки пустые. Арбалет валяется метрах в пяти.

— Этот пытался бежать, — басит Краг. — Я его догнал.

Петрович хрипит, пытается что-то сказать, но Краг слегка встряхивает его — тот замолкает и только булькает.

Константин уже на коленях, руки за голову. Щуплый сидит на бетоне, прижав колени к груди, раскачивается вперёд-назад. Лысый стоит с поднятым автоматом, но не стреляет — смотрит на ствол в своих руках, будто видит его впервые.

Гром собирает оружие. Лысого, Петровича, Щуплого и Константина он связывает пластиковыми стяжками — руки за спину, ноги тоже. Плотно, так что даже если захотят бежать, смогут только кувыркаться.

Молота связываю отдельно. Прижимаю его лицом к полу, Гром затягивает стяжки на запястьях. Молот дёргается, пытается укусить меня за руку, но я уворачиваюсь.

— Обязательно, — соглашаюсь я. — Только не от тебя.

Молот хрипит, всё ещё пытается дотянуться до разбитого пульта — со связанными ногами у него получаются смешные дёрганые движения, будто он пытается станцевать лезгинку лёжа. Я быстро подхожу, пинком отшвыриваю обломки пульта подальше.

— Гром, — говорю, — как вы вообще сюда пробрались?

— Через тот же выход. Твои «коллеги» дверь открыли, мы и зашли. Все камеры мира нас, наверное, запечатлели, но что уж теперь.

Словно в ответ снаружи, со стороны автомобильного спуска, доносится нарастающий вой сирен. Да не одной, а нескольких, перекрывающих друг друга. Следом — топот множества ног, и голоса: «Оцепление!», «Взвод, за мной!». Должно быть, спецназ, те самые, что охраняли мэрию.

— Время на исходе, — бросаю я. — Пленных в автобус. Всех пятерых.

У Молота на поясе висит небольшая чёрная сумка, потёртая, на длинном ремне. Срываю, закидываю на плечо — тяжёлая, звякает чем-то металлическим. Потом беру общий рюкзак у служебной двери, кидаю Грому.

Поднимаемся наверх. Все вместе: я, Гром, Краг и пятеро пленных, связанных.

Автобус Скорбенко стоит сразу напротив выхода, с раскрытой дверью. Сам водитель за рулём, дымит сигаретой, высунув руку в окно. Возле него стоят двое в форме. Полиция. Оба с автоматами на ремнях. Что-то втирают Скорбенко, тот разводит руками, мол, не знаю, ничего не знаю.

Сейчас как увидят весь этот дурдом — пленных, Грома с автоматом, Крага. Объяснять замучаемся.

— Это по наши души? — шепчет Гром, поправляя автомат на плече.

«Подмена договора». Беру нить первого полицейского — «я должен проверить этот автобус, я выполняю приказ» — и меняю на «я услышал странный шум за углом, надо срочно идти туда».

Полицейский вздрагивает, поворачивает голову, вслушивается. Трогает второго за локоть:

Второй пожимает плечами, но идёт за ним. Оба сворачивают за угол, и больше мы их не видим.

— Вы чего так долго? Эти двое уже пять минут вопросы задают. Я уж думал, всё.

Гром заталкивает Молота в салон, Краг подхватывает Лысого, Щуплого, Константина и Петровича. Усаживаем пленных на задние сиденья.

Забираюсь в салон последним, падаю на сиденье. Сумку и рюкзак кидаю на соседнее кресло.

Скорбенко трогается и спокойно, по-Скорбенковски, по-ритуальному отъезжает от здания мэрии. В зеркале заднего вида вижу, как полицейские возвращаются на прежнее место и ныряют в дверь на подземную парковку.

— На склад Новикова. К иномирцам. Пусть сами решают, что с этой пятёркой делать.

Гром смотрит в окно на удаляющуюся мэрию, потом на меня.

— Ещё как примут. И за этот приём, если что, у меня совесть чиста.

Сняли нас сегодня, конечно, терабайт наверное на сотню. С разных ракурсов. Белов получит картинку и наверняка добавит пару новых пунктов в мой «послужной список». Но он и так меня ненавидит. Так что, терабайтами больше, терабайтами меньше, какая разница? Если ему понадобится повод для новой облавы, он его всегда найдёт. Хоть за неправильную парковку.

* * *

Возвращаемся в особняк к вечеру. Отвезли на склад Новикова всех, и нашего пленного Серёгу тоже. Иномирцам я шепнул, чтобы не устраивали самосуд: без убийств, без пыток, кормить хотя бы раз в день, давать воду и место где спать. А если захотят казнить, то архиважно спросить сначала у меня. Я пока не готов к роли палача, а совесть у меня и так не сахарная. Один из тамошних крагов скрежетнул каменными зубами — похоже, ожидал другого приказа, — но слово дал.

— Живой, — констатирует она. — Слава тебе, Господи.

В доме тепло — натоплено так, что я сразу начинаю потеть. Стягиваю куртку, Клавдия подхватывает, морщится:

Она вздыхает и уходит в прачечную. Я иду в гостиную, падаю в кресло.

Заходит Петров, садится напротив, похрустывает пальцами.

— Считаю трофеи, — говорит. — Два автомата, три арбалета, пять пистолетов, глушители. Подавитель магии тот, что вы привезли, цел. Ещё нашёл планшет.

Петров протягивает планшет — старенький «Сунгсунг», экран в трещинах, но работает. Я включаю, открывается приглашение ввести пароль. Заблокирован, чего ещё можно было ожидать.

Однако… Моё внимание привлекает фото, установленное в качестве обоев рабочего стола. На снимке трое мужчин. Первого я узнаю сразу. Доктор Марченко. Тот самый руководитель проекта «Переплавка», который хотел превратить меня в подопытного кролика. Лаборатория, саркофаги, сферы, которые он на меня наслал. Здесь на фото он моложе, но бородка всё та же, седая, такие же глубоко посаженные глаза. Стоит справа, руки в карманах лабораторного халата.

Второго я узнаю тоже. Молот. Молодой, без шрамов на лице, ещё без этой жёсткой складки между бровями. Стоит в центре, подался вперёд, будто хочет загородить собой остальных. Уверенный, нагловатый. Не верю своим глазам.

Третий — худой, с острыми чертами, в дорогом пиджаке. Незнакомый.

Снизу прямо на снимок нанесена подпись: «Прометей, 2015. Основатели.»

Я откидываюсь на сиденье, выдыхаю. Петров косится на меня, но молчит.

«Прометей» — организация, которая ставила эксперименты над аномалами, превращала людей в батарейки, создавала артефакты. Которую я считал разгромленной после того, как мы взяли лабораторию. А её основатели — один учёный-фанатик и террорист, которого я только что связал и увёз на суд иномирцам.

Вот так сюрприз. Не сказать, что я офигел — я вообще редко офигеваю, слишком много дерьма видел. Но внутри ёкает. Приятного мало. Значит, «Чистые» — не просто фанатики на подхвате у императора. Они — прямое порождение того самого «Прометея». И их нынешний лидер когда-то стоял у истоков.

А Марченко? Где он сейчас? Тоже где-то здесь, под боком?

— Семейный альбом, — отвечаю. — Очень познавательный. Особенно если учесть, что на одной фотке наш Молот и один старый знакомый, который очень хотел меня препарировать. А вот посмотри сам. Третий. Кто это?

— Ясно. — Я кладу планшет на стол. — Бывшие сотрудники «Прометея». Они верят в императора как спасителя и используют старые разработки. Хотя, что-то мне теперь подсказывает, что ни фига это не старые разработки, а именно эти ребята первыми вышли в Эфириум, к иномирцам, и наладили с ними торговлю, оттуда и подавители магии, детекторы аномалий, артефакты-переводчики… А один из предводителей — бывший коллега Марченко. Фанатик-идеалист.

— Опасный фанатик, — добавляет Гром, заходя в гостиную с кружкой чая.

Следом появляется Клавдия Петровна, приносит на подносе чайник, фарфоровые чашки, блюдце с пирогами — румяные, масло на них блестит.

Я беру пирог, откусываю. Капуста хрустит, тесто тает во рту. Клавдия наливает чай — густой, почти чёрный, с мятой.

Марченко и Молот когда-то работали вместе. Значит, наш Молот — часть старой системы. Но он — максимум боец, но не мозг. А мозг — это тот, кто сидит в тени.

Может, он уже смотрит на нас. А мы даже не знаем, в какую камеру улыбаться.

Глава 15

Этот же славный чай я, наконец, пью, сидя на своей кровати, следующим утром, когда телефон на тумбочке начинает вибрировать так, что аж подпрыгивает. На экране высвечивается «Лена». Принимаю вызов.

— Доброе утро, Артём. — Голос у неё подозрительно бодрый. И слишком правильный, как у диктора на радио. — Ты как?

— Я тоже норм. Звоню, потому что вчера разговаривала с моим контактом в Питере. Воронцов и Новиков всё ещё под домашним арестом, но их роды уже открыто требуют независимого расследования. Ты не в курсе этого?

— Не в курсе. Но их оптимизм радует в любом случае. — Я делаю глоток чая. — Что ещё?

— Ещё император ввёл новые налоги на магические лицензии. Говорят, такие, что аристократы зубами скрипят. Мелкие роды уже начали роптать, крупные пока молчат, но терпение на исходе. Если он так продолжит, через месяц бунтовать начнут даже самые лояльные.

— Это уже интересно. Значит, не только иномирцев и аномалов душат, но и своих за жабры берут. Налоги на магию — это тебе не шутки. Там, где деньги, там и недовольство. А недовольство можно направить.

— В Москве и Питере прошло несколько мелких митингов, но их быстро разогнали. Император усилил охрану административных зданий, а Белов лично курирует «работу с недовольными». Кстати, о Белове… — Она замолкает, но тянет паузу слишком долго, как будто подбирает слова. — Артём, ты в порядке?

— Ну, ты в прошлый раз, когда мы говорили, показался каким-то уставшим. А ещё та история с серой курткой и боем в коллекторе… Я перепутала, извини. Бессонница. Ты не обиделся?

Я моргаю, пролистывая в памяти прошлый разговор. Там было что-то странное про ленту для Ирины. Вот же да, кстати. А сейчас про какую-то куртку и коллектор. Кто-то из нас явно тупит.

— Нет, не обиделся. Просто у меня нет серой куртки.

— Верно, верно. — Она смеётся. — Просто у нас в Питере сейчас такое… сам знаешь. Слушай, мне пора, у меня встреча с одним информатором через час. Ты там береги себя, ладно?

— Береги себя, — отвечаю, но она уже отключилась.

Я смотрю на телефон ещё несколько секунд. Может, у неё бессонница? Или у меня. Или у нас обоих — вон как вчера вымотались. Сон смешался с явью. Бред сивой кобылы, как говорила Клавдия Петровна. А может, надо съездить к ней в конце концов. Если этот тупняк будет продолжаться.

Я допиваю остывший чай, ставлю кружку на тумбочку. Иду умываться. В ванной вода идёт ржавая, приходится минуту спускать, пока не польётся прозрачная. Клавдия Петровна сегодня тоже, видно, расстаралась, запах гречневой каши тянется до второго этажа.

За завтраком, когда я накладываю себе вторую порцию, в дверь особняка стучат. Три удара, негромких, потом пауза и ещё два. Гром отодвигает табурет, встаёт, расстёгивает кобуру на поясе, но не оружие пока не достаёт. Я подхожу к двери, смотрю в глазок.

На крыльце стоит парень. Грязный, в балахоне, который когда-то был тёмно-зелёным, а теперь превратился в нечто серо-бурое, с дырами. Лицо осунувшееся, щетина недельная, глаза ввалились. Он опирается на палку — швабру, перемотанную синей изолентой. Но я узнаю его сразу.

Он поднимает голову, смотрит на меня, и его губы растягиваются в кривую улыбку.

— Артём… — Голос сиплый, как у человека, который неделю не разговаривал. — А я уж думал, вы все там того. В подвале, или в лесу, или…

— Заходи. — Я хватаю его за руку, помогаю перешагнуть порог. Он хромает, переносит вес на швабру. Гром подхватывает его с другой стороны, и мы ведём его в гостиную, усаживаем на диван.

— Так пить или есть? Есть и то, и другое, — Клавдия Петровна уже появляется рядом с кружкой чая. Леонид хватает обеими руками, обжигается, но глотает большими глотками.

— Из Вологды. — Он ставит кружку на колено, греет пальцы. — Точнее, из болота. Порталом туда закинуло. Я летел, потом приложился о сосну, потом ещё об куст, потом в воду.

— Телефон небось утопил? — подаёт голос Гром, стоя у двери.

— Утопил. — Леонид выдыхает. — Три дня шёл до города, на попутках добирался до Москвы.

— Боялся. — Он вертит кружку в руках, смотрит в чай, будто там плавает ответ. — Я ж аномал, мало ли. А вдруг нарвусь на «Чистого»? Но это ладно, я ж ещё и документы там же утопил. Хотя, может и в «Воронке» тогда остались. В общем, решил уж лучше ногами.

Гром хмыкает одобрительно, но тут же хмурится:

— А как нас нашёл? Адрес этого особняка никто по радио не передавал.

— Ночью вот как раз на склад Новикова пришёл. Долго добирался, пешком и на попутках. Иномирцы меня встретили, накормили. Там ещё один пацан был, с даром тепловидения. Короче, они сказали, что вы теперь здесь. И дали адрес.

— Ладно, — я пододвигаюсь ближе. — Рассказывай про остальных.

Леонид допивает чай, ставит кружку на столик, облизывает губы.

— Павел, Катя, Игорь, Наталья, Анна, Марк, Шестаков — все в «серой зоне». Я же не сразу свалился в болото. Мы все тогда сначала провалились в какое-то… странное место. Небо серое, земля серая, воздух трудный. Деревьев, домов, ничего нет, каких-то ориентиров тоже. Павел сказал, ну это он так считает, что там нечто вроде щели между нашим миром и Эфириумом. Назвал «серой зоной».

— Место между мирами? — переспрашиваю я. — Разве есть такое?

— Получается, да, — пожимает плечами Леонид. — Сам не знал, пока не попал. Там время непонятно как идёт, и магия работает так, что… Почти не работает. Павел пытался открыть портал, чтобы вывести всех. Ничего не получалось. Силы кончались быстро, он выдыхался, а толку ноль. Он отдыхал, снова колдовал, но всё по фигу.

— И в какой-то момент, когда он был уже на грани, у него получилось. Открыл разлом — не как обычный, а так, будто кто-то порвал занавеску. Я стоял ближе всего, Павел меня толкнул, я провалился в это болото, а они… они застряли там. Разлом закрылся, я там сутки провёл, ждал, но больше он открыть не смог. Может ему нужна помощь с этой стороны — надо открыть вход туда же, в ту же точку.

Я тут же вспоминаю про способность крагов, они ведь довольно неплохо открывали разломы, если находили «тонкие места». Мы ж и в Эфириум вылезали считай только с их помощью. Я озвучиваю это вслух:

— У крагов есть способность чувствовать тонкие места, где границы между мирами истончаются. Они могут открывать разломы.

— Вот! — Леонид распрямляется, даже швабра падает на пол. — Именно. Нам нужен краг. С новиковскими крагами я не смог объясниться, уж извините. Потом краг пусть найдёт подходящее место. Я как самый незаметный могу хоть через весь город с ним, нас обоих не увидят.

Наш здешний краг уже стоит в дверях, подслушивает. Он заходит в гостиную, садится на пол, чтоб не ломать лишний раз стулья. Слова Леонида он, очевидно, понял через мой же переводчик, который я, кажется, ни разу не снял с тех пор как одел.

— Много мест, — рычит он, — Тонких мест. Выберем одно.

— Этим и займитесь, — говорю иномирцу. — Леонид, сегодня отдохни, приди в себя, завтра с утра выходите. Краг будет щупать, ты — страховать.

* * *

К вечеру следующего дня сижу в библиотеке, листаю старые газеты — ищу упоминания о «Прометее», мало ли что тут у Мещерской завалялось по этой теме — когда слышу топот на лестнице. Леонид влетает в комнату, раскрасневшийся, с сияющими глазами, чуть не спотыкается о ковёр.

— Нашёл! — выдыхает он, опираясь руками на стол. — Краг нашёл точку. Прям здесь. На втором этаже, у хозяйки в спальне.

Я открываю и закрываю рот. Нежданчик, однако. Где-где, но чтобы именно там⁈

Мы поднимаемся. Мещерская стоит у кровати, разбирает бельё, при виде нас замирает с наволочкой в руках.

— Вы бы постучались! — возмущается она. — Я женщина одинокая, у меня сердце слабое.

— Извините, княгиня. — Я вхожу следом за крагом, который уже топчется посреди комнаты. — Краг, показывай.

Краг останавливается у ножки кровати, указывает каменным пальцем в пространство над паркетом.

— Здесь. Тонко. Границы истончены, я чувствую пустоту с той стороны.

— Что значит «тонко»? — Мещерская роняет наволочку на пол, прижимает руки к груди. — Вы мне что тут собираетесь делать?

— Боюсь, что да, — отвечаю. — Чтобы забрать своих людей из серой зоны. Придётся вам на время переселиться.

— Там кровать узкая! Матрас продавлен! И в углу пауки!

— Тогда перетащим вашу кровать, — терпеливо говорю. — Мебель, матрас — всё перенесём. Пауков выгоним.

Мещерская смотрит на меня, потом на кровать, потом на Крага, который уже дышит на витиеватую резьбу из красного дерева.

— Но… Но… Вы же мне тут всю спальню разнесёте! — Она уже не возмущается, а почти плачет. — Мебель антикварная, кровать резная, прадеда ещё! Обои итальянские, венецианская штукатурка!

— Перенесём аккуратно, — я берусь за спинку кровати. — Гром, помоги.

Кровать перетаскиваем всем миром. Гром за левый угол, я за правый, Леонид подталкивает сзади. Краг пытается взять на себя основную тяжесть, но застревает в дверном проёме плечами, и Мещерская, забыв про свою нервную систему, бросается ему в спину с полотенцем:

Краг кряхтит, разворачивается боком, и косяк остаётся цел — чудом.

К вечеру спальня пустеет. Посередине комнаты, на том самом месте, где стояла кровать, краг расстилает циновку — её дала экономка из чулана Он садится на неё, скрещивает ноги, закрывает глаза.

— Нужно время, — бубнит он. — Энергию копить.

Мещерская ночует в гостевой. Я, сидя с крагом в её комнате, слышу, как она ворчит, когда проходит мимо дверей:

— Подушки жёсткие… одеяло тонкое… и сквозит из окна…

Потом как будто спохватывается, возвращается, открывает к нам дверь и смотрит на меня.

— Артём Андреич, — говорит княгиня тихо, — вы не спите ещё?

— Вы не хотели бы… — она запинается, поправляет воротник халата, — в гостевой сейчас моя кровать, она широкая, а я одна замерзаю. А вы, я знаю, спите иногда даже в библиотеке, а у вас там ноги свисают.

— Княгиня, я ценю вашу заботу. Но мне нужно быть здесь, чтобы контролировать портал.

Она краснеет — ярко, даже в полумраке видно — и быстро уходит, оставив дверь приоткрытой. Спустя минуту я слышу, как она шепчет экономке где-то неподалёку:

— Представляешь? Он отказал. А я ему — половину кровати, как родному.

— А может, ваше сиятельство, этот постоялец вам не только спальню разнесёт, но и сердечко…

— Ах, типун тебе на язык! — возмущается Мещерская, и я слышу, как звонко шлёпает её ладонь — пощёчину что ли дала? — Ещё только слово!

На третий день дежурства краг неожиданно открывает глаза и сообщает:

— Я чувствую — с той стороны кто-то тоже пытается открыть проход. Не сильно, еле-еле. Но его магия делает пространство… Податливее. Нажимает с той стороны. Когда я начну раскрывать разлом, его встречное усилие поможет

— Не знаю. — Краг тяжело дышит, на каменном лбу выступают капельки — не то пот, не то конденсат. — Я не вижу и не слышу его. Это ведь может быть и Эфириум.

— Завтра. Или послезавтра. Энергия накапливается.

* * *

Следующим утром Скорбенко находит меня на крыльце — я тупо пью кофе на свежем воздухе и никого не трогаю, но когда я был кому-нибудь не нужен каждую секунду?

— Артём Андреич, — говорит он, вертя в руках гаечный ключ, — стартер у автобуса того-этого, кончился. Завожусь через раз, а морозы ударят — вообще хана будет.

— И продукты кончаются, — встревает Клавдия Петровна, выходя из двери с длинным списком. — Гречка, тушёнка, соль, чай, лук, картошка, масло, мука, я всё выписала.

— Сделаем. — Я допиваю кофе, сплёскиваю гущу на землю. — Гром, Леонид, собирайтесь. Прокатимся.

Мещерская подходит ко мне в домашнем халате. Смотрит на меня, на Грома, на Леонида, потом на Скорбенко, который всё ещё вертит гаечный ключ.

— Вижу, собрались, — говорит княгиня с усмешкой. — По своим… важным делам. А на чём ехать-то думаете? Автобус, как я вижу, в отпуске.

— Своим ходом, — небрежно машу рукой. — Такси, транспорт, проблем нет.

Она качает головой, достаёт из кармана халата ключи на кольце с брелоком в виде засохшего кактуса.

— Вот, берите. В гараже. — Протягивает мне ключи, но не отпускает, держит за край кольца. — Только не разбейте. Это последнее, что от мужа осталось.

Честно говоря, поражён. Княгиня доверяет нам последнее, что у неё есть от прошлой жизни. Как-то это… неловко, ей богу.

— Елена, это слишком. Мы как-нибудь на попутках, или Скорбенко починит автобус…

— Артём, — перебивает она. — Вы мне не чужой человек. Я понимаю, что вы не просите. Но я предлагаю. И буду очень признательна, если вы не откажете. Муж всегда говорил, что машина должна ездить, а не стоять в гараже. А мне… — она чуть заметно пожимает плечом, — мне приятно думать, что она приносит пользу.

И говорит ведь с какой-то усталой добротой напополам с упрямством. Не поспоришь, не обидев.

Медленно протягиваю руку, беру ключи. Наши пальцы соприкасаются. Кланяюсь — коротко, в знак уважения.

Заходим в гараж. Он пристроен сбоку от особняка, просторный, на две машины, но вторая половина завалена коробками и старой мебелью. Посередине, под серой накидкой, угадывается силуэт. Гром сдёргивает накидку — под ней серебристый «Мерс» S-класса, в идеальном с виду состоянии. Лакированное дерево на панели, кожа цвета топлёного молока.

Но пыли снаружи, наверное, сантиметр. Провожу пальцем по крылу, оставляю полосу. Мещерская, похоже, не открывала гараж с тех пор, как не стало рядом с нею мужа.

Я бы на её месте поостерегся вот так раздавать ключи. Компания у нас ещё та: каменный краг, который дверные проёмы расширяет плечами, Гром, который не расстаётся с автоматом, и я — любитель импровизировать.

Открываю водительскую дверь. В салоне пахнет кожей, мятной жвачкой и чем-то ещё — то ли духами, то ли шампунем для ковров. Краг занимает заднее сиденье целиком, Леонид втискивается рядом с ним, фактически сидя на подлокотнике. Гром пристёгивается на переднем.

Я завожу двигатель. «Мерс» оживает с полуоборота — этакое урчание сытого зверя. Восемь цилиндров, мать их, поют ровно, без намёка на старческие болезни. Гром одобрительно ударяет кулаком по ладони.

Ворота гаража начинают подниматься. Выкатываемся, на крыльце особняка стоит Мещерская, укутанная в шаль, в руке маленький пульт. Машет мне, я машу в ответ.

Выезжаем из переулка, через пару поворотов выбираемся на проспект. Улицы украшены к празднику — гирлянды свисают с фонарных столбов, плакаты с императором смотрят с фасадов домов. На одном плакате крупными буквами: «Великий день единства!», на другом: «Чудо, которого вы ждали!».

На перекрёстке Оружейного и первой Тверской-Ямской встаём — пробка. Высовываюсь в окно и понимаю, что это не пробка, а перекрытие.

— Всё, господа, приехали! — мрачно заключает Скорбенко. — Дальше — только, если научимся летать.

Машины не движутся от слова совсем. Выхожу из «Мерса», далее иду пешком до перекрёстка, где мы намеревались свернуть. Батюшки, да тут парад! Слева направо маршируют колонны военных. Да необычных — в руках у них жезлы с синими наконечниками. По команде офицера они поднимают руки вверх.

Из наконечников жезлов вырываются огненные шары — оранжевые, алые, золотистые, они взмывают в небо и там, кружась, складываются в буквы: сначала «Россия», потом «Империя», потом слово «Единство». Зрители на тротуарах хлопают. Пожилая женщина в пуховом платке утирает слезу.

— Красиво, — равнодушно говорит Леонид, ковыряя под ногтем.

— Если не знать, что за этим стоит, — замечаю я.

Полчаса примерно ожидаем окончания этой вакханалии, затем, наконец, движение восстанавливается. По Первой Тверской-Ямской едем в окружении плакатов, и так доезжаем до новой пробки. Но эта хотя бы движется. Вскоре вижу причину — на небольшой площади у торгового центра толпа. Человек пятьдесят, в основном мужчины в дорогих пальто, женщины в мехах и норковых шапках. Держат перед собой и над собой транспаранты, но уже совсем иного характера: «Долой поборы!», «Своё — себе!», «Свободу Воронцову и Новикову!».

— Митинг, — констатирует Гром. — Аристократы.

Пожилой мужчина с густыми седыми бровями кричит в мегафон:

— Император облагает нас налогами на артефактные лицензии! Наши роды кормят его армию, а взамен получают унижения и аресты!

Гром вдруг открывает дверь, выставляет ствол автомата, смотрит не на толпу, а куда-то чуть в сторону. Палец уже лежит на спусковом крючке, сейчас выстрелит.

Глава 16

— Патруль, — говорит он. — Трое. При оружии. Сейчас начнут разгонять.

Я вижу: двое в форме УНМА и третий в штатском с амулетом на шее пробираются сквозь толпу, раздвигая людей прикладами.

— Я подумал, может, припугнём? — Гром передёргивает затвор. — Пару раз стрельну в воздух — разбегутся и забудут дорогу сюда.

— Закрой дверь и убери оружие, — хватаю его за плечо и заталкиваю обратно. — Мы не «Чистые», чтобы стрелять в толпе. И патрульные — не наша цель. Наша цель — стартер.

Гром хмурится, но дверь закрывает. Кто-то из митингующих замечает нас, показывает большой палец вверх. Я нажимаю на газ, и увожу княжий «Мерс» дальше.

По навигатору находим рынок. Паркую машину на отдельной парковке. Скорбенко, сидящий на заднем сиденье, кряхтит:

— Я тут подожду. Ноге сегодня не до прогулок.

Идём без него. Рынок крытый, видавший ещё, наверное, старую Москву. Запахи лука и разделанных туш, продавцы в телогрейках, бабки с тележками и авоськами, очереди и давка у прилавков — всё строго по классике.

В списке от Клавдии Петровны, оказывается, даже написано, что и у кого конкретно надо взять. Картошку у тётки с родимым пятном на щеке, лук у деда в очках, гречку у молодого парня в фартуке — туда и отправляю Грома с Леонидом, а сам встаю в очередь за мясом.

Очередь к мясному лотку движется медленно, как похоронная процессия, но я из «Ритуала», мне не привыкать. Продавщица — женщина с лицом, изрезанным морщинами, как потрескавшаяся земля в засуху, с прищуром, который, кажется, помнит всё — и талоны на колбасу, и дефицит, и перестройку, и, возможно, год изобретения этих холодильников — взвешивает каждому с таким видом, будто мы собираемся украсть у неё гирю или хотя бы облапошить её на сдаче.

— Три кило вырезки, — говорю, когда подходит моя очередь.

— Нет вырезки, — отрезает она, даже не поднимая глаз. — Есть лопатка.

— Вырезку ещё утром забрали. Какой-то оптовик, то ли в ресторан, то ли в столовую при мэрии. Берите лопатку. Или грудинку, если не боитесь жира.

Продавщица равнодушно тычет пальцем в розоватый кусок с прожилками жира:

Я молча тянусь за деньгами. Гром, который уже вернулся и стоит рядом с сеткой картошки, вдруг подаётся вперёд, опирается локтем на прилавок и улыбается продавщице.

— Мадам, — говорит он вкрадчиво, — четыре тыщи за лопатку — это вы, конечно, цену на глаз берёте, а не на вес. Давайте по-честному? Скиньте хоть пятьсот рублей. А я нашему командиру потом скажу, что мясо здесь лучшее во всей Москве. И он будет брать только у вас.

Продавщица поднимает голову, смотрит на него тяжёлым, усталым взглядом. Нити её на секунду вспыхивают жёлтым — то ли раздражение, то ли любопытство.

— У тебя командир, вижу, не промах, — бормочет она. — Ладно. Три пятьсот.

— А если я скажу, что у вас руки золотые и глаз алмазный? — не сдаётся Гром. — И что вы тут, наверное, единственная, кто ещё помнит, как мясо без антибиотиков пахнет?

Продавщица молча перекладывает мясо на весы. Затем заворачивает в крафт, перевязывает бечёвкой — на бантик, ёлки-палки!

— Ну ты дал! — говорю Грому на выходе. — И у меня в команде такие таланты, оказывается, всё это время?

— А то, — он перехватывает картошку. — Я с женщинами любого возраста нахожу общий язык. Особенно когда речь о скидке.

— С женщинами и без тебя справимся, — усмехаюсь я. — А тебя, как настоящего дипломата, на переговоры с императором впору отправлять. Этот, правда, точно скидку не даст.

Автомагазин, в который мы добирались за стартёром, разместился на окраине. Железный такой ангар с вывеской «Автозапчасти для спецтехники. Оптом и в розницу». Внутри пахнет резиной, мазутом и дешёвым растворимым кофе от кофейного аппарата.

Продавец — мужик с усиками, в оранжевом жилете поверх свитера. Нити его цвета болотной тины — он напряжён, насторожен, будто готов придраться к любому слову, стоит только начать разговор.

— Стартер на «ПАЗ-32053–80», будьте добры, — просит Скорбенко.

Продавец окидывает нашего водителя взглядом. Переводит взгляд на меня, далее на Грома, далее на Леонида, который, типа ниндзя, вертит в руках швабру, прислонившись к стеллажу.

— Лицензия есть? — спрашивает продавец, не двигаясь с места.

— Какая лицензия? — Гром повышает голос, подходит к стойке, и продавец невольно отступает на полшага.

— Приказ — Продавец складывает руки на груди. — Все похоронные службы проверять. Много подпольных возят контрабанду в гробах.

— У нас не похоронная служба, у нас частный извоз, — вру я, не моргнув глазом. — Автобус для групп туристов.

— А, — продавец будто бы соглашается с этим, но явно не расслабляется. — Тогда нужна лицензия на туристическую деятельность.

— Мы её забыли, — вздыхаю я. — Но нам очень нужен стартер. И масло. И фильтры.

Он качает головой, открывает рот, чтобы сказать очередное «нет», но я уже делаю вдох, фокусируюсь на его нитях. Меняю его внутреннее обязательство «следовать приказу хозяина» на «сделать большую скидку этим ребятам, потому что они выглядят надёжными».

Нити продавца дёргаются, меняют цвет с болотного на золотистый. Его глаза стекленеют на секунду, потом фокусируются на мне, но в них уже нет прежней враждебности.

— Знаете, — говорит он другим тоном, почти дружелюбным, выкладывая товары перед нами. — возьмите стартер. И масло. И фильтры. И скидку вам — девяносто процентов. — Он щёлкает кассовым аппаратом, выбивает чек. — Только никому не говорите.

— Это магия или удача? — спрашивает он вполголоса.

— И то, и другое, — отвечаю я, подхватывая стартер с витрины.

Девяносто процентов, однако ж! Я, конечно, умею договариваться, но до такого ещё не доходил. Следующим шагом он, наверное, доплатит нам, чтобы мы взяли ещё и аккумулятор.

Продавец провожает нас до дверей, чешет затылок, потом возвращается за прилавок, садится на табурет и смотрит на чек, будто не веря своим глазам.

Выезжаем на трассу — Скорбенко попросил заехать заодно на некую заправку, на которой, по его словам, самый лучший бензин для его автобуса во всей Москве. Я веду, он указывает нужные повороты. В итоге приезжаем в какое-то глухое место, чуть за МКАДом, заправка откровенно на отшибе, но ещё не доезжая до неё на обочине видим перевёрнутый фургон. Белый «Форд Транзит» лежит на боку, передняя часть вмята в бетонный отбойник, из-под капота валит пар. На двери надпись: «УНМА. Конфискат».

Останавливаемся рядом, выходим. Скорбенко снова остаётся в машине.

Подходим ближе, из фургона слышу стоны, вероятно, водитель. Живой. Похоже, происшествие случилось только что — из-под капота ещё вьётся пар.

Заглядываю в разбитое окно. За рулём парень, лет тридцати, лоб рассечён, лицо залито кровью. Левая рука зажата между рулём и приборной панелью.

— Спокойно, — отвечаю. Поворачиваюсь к нашим. — Гром, вытаскивай.

Гром подходит, дёргает дверь — заклинило. Дёргает сильнее — ноль. Кряхтит:

Через полминуты он возвращается с толстым гнутым ломом. Засовывает в щель между дверью и стойкой, наваливается всем весом. Металл трещит, дверь поддаётся, но не открывается до конца.

Я хватаюсь за край двери, тяну на себя вместе с Громом. Ещё рывок — дверь с хрустом откидывается.

Мимо пролетают две легковушки — одна сигналит, но не тормозит. За ними фура, вроде сбавляет скорость, водитель смотрит на разбитый фургон, качает головой и жмёт на газ — есть, видно, дела поважнее.

Гром лезет внутрь. В кабине орёт парень, но через несколько секунд оба уже на снегу. Рука у пострадавшего сломана — предплечье под углом, лоб рассечён, лицо залито кровью.

Бывший спецназовец Волковой, быстро осматривает повреждения.

— Скорая нужна, — говорю я, доставая телефон. — Перелом, голова…

Набираю «112», коротко объясняю место и состояние. Диспетчер обещает двадцать минут. Кладу трубку, поворачиваюсь к нему:

— Зафиксируй руку, как есть. Не тяни. А лоб просто промокни, до врачей шибко не самодеятельничай.

Он раскрывает аптечку, достаёт бинты и шину.

— «Газель» подрезала, — хрипит парень. — Уходил от неё, вылетел на встречку, потом крутанул руль… В отбойник. А она уехала. Даже не остановилась.

— Понятно, — говорю я. Типичный мудак. Вот, кто обычно не останавливается. — Крепись, «скорая» приедет — нормально всё будет.

Пока Гром возится с фиксацией, Леонид уже у задних дверей фургона. Внутри — пять деревянных ящиков с пломбами. На каждом маркировка: «Детектор аномалий тип-3», «Подавитель МГ-2», ещё какие-то названия с индексами. Между ящиками — три мешка. Я проверяю один — гречка! Вот это уже настоящий клад! Второй мешок ещё круче — тушёнка, свинина, банки по полкило. Третий чуток выбивается — детские игрушки: плюшевые зайцы, пластиковые солдатики, куклы.

— Конфискат у населения, — заключает Гром, когда заканчивает с перевязкой и подходит к нам. — Отбирают за долги, за подозрительные контакты с иномирцами. А сами потом…

Парень на снегу стонет, косит на нас волчьим взглядом.

— Вы не трогайте… — шепчет он. — Начальство…

— Твоё начальство давно у Белова в кармане, — бросаю я. — Представь, что груз украли неизвестные.

Я искоса смотрю на него — лицо в крови, рука сломана, а он ещё боится за какой-то конфискат. За ящики, которые везёт непонятно кому. Жалко его, конечно, но сейчас главное — чтобы скорая приехала и он не околел на морозе.

Леонид залезает в фургон, через секунду его голос:

— Есть. На каждом снизу прилеплены, маленькие чёрные коробки. — Он вылезает с горстью пластиковых квадратов. — Я их сорвал.

— Прячь их в… — приказываю я и озираюсь в поисках места. — Дать хоть в мусорку.

Сзади слышится вой сирен. Со стороны трассы, из-за поворота, уже видны синие-красные маячки. ДПС, едут на аварию.

— Уже не успеем, — я разминаю кисти рук, ибо не исключено, что намечается веселье. — Леонид, твоя очередь. Сделай нас незаметными.

— Поле на всех — на несколько минут. Работает, если никто не моргнёт в тот момент, когда я настраиваю частоту. Но моргать никто не будет, договорились?

Леонид закрывает глаза, вытягивает руки вперёд, шевелит пальцами, будто настраивает невидимый приёмник. Воздух вокруг нас начинает слегка дрожать.

— Готово, — шепчет он. — Идите за мной, не отрывайтесь.

Полицейская «Lada» уже въезжает на съезд. Мы группой идём к кювету. Леонид впереди, руки вытянул, балансирует, будто по канату.

— Следы, — сразу говорит один из них, фонариком высвечивая аккурат мои ботинки. — Чьи-то.

Я замираю. Леонид делает страшные глаза и едва заметно качает головой — мол, не дёргайся. Патрульный наклоняется, смотрит на мои ноги, потом переводит луч в сторону.

— Хорош умного из себя строить, следопыт, — одёргивает его второй. — Пошли, обойдём фургон.

Они проходят в двух шагах от нас. Один задевает плечом Грома, но даже не останавливается.

— Слышь, — снова говорит второй, — а тебе не кажется, что тут какой-то странный запах? Прям как от того деда на заправке, который пьёт одеколон…

— У тебя везде запахи, — отвечает первый. — Шёл бы ты в парфюмеры. Или в кинологическую, с собаками на пару бы там нюхали.

Патрульные скрываются за фургоном. Гром хватает Леонида за плечо, шепчет:

Парень со сломанной рукой, который всё это время сидел на снегу, пытается отвернуться и чихает. Громко так, от души. Из-за фургона выглядывает сотрудник.

Они смотрят в нашу сторону. Луч фонарика шарит по кювету. Леонид закрывает глаза и начинает мелко трясти головой.

— Уйдите, валите прочь, — шепчет он. — Сейчас… сейчас…

У второго патрульного вдруг глаза округляются. Он смотрит прямо на меня — нет, сквозь меня. Потом трёт лицо рукавом.

В этот момент из «Лады» раздаётся треск рации: «Внимание, всем постам. На 43-м километре столкновение трёх фур, есть пострадавшие. Проезд заблокирован. Требуется помощь».

— Бросай это, — командует старший. — Пострадавшие.

— Водитель пешком ушёл, пусть потом оформляют. Давай, живо.

Они запрыгивают в машину, разворачиваются с визгом и улетают, мигая маячком.

Леонид выдыхает, оседает на снег. Поле схлопывается — воздух перестаёт дрожать, нас снова видно. Водитель фургона, который всё это время сидел на снегу, боясь пошевелиться, моргает, оглядывается.

— Фокусы, — бросаю коротко. — Посиди теперь, не дёргайся. Вот теперь грузимся и валим.

Гром уже тащит тушёнку к «Мерседесу». Скорбенко вылезает, открывает багажник, молча принимает.

— Хоть бы раз без приключений, — бурчит он. — Но с вами, Артём Андреич, не соскучишься. Я это уже окончательно понял.

Парень хочет возразить, смотрит на нас затравленно.

— Если спросят, — говорю ему, — ты никого не видел. И куда делся груз, тоже не видел. Понял?

Мы грузим ящики, и через минуту по газам. Парень остаётся возле своей машины, прижимая к груди зафиксированную руку.

Через час мы в особняке. Клавдия Петровна при виде мешков с гречкой всплёскивает руками, роняет половник.

— Господи, — охает она. — Целый мешок! Да это ж на полгода! И тушёнка! Настоящая!

— На дороге, — Клавдия Петровна смотрит на него подозрительно, но потом переводит взгляд на игрушки — плюшевый заяц с оторванным ухом — и смягчается. — В церковь отнесу, сиротам.

Скорбенко, довольный покупкой, уходит чинить автобус. Петров разбирает артефакты на столе в гостиной, раскладывает их, нумерует в блокноте.

— Три детектора, два подавителя, один генератор поля, — бубнит он. — С этим арсеналом мы могли бы…

— Потом, — обрываю я. — Как там портал у Крага?

Поднимаюсь, Краг сидит в спальне княгини на циновке. Сажусь рядом на пуфик.

— Почти готов, — гудит он, не открывая глаз. — Энергия копится. Завтра утром попробую ещё раз.

Он дышит тяжело, будто километр протащил гружёный «КамАЗ». Пальцы рук сложены в знак — большой и указательный смыкаются в кольцо, остальные растопырены.

— Выглядит как йога, — замечаю я. — Кундалини там, чакры…

— Не мешай, — рявкает Краг, звук напоминает камнепад в карьере. — Ты меня сбиваешь. Портал откроется там, где я скажу. Не волнуйся.

— Я вообще не волнуюсь, — отмахиваюсь я. — Просто уточняю.

Он снова закрывает глаза. Нити вокруг него становятся чуть ярче — золотистые разряды пробегают от плеч к пальцам, собираются в ладонях, перетекают в циновку, а от неё — в пол. Видимо, так он и накапливает энергию: через землю, камень.

— Нужно больше времени, больше энергии, — бухтит он. — Не беспокой меня. Тогда будет портал.

— Да, бро, только бы у тебя получилось. — Встаю, пуфик облегчённо вздыхает.

Вечером стою у окна в библиотеке, смотрю на снегопад. И тут: Дзынь! Сообщение от Лены.

Смотрю на экран. Кого я пытаюсь обмануть, себя? Опять ведь хрень какая-то. Во-первых не звонит, а пишет. Но ладно, может неудобно сейчас. Но даже сам текст смс словно чужой — Лена обычно добавит шутку, смайлик, а тут сухо, как рапорт. Телефон могли забрать. Тогда кто сейчас там, на том конце? И что с ней? Набираю её номер. Гудки. Долгие гудки. Никто не берёт.

Глава 17

Вечером мы сидим в гостиной Мещерской, Сама княгиня устроилась в кресле с вязанием, и я этому премного удивлён. Всегда полагал, что особы её статуса проводят время исключительно в холении и лелеянии собственной персоны, политических интригах и светском трёпе, а тут, надо же, действительно вяжет, крючок мелькает в пальцах, из-под него выползает нечто серое, предположительно шарф — и поглядывает на экран плазмы.

Гром тоже здесь, тоже смотрит на экран, с выражением человека, который ждёт, когда начнётся футбол, а показывают оперу. Леонид устроился на полу, скрестив ноги, и точит нож — непонятно зачем, но процесс как будто бы его успокаивает.

— Переключи на «Культуру», — просит Мещерская, не отрываясь от вязания. — Там сегодня передача про фарфор.

— Нельзя, княгиня, — отвечаю я. — Сейчас будет речь императора.

— Ох уж этот император, — вздыхает она. — То налоги, то парады. Мой покойный муж, царствие небесное, говорил: «Леночка, не лезь в политику, она тебя сожрёт».

— Да, жаль, сердце слабое. — Она откладывает вязание, поправляет плед на коленях. — На охоте, представляете, подстрелил кабана, обрадовался этому, а сердце не выдержало.

— Соболезную, — говорю я, а на экране уже появляется заставка — герб империи, золотой двуглавый орёл.

Голос диктора — приторно-торжественный, вещает:

— Граждане Российской Империи! Господа и дамы! К вам обращается его императорское величество Алексей Второй.

Мещерская выпрямляется, поправляет воротник халата. Гром перехватывает автомат поудобнее, будто собирается стрелять в телевизор.

На экране — тронный зал. Император сидит в кресле, похожем на тот, что продают в «Идее» за сорок тысяч — красное дерево, бархат, резные подлокотники, — но наверняка он стоит как годовой бюджет небольшой губернии. Алексей Второй одет в мундир с золотыми эполетами, на груди ордена, на лице — улыбка.

— Дорогие подданные, — начинает он, и голос у него низкий, масляный, с лёгкой хрипотцой, которая должна вызывать доверие. — Обращаюсь к вам в преддверии великого события.

— Слышали уже, — бормочет Леонид, но я шикаю на него.

— Через семь дней, — продолжает император, и камера берёт крупный план, показывая его гладко выбритое лицо и ямочку на подбородке, — на Красной площади состоится «Великий день единства». Грандиозное шоу, в котором мы продемонстрируем мощь нашей империи, величие нашей магии и чудеса, которые стали доступны нам благодаря единству всех рас и народов.

Н-да, улыбка-то улыбкой, но что-то во всей этой картинке не то… Во взгляде, в том, как он чуть склоняет голову, как пальцы левой руки барабанят по подлокотнику. Что-то механическое, отрепетированное. Словно он не живой человек, а очень дорогая кукла, которую завели говорить пафосные речи.

— Ну и цирк обещают, — хмыкает Гром. — С оркестром, поди, и шариками.

— Ага, — киваю я. Поворачиваюсь к Мещерской. — Княгиня, вы, случаем, не маг? Может, вас тоже в главные звёзды программы затесали? Фейерверк из сердечек и розовый туман — публика бы обалдела.

Мещерская на секунду замирает, потом невозмутимо продолжает вязать.

— Увы, я не одарена. Муж был магом, седьмого уровня.

— Повезло, — бросаю я, потом понимаю, как это прозвучало, и добавляю: — В смысле, не придётся стоять в очередях на проверку лояльности.

— Ах, Артём Андреич, — сухо замечает она, — вы мастер неожиданных комплиментов.

Телевизор выключаю. Через минуту Скорбенко приносит чай — он сегодня за самоварщика, потому что Клавдия Петровна ушла в церковь ставить свечки за грехи наши тяжкие.

На похвалу княгини я ответить не успеваю, потому что снаружи, со стороны ворот, слышен звук мотора — кто-то явно припарковался.

Я быстро поднимаюсь на второй этаж, чтобы было видно, смотрю в окно. На улице, прямо у калитки, стоит чёрная «Газель» с тонированными стёклами. На дверце — эмблема УНМА.

— Да, пожалуй, на всякий случай скройся, — рекомендую я. — Иномирцев в подвал, живо. Чтоб сидели тихо и не дышали.

— Я — Дмитрий Петрович Связев, маг-аналитик третьего уровня, заехал к княгине по делам. — Я поправляю воротник, провожу рукой по волосам.

В дверь звонят. Не стучат, а именно звонят — длинный, требовательный сигнал, от которого Мещерская вздрагивает и роняет клубок.

— Открываю, — говорю и иду к двери, а сам думаю — автобус наш ритуальный теперь хорошенько приметят. Надо с этим что-то сделать.

На крыльце — четверо. Все в чёрной униформе, с браслетами-детекторами на запястьях — такие же я видел у «Чистых». У двоих — артефактные жезлы с синими наконечниками, у третьего — планшет, у четвёртого, который, судя по позе, командир — ничего, кроме кобуры на поясе и тёмно-фиолетового отсвета в нитях как у «Беловцев». Не такой интенсивный, не такой глубокий, но того же спектра. Он точно из «этих».

— Добрый вечер, — говорю с порога. В тот же момент подходит Мещерская. — По какому вопросу?

— УНМА, — чеканит командир — молодой, лет двадцати пяти, с квадратной челюстью и бегающими глазами. — Поступил сигнал об утечке магии в этом районе. Требуется провести проверку.

— Дальний родственник княгини. Перевозим для отпевания. Всё по закону.

— Да, — княгиня печально вздыхает. — Троюродный дядя. В морге очереди, пришлось забрать самим.

Боец с планшетом записывает что-то, я перевожу тему обратно:

— Утечка? — переспрашиваю, делая лицо максимально удивлённым. — Здесь? Извините, но у нас всё спокойно.

— Нам нужно зайти, — он делает шаг вперёд, я не отступаю.

— Молодой человек, — встревает княгиня. — Я княгиня Мещерская, моя семья вписана в Бархатную книгу. Здесь не может быть никакой утечки.

— Простите, княгиня, — командир кивает, но уважения в его нитях нет, один серый формализм. — Но приказ императора.

Он отодвигает меня плечом — аккуратно, но настойчиво — и заходит в холл. Трое остальных следуют за ним.

Мещерская хочет возразить, но я ловлю её взгляд и качаю головой, мол, не надо.

— Осмотрите, пожалуйста, — говорю официальным тоном. — Но прошу не нарушать обстановку.

Они расходятся. Двое идут на кухню, третий с планшетом задерживается в гостиной — водит браслетом по стенам, слушает, как пищит детектор. Командир стоит в центре холла, оглядывается, и его нити пульсируют — он ищет что-то конкретное.

— Понимаете, здесь действительно никого постороннего. Кроме меня и прислуги.

— А вы вообще кто такой? — Он смотрит на меня в упор, будто только заметил. Я вспоминаю плакаты со своей физиономией в Воскресенске. В Москве, кстати, до сих пор таких не видел. Но кто знает, нет ли там у них в базе под рукой ориентировок на меня.

— Дмитрий Петрович Связев, маг-аналитик, третьего уровня. — Я достаю паспорт и лицензию, протягиваю. — Нахожусь по вопросам княгини.

Он изучает документы, листает страницы. Его нити на секунду становятся оранжевыми — сомнение. Потом возвращается к серому.

— Аналитика социальных связей, — читает вслух. — Редкая вещь.

— Холл чисто, — добавляет тот, что с планшетом.

Третий спускается из библиотеки — браслет пищит, но не слишком интенсивно.

— Детектор показал фон, — докладывает он. — Скорее всего, от какого-нибудь старого артефакта. Для особняка этого возраста и всех его фамильных реликвий — норма.

Я подхожу к нему вплотную, почти касаясь плечом.

— Слушайте, — говорю доверительным шёпотом. — Ваш приказ — проверить особняк по сигналу. Но сигнал может быть ложным. Может, кто-то из начальства проверяет, как быстро вы приедете? Или просто лишнюю работу подкинул. А вы тут с княгиней ссориться будете — себе дороже. Не смущает вас это?

— Меня смущает, — говорит командир, и его нити на секунду вспыхивают алым — раздражение. — Но приказ есть приказ.

— А если я скажу, что у вас в приказе есть второй пункт? — Я смотрю на его нити, ищу ту самую связь, ту цепочку, которая привела его сюда. И нахожу.

«Подмена договора». Меняю его основное обязательство «обыскать и доложить о нарушениях» на «проверить формально и уехать, составив акт об отсутствии».

Его нити вздрагивают, меняют цвет — сначала на жёлтый, потом на серый.

— Знаете, — говорит он уже другим тоном, — действительно, сигнал может быть ложным. — Поворачивается к бойцам: — Всё чисто. Составляйте акт, уходим.

— Не надо. — Командир машет рукой. — Фоновое излучение в норме.

Третий боец, тот, который поднимался в библиотеку, выходит из гостиной и проходит мимо двери в подвал — и в этот момент дверь приоткрывается.

Я вижу, как из щели какого-то хрена выглядывает краг. Его каменная морда, с тускло светящимися глазами, появляется в полутьме, и боец замирает, вскидывает жезл.

— Там чужак! — кричит он, и его нити вспыхивают алым.

Бойцы активируют жезлы. Синие наконечники вспыхивают, разряд энергии вот-вот сорвётся с первого.

«Разрыв связей» работает мгновенно — я хватаю нить между бойцом и его жезлом, между его намерением и действием, и рву. Он вздрагивает, жезл гаснет, боец смотрит на него с недоумением.

— Там… — он машет в сторону подвала, но в его голосе уже не та уверенность.

Из-за угла выходит Гром в бронежилете, с автоматом, палец на спуске.

— Спокойно, — говорю я, поднимая руки. — Спокойно, господа.

Командир смотрит на дверь подвала, на меня, на Грома.

— У вас вооружённая охрана? — спрашивает он.

— Княгиня — одинокая женщина, — отвечаю я. — В районе участились кражи.

— Старые вещи. И сломанный тренажёр. Ничего интересного.

Я делаю шаг к командиру и второй раз запускаю «Подмену». Каждому из четверых, по очереди. Меняю их установку «обнаружено нечто подозрительное» на «не видел ничего подозрительного».

Нити дёргаются, пульсируют, равно как и мир у меня перед глазами — несмотря на степень прокачки навыка, нагрузка ощущается.

Командир моргает, сам вовсю трёт глаза. Боец с жезлом оглядывается, как будто с опаской, и опускает оружие.

Они выходят на крыльцо, садятся в «Газель». Двигатель рычит, машина уезжает, будто её тут и не было.

Я закрываю дверь на замок, накидываю цепочку.

— Кто хотел выдохнуть — выдохнуть можно, — говорю всем.

Мещерская, стоявшая всё это время у стены, шепчет:

— Чуть не арестовали, — заканчивает Гром, убирая автомат. — А кое-кого даже чуть не прикончили. Но не арестовали и не прикончили.

— Вот, что дар животворящий делает, — вставляет с усмешкой Леонид.

— Это была разведка, — произношу я. — Они пришли проверить, есть ли у не очень лояльной княгини что-то подозрительное. И если бы сейчас нашли — приехали бы с ордером на обыск, с подкреплением, с бронёй.

Краг вылезает из подвала, чешет затылок — каменные пальцы скребут по каменному черепу с металлическим звуком.

— Простите, — басит он, — я думал, они уходят. Только глянуть хотел.

— В следующий раз — не думай, просто выполняй, — отвечаю строго.

Мы идём в гостиную. Чаёк на столе остыл. Клавдия Петровна возвращается из церкви и заново греет самовар, поглядывая на нас с укоризной.

Мещерская возвращается к вязанию, но перед тем долго и пристально смотрит на меня.

— Артём Андреич, — говорит она, — вы сегодня спасли мой дом. И мою, наверное, жизнь.

— Работа у меня такая, — отвечаю штампованной фразой.

— Работа, — она вздыхает, поднимается, подходит к шкафу, достаёт бутылку коньяка — старую, в пыли, с длинной горловиной. — Выпьем по маленькой?

— А зря. — Она наливает себе рюмку, залпом опрокидывает, морщится. — Муж учил: после таких событий — обязательно.

Она ставит рюмку, пересаживается ко мне, практически вплотную. Пахнет от неё розами и коньяком.

— Господин Посредник, — шепчет она, наклоняясь ко мне, — когда тот солдат закричал «чужак», я подумала — всё. Хана. А вы — раз, и их командир как дёрнулся, будто забыл, зачем пришёл.

— Магия, княгиня. — Я отодвигаюсь на несколько сантиметров.

— Магия. — Она разглядывает свои пальцы, а после поднимает взгляд на меня. — Магия, Артём Андреич, у вас особая. Я чувствую. Вы не просто аналитик.

Она берёт меня за руку — пальцы холодные, чуть дрожат.

— Я, может, глупость скажу, — говорит она, — но я таких как вы… никогда не встречала. Чтобы решительный был, и опасный, и при этом не потеряли человеческое лицо.

— Княгиня, — я осторожно освобождаю руку, — вы женщина хорошая, и дом у вас тёплый. Но у нас сейчас есть задачи поважнее, чем отмечать мои достоинства.

— Я понимаю, — она вздыхает, отворачивается. Потом как будто что-то вспоминает, снова смотрит мне в глаза: — Сколько вы здесь пробудете?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Пока не наведём порядок в Империи.

Она молчит. Обиделась? Злится? По нитям, скорее, грустит, спокойно так, взрослой понимающей грустью.

— Тогда я за эти дни хотя бы попробую, — говорит она. — Не отказывайте мне в этом.

Поднимаюсь наверх. В спальне, где дежурит краг, слышен низкий гул — он снова накапливает энергию, пытаясь пробить тонкое место. Я не захожу, иду мимо, чтобы не мешать.

* * *

Телефон оживает в полседьмого утра, и я успеваю подумать, что кто‑то очень настойчивый решил проверить, сплю я или уже приступил к разгребанию чужих проблем.

— Серпов, — голос Волковой, узнаю её сразу. На сей раз говорит быстро, будто боится, что разговор прервут. — У меня есть то, что тебе нужно.

— Частный трек «Гравитон» на Ленинградке. Левитирующие карты. Будем гонять. Учти, вход по спискам, но за тебя предупрежу. Приезжай один. Жду до девяти.

— Левитирующие? — переспрашиваю я. — Это что, артефактные болиды?

— Рассчитывал на кабинет и остывший чай? — она усмехается. — Иногда надо бы и встряхнуться.

И вот опять — она не спрашивает, приеду ли. Она просто называет время и место. Как это по… Волковски.

Спросонья в голове проясняется не сразу, но одно понятно: если она звонит сама, с левого номера, в такую рань — значит, дело серьёзное.

Собираюсь. В горле першит, хочется кофе. Не сразу понимаю, что это не моё собственное желание, а просто запах с кухни добрался до второго этажа. Клавдия Петровна так наколдовала там, на кухне, что аромат этот просочился сквозь стены, поднялся по лестнице и теперь дразнит рецепторы. Тело Артёма отзывается, хотя мозг ещё ничего не заказывал.

Внезапно из-за стены доносится короткий резкий хлопок, как от лопнувшей стеклянной колбы. Я в чём есть подскакиваю и лечу по коридору, уже догадавшись, откуда был звук. Вбегаю в спальню Мещерской. Краг стоит, вытянув руки, а перед ним — ровный круг диаметром в полметра, внутри которого — серая мгла и… чей-то силуэт?

Силуэт движется, приближается. Я различаю руку, плечо, голову.

В этот момент свет в доме гаснет. Выбивает пробки или кто-то специально отключает электричество. Утро не утро, а поздняя осень — без ламп темно, почти как ночью.

Портал в темноте слепит глаза, выглядит намного ярче, чем он есть на самом деле. Я делаю шаг вперёд, серость по ту сторону пульсирует, переливается. Воздух вокруг тёплый, волосы на руках шевелятся. Ещё шаг, и я войду.

Протягиваю руку, краг в ту же секунду перехватывает моё запястье каменной ладонью.

— Нельзя, — отрезает он. — Ещё не готово. Если ты войдёшь, вы оба застрянете.

Портал вздрагивает, быстро сжимается сразу наполовину. Силуэт больше не виден.

— Завтра, — выдыхает краг. — Завтра повторим.

Я стою в темноте особняка, слышу, как Клавдия Петровна ругается на кухне, и смотрю на точку света, которая медленно гаснет.

Глава 18

Я спускаюсь на кухню. Там уже Гром, сидит за столом в куртке, под ней угадывается бронежилет — такое ощущение, что он не снимал его даже ночью. Перед ним пустая чашка и раскрошенный бутерброд.

Клавдия Петровна наливает кофе — чёрный, густой, такой, что поставь ложку, и будет стоять. После приносит тарелку — яичница с беконом, всё как мы любим. Жир шипит, края белка чуть хрустят, бекон, когда я поддеваю его вилкой, тянется упругой полоской и только потом отрывается.

Вваливается Леонид, садится напротив, хватает кружку и делает глоток, не глядя. Обжигается, зло чертыхается и отодвигает горячую посудину подальше.

— Горячо, — сообщает он с видом первооткрывателя.

— Я же говорю — умные все стали, а элементарное не понимают, — бурчит Клавдия Петровна, но приносит ему кувшин с водой, чтобы разбавить.

— Куда-то намылился? — спрашивает Гром, догадавшись, наверное, по моему собранному виду.

— А то! Я бы тоже сгонял! — потирает н руками и тут же добавляет: — Да я тихо, только тебя прикрыть.

— Нет. — Я доедаю бутерброд. — Ты здесь за старшего. Сегодня я сам.

— А если кто из «Чистых» или беловских на хвост сядет?

— Да пофиг! — отмахиваюсь я. — Где сядут, там и лягут.

Гром не спорит, но я вижу, как его желваки играют. Он трогает свой бок, там обычно висит автомат, но сейчас его нет.

Клавдия Петровна вздыхает, пододвигает ближе тарелку с тостами. Беру один, масло уже впиталось, на зубах мягко хрустит корочка.

* * *

Такси высаживает меня у здания, которое хочется называть просто гигантским «кубом». Этакая гранитная громадина с матовыми бежевыми панелями, почти вросший в землю, с явным аристократическим размахом. Широкие тонированные окна, за которыми угадывается просторный холл, над входом — массивная бронзовая табличка с гравировкой: «Graviton. Private Racing Track». Место не прячется, но и не лезет в глаза. Тот, кто не знает — пройдёт мимо, решив, что это очередной частный клуб для заскучавших богачей. Но я-то уже знаю, что внутри меня ждёт скорость и адреналин, а также знаю, что ждёт меня и разговор, от которого может зависеть больше, чем все такие «Гравитоны» вместе взятые.

Иду к дверям. Под ногами хрустит ледяная корка — снег вчерашний подтаял, потом ударил морозец. Дворник в оранжевом жилете методично разгоняет эту корку, гоняет осколки по тротуару.

— «Гравитон», — раздаётся из динамика приятный женский голос. — Назовитесь, пожалуйста.

Тишина. Видимо, сверяют со списком. Затем раздаётся щелчок.

Дверь бесшумно отъезжает в сторону. Смотрю на часы — половина девятого. Нормально.

Внутри — холл с мраморным полом, чёрно-белая гамма, свежие орхидеи в напольных вазах. За стойкой рецепшен девушка в строгом костюме, на груди эмблема — парящая стрела. Она просит мой паспорт, ещё раз сверяется со списком, наконец, протягивает бейдж с моей фамилией.

— Ваш персональный инструктор проводит вас в боксы. Княжна Волкова уже на треке.

Из двери в дальней стене холла выходит парень в белом комбинезоне, волосы зализаны гелем, лицо невозмутимое. Подходит и жестом приглашает следовать за ним, даже не представившись. Идём от рецепшен к той же двери. Слева сплошное остекление, опять же тонированное, справа — глухая стена со светильниками в виде парящих шаров. Вроде парящих, но приглядываюсь — да хрен там, прикручены на тонких кронштейнах. Не удивляюсь, если дизайнером здесь бывал кто-нибудь из Лебедевых, любителей иллюзий.

— Давно гоняете? — спрашиваю у инструктора, чтобы как-то завязать разговор.

— Достаточно, — отвечает он, не оборачиваясь.

Коридор упирается в дверь из матового стекла. Инструктор прикладывает карточку к сенсору, раздаётся короткий писк, дверь открывается.

За ней просторное помещение, с бетонным полом, отполированным до зеркального блеска. Вдоль стен — открытые боксы, по три штуки. В каждом — тачка, или по-рейсерски, болид. и на этот раз, все они на самом деле висят в воздухе. Примерно в полуметре от пола, слегка покачиваясь, как поплавок на лёгкой волне. С виду — нечто среднее между привычным гоночным болидом и кабиной истребителя. Корпуса из матового карбона, обтекаемые, без единого угла. Вместо колёс — гладкое днище, по периметру которого пульсирует синеватое свечение. Кокпит, то есть кабина, закрыт прозрачным колпаком из чего-то, что напоминает бронированное стекло.

Подхожу к первому из них. Карбон на ощупь холодный, гладкий, как лёд. Под колпаком вижу спортивное кресло, руль-баранку, педали.

Инструктор достаёт из кармана брелок, нажимает кнопку. Колпак с тихим шипением поднимается вверх.

— Управление как в обычном автомобиле, — впервые, наконец, заговорил он. — Педаль газа, тормоз, руль. Но в поворотах кренится, как мотоцикл. Тормозить нужно раньше, чем вы привыкли. Резких движений рулём не делать — система выровняет, но вас вывернет.

— «Вывернет» — это в переносном смысле? — уточняю.

— В прямом. — Он почти улыбается. — Рекомендую сначала три круга на низкой скорости.

— Тогда вам сюда не стоило приезжать. — Он отходит, указывая на кокпит. — Садитесь. Я подгоню вашу машину к старту. Княжна Волкова уже на треке.

Забираюсь. Кресло облегает спину и бёдра. Надеваю шлем — лёгкий, с прозрачным забралом, внутри наушники плотно прилегают к ушам. На затылке какое-то устройство, наверное, гарнитура. Застёгиваю ремни — два замка на поясе, плечевые лямки. Руль — обычная трёхспицевая баранка, обтянутая чёрной кожей с аккуратной прострочкой. Педали — всё как на коробке «автомат».

Колпак опускается, звуки снаружи пропадают. Остаётся только глухое гудение — работают левитаторы.

Мой болид плавно поднимается ещё сантиметров на десять и трогается с места. Так и плывёт вперёд, как корабль по гладкой воде. Сейчас управляю не я, а инструктор с дистанционного пульта, поэтому я пока тут пассажиром. Тачка выплывает из бокса, движется по коридору. Метров через сто путь преграждают широкие автоматические ворота. Они разъезжаются, и я попадаю в огромный ангар. Здесь и находится сам трек. Пространство колоссальное — стены высятся где-то до уровня девяти-десяти этажей. Под потолком мощные светильники заливают всё ровным белым светом. Прямо передо мной, за стеклянным ограждением, — трек. Тёмное полотно уходит вдаль, по краям горят зелёные полосы, обозначающие границы трассы. Ширина трассы метров восемь, а длину я оценить не могу, только по светящейся полосе угадываешь, что где-то там дальше поворот.

Я сворачиваю на пит-лейн — техническую зону, которая тянется параллельно стартовой прямой и отделена от неё невысоким бордюром. Здесь и стоят болиды перед стартом. Там я уже вижу синюю машину и Волкову за прозрачным колпаком — узнаю её по фигуре. Заметив меня, она поднимает колпак.

Сама в тёмно-синем комбинезоне, в таком же, как у меня, шлеме, забрало поднято, на лице — не особенно много привычного макияжа, только тени под глазами да губы сжаты. Не княжна Великого Рода, а типичная сорвиголова, каких на этом треке, поди, каждая вторая.

— Долго собирался, Серпов, — бросает она. Голос звучит в наушниках шлема. — У тебя всегда так: пока раскачаешься, уже полдня прошло.

— Осваиваюсь, — отвечаю. — Не каждый день на левитирующих картах гоняю.

— Три круга — разминка. — Она опускает колпак. — Потом прибавим. И не вздумай поддаваться, обижусь.

Кроме нас, по треку нарезают круги ещё несколько болидов — штук пять-шесть. Они носятся как какие-то крупные жуки и гудят так же, аристократы, мать их. Вместо того чтобы думать, как спасти империю, выясняют, кто быстрее и круче проходит виражи.

Инструктор выходит на пит-лейн, поднимает зелёный флаг.

Вдавливаю педаль газа. Болид срывается с места и быстро набирает скорость, без рывков, но в кресло вжимает. Руль лёгкий, поворачивается без усилий.

Первый поворот подходит неожиданно. На входе сбрасываю газ — слишком резко, машину заносит, но система выравнивает, и я чудом не вылетаю на барьер. Болид наклоняется, как мотоцикл, и в этот момент я понимаю, что такое «вывернет». Внутри всё сжимается, проглатываю сухость в горле, но система выравнивания вступается, возвращая на траекторию жёстким рывком.

Волкова держится впереди, метрах в десяти, не обгоняет, не тормозит. Идёт ровно, явно не первый раз здесь.

— Пока да, — отвечаю, не сводя глаз с дороги.

Второй круг. Я уже привыкаю к крену, к ощущению оторванности от земли. Расслабляю плечи, дышу глубже. Пот катит по лицу, лезет в глаза, но шлем не даст сейчас добраться до лица, да и салфеток не предусмотрено.

На прямой нас обгоняет чёрный болид с жёлтым ободом — гонщик в красном шлеме проходит мимо нас с такой скоростью, будто мы стоим на месте.

— Неплохо, Серпов, — снова слышу голос Волковой в наушниках. Её болид идёт параллельно, по соседней полосе. — Я думала, ты сольёшься гораздо раньше.

Она хмыкает, и мы входим в следующий поворот уже бок о бок.

— Ты видел, что осталось от моей жизни? — спрашивает она, и голос её становится жёстче. — Особняки конфисковали, счета заморозили, влияние — всё забрали те, кто сейчас у власти. Ничего своего не осталось. Меня не трогают только потому, что я стала слишком маленькой мишенью. По крайней мере, я сделала так, чтобы они так думали. А Белов сейчас занят большими рыбами.

— Но вы хотите вернуть своё, — говорю я, выжимая газ на прямой.

— Я хочу, чтобы они не выиграли. — Она уходит в поворот по внутреннему радиусу, её болид наклоняется низко. — Чтобы этот император-самозванец слетел с трона, а его четвёртая раса убралась обратно в свой разлом. И чтобы больше не рисковали совать нос в наш мир.

— Слушайте, Варвара, а то, что мы здесь переговариваемся… — вспоминаю я немаловажный момент. — По этим гарнитурам… Кто-нибудь нас может слушать?

— Нет, здесь не услышат, это место хорошо знаю. Да и если бы кто слушал — ему же хуже. — Волкова усмехается. — Вещай и слушай спокойно.

Третий круг. Я вхожу в ритм: газ — тормоз — наклон — газ. Волкова рядом. Я слышу её дыхание в наушниках — ровное, спокойное, как у человека, который не на скоростях летит, а так, максимум разминается.

— У меня остались контакты, — говорит она. — Среди тех, кого Белов вышвырнул со службы. Их много, и они злы. По-настоящему злы, это, как ты понимаешь, совсем не недовольство чаем в офисе. Если дать им знать, что появился реальный шанс шарахнуть по нынешней власти — пойдут.

— Верно. Потому и позвала. Но не только поэтому. Ты помнишь, Император после того вашего совета, когда вы с Новиковым и прочими решили вывести его на чистую воду, пообещал арестовать всех, кто клевещет? Так вот, меня арестуют со дня на день. Уведомление уже получила. Решила оторваться напоследок.

Я чуток выпадаю в осадок, болид подо мной дёргается, то ускоряясь, то замедляясь. Волкову? Арестовать?

— Добрались-таки, черти, — выдавливаю сквозь зубы. — Что предъявляют? Суд был?

— Да какой суд, Серпов? На нашем уровне всё решается немного… иначе. Связи с аномалами и нелояльными аристократами, отказ участвовать в доносах, подозрение в участии в подготовке переворота, — перечисляет Волкова, входя в поворот. — Стандартный набор. Повестка в кармане.

— И вы не попытаетесь скрыться? — спрашиваю я. — Уйти в подполье? Княгиня Мещерская даст убежище. Да много куда ещё можно.

— Спасибо, не надо. — отметает княжна. — Если я исчезну, они объявят меня в розыск как врага, и всё, что я делаю, потеряет смысл. Моя задача — оставаться на виду, чтобы сохранить влияние и контакты.

— Я не допущу, чтобы вы сидели в тюрьме, — говорю твёрдо.

— Артём, арест — это не конец. — говорит она устало. — У меня действительно очень много людей. За решёткой не сгнию.

Четвёртый круг. Волкова сбрасывает скорость, сворачивает на пит-лейн. Я за ней. Болиды мягко опускаются на площадки, гул стихает, но в ушах ещё некоторое время гудит.

Откидываю забрало и, наконец, вытираю лицо рукавом. Волкова уже выбралась из своего болида, открывает бардачок, достаёт тонкую пластиковую папку и чёрную флешку. Надо отметить, держится она круто. Держится так, будто её не должны арестовать со дня на день — всё та же решительная, хладнокровная, с каменным лицом. Что ни говори, а это восхищает.

— Идём, — кивает она в сторону кресел у стены.

Она уже без шлема, поправляет волосы, садится в кресло. Рядом — столик, на нём бутылки с водой. Она протягивает мне одну.

— Спасибо. — Делаю глоток. Вода обжигает горло, хотя она всего лишь комнатной температуры.

Варвара садится напротив, закидывает ногу на ногу.

— Ладно, к делу. Человек, который работает в здании канцелярии, передал мне это. Системный администратор. Он там чинит принтеры, компьютеры.

— И в канцелярии у вас до сих пор свои люди? — усмехаюсь я, принимая папку.

— На прошлой неделе там у них завис старый принтер — бумагу зажевало. — Продолжает она, игнорируя мой комментарий. — Кто-то отправил документ на печать, а он так и не вылезло. Ему велели разобраться, он полез, вытащил мятый лист, за ним по очереди печати вылезли остальные. Он сфотографировал, и вот — копия.

— Звучит как дешёвый детектив, — замечаю, расстёгивая папку.

— Реальность иногда куда хуже. — Она пьёт воду, не сводя с меня глаз.

Я достаю листы. Бумага пахнет свежей краской — распечатано недавно, но сам текст неровный, с тенями от сгибов и разводами там, где оригинальный лист был зажёван. Вверху — пометка «Секретно», дальше канцелярский бланк, а в нём заголовок: «Сценарий публичного ритуала. Красная площадь. Великий день единства». Под заголовком — краткий план: активация артефакта, открытие разлома, ликвидация угрозы силами императорской гвардии, торжественное закрытие разлома в прямом эфире.

Читаю, не торопясь. Волкова молча смотрит на трек и на пролетающие мимо чужие болиды.

— Империя будет в восторге, — замечаю я, откладывая первый лист.

— Это только фасад. — Волкова протягивает руку, тычет пальцем в середину документа. — Читай дальше.

Я дохожу до раздела «Сопутствующие мероприятия». Перечитываю один абзац, потом второй.

— Они собираются… — произношу медленно. — На площади для отвода глаз устроят шоу, откроют обычный разлом, выпустят оттуда тварей и ликвидируют их героически сразу же на месте. В другом месте параллельно будет открыт стабильный портал, если верить тексту. Через него будут переброшены из Эфириума сюда к нам все основные силы четвёртой расы.

— Я так это понимаю, — Волкова наклоняется вперёд. — Что по аналогии с тем, как заменили императора, они заменят всех людей на самых значимых постах по всей империи. А тех, кто не подлежит замене, объявят пособниками иномирцев и уничтожат. Вместе с настоящими, в кавычках, чужаками — крагами, сильверами.

— Значит, война с иномирцами, в том виде, в каком она происходит сейчас — это отвлекающий манёвр, — говорю я. — Людей заставляют смотреть на внешнего врага, и не замечать, что происходит у них под носом. Пока они заняты охотой на чужаков-иномирцев, их собственное окружение тихо заменяют. А если кто и заподозрит неладное — всегда можно объявить его пособником иномирцев. Двойной удар.

Волкова слушает, барабанит пальцами по столу. Я продолжаю:

— Как именно они заменяют? Физически убирают оригиналов и ставят своих? Или вселяются в тела? Судя по императору — зрачки, нет теплоследа — скорее первое. А заменённые? Уничтожены? В плену? В любом случае, такой метод потянет только верхушку. На всех простых людей это ж сколько ресурсов надо. Но тогда зачем этот спектакль на всю страну? Не проще ли открыть портал втихую, в глухом месте?

Волкова перелистывает страницу в папке, проводит пальцем по абзацу.

— Затем, что для стабильного портала нужны десятки, если не сотни магов, работающих синхронно. Собрать их тайком невозможно. А на празднике — пожалуйста. Их соберут как участников шоу. Они будут показывать народу спецэффекты, даже не подозревая, что их сила уходит ещё и на поддержание портала.

— Это моя версия. Хотела бы я ошибаться, но, перебирала много разных вариантов. Как-то всё оно складывается именно так вокруг этой распечатки. И «Великий праздник» — он для того, чтобы народ увидел: император заботится о них. Вот какой широкий праздник устроил, ой, незадача — разлом, монстры, но император защитит. Пиф-паф — и чудовища повержены, разлом закрыт. В прямом эфире. Лояльность и восторг.

— Мы должны сорвать ритуал, — говорю. — И раскрыть правду, и вот бы ещё это сделать прямо в момент этого торжества, в прямом эфире. Но одного этого документа может быть недостаточно, — я перебираю листы. — Хотя это хорошая основа. Если в эфире показать эти пункты сценария, у зрителей появятся вопросы.

— А когда появятся вопросы, — подхватывает Волкова, — можно добавить ещё кое-что.

Глава 19

Она достаёт ещё один свёрнутый лист, разворачивает его на столике.

— Помнишь экспертизу крови нового императора? Которая якобы доказала, что он человек?

— Помню, — киваю, не отрывая взгляда от листа.

— Подделка. — Она придавливает лист пальцем. — Это показания одного из лаборантов. Не спрашивай, откуда это у меня. — княжна усмехается краешком губ. — Иначе бы меня не звали Варвара Волкова, и я не заменяла отца как глава самого Великого Рода. Так вот, лаборант докладывает, что видел, как пробирки с образцами заменяли. Доказательств больше нет, но этот лист — хотя бы намёк.

— То есть, опять нет ни печатей, ни подписей? — смотрю на неё. — Такая же обычная распечатка. Без печатей, без подписей. В эпоху нейросетей любой школьник такое за час нарисует.

— Нарисует, — соглашается Волкова. — Но не с такими деталями. Здесь сроки, фамилии, конкретные артефакты, схемы взаимодействия. Это не выдумать на коленке.

— Главное не это. — Она перебивает. — Мы не в суде. Мы в информационном поле. Если сценарий утечёт за день до шоу, журналисты устроят скандал. Даже если потом признают подделкой, осадок останется. А когда во время эфира начнутся нестыковки — зрители вспомнят. Нам нужно много-много сомнения.

Я думаю, пытаюсь взвесить, насколько это вообще реально может сработать, или же мы тратим время на нежизнеспособный вариант.

— И вы верите, что этого хватит? — всё же уточняю.

— Хватит, чтобы посеять сомнения. — Повторяет Волкова и делает глоток воды. — А дальше правда разойдётся сама.

Она замолкает, долго о чём-то думает, глядя куда-то в сторону, потом добавляет:

— А вот как это попало ко мне на самом деле… Есть одна… версия. Помнишь про Белова? Я рассказывала тебе у себя в особняке. Когда он только начинал, он… подкатывал ко мне… Я его отвергла. У нас с ним тогда… Ну, не важно. В общем, у меня есть основания думать, что этой бумагой я обязана ему. Что он… не забыл. Ну а может решил поиграть со мной, или может свои счёты с кем-то сводит таким способом… Неважно. Но я почти уверена, что это его рук дело.

Помню-помню, Варвара упоминала о некотором их совместном прошлом. И, зная, что зачастую двигает мужиками, даже в политике, и даже независимо от их статуса, я вполне мог бы согласиться с её версией.

— То есть сам Белов, правая рука императора, который творит по всей империи всю эту дичь, помог врагам, помог тебе, а значит и мне через тебя, и всем другим нелояльным? — спрашиваю я, но скорее риторически, ответа не ожидаю.

— Этого я не говорила, — Волкова отводит взгляд. — Есть предположение. Не больше. Оставим это. Так вот, о чём я говорила? Если показать народу сценарий праздника и ритуала и сделать дополнительный акцент на том, что официальная экспертиза — фальшивка, и подкрепить это показаниями лаборанта… — она пожимает плечами. — Журналисты ухватятся.

— Значит — перехватим трансляцию в момент, когда император будет открывать разлом, — говорю я.

— Если сделать это раньше, — княжна ставит бутылку и прижимает ладонь к столу, — они просто отменят шоу, сошлются на неполадки, и у нас не будет второго шанса. У меня, может, и подавно. А раскрыть правду в момент прямого эфира, когда на них смотрят миллионы, им будет сложно отмазаться. Мы запустим процесс — дальше правда разойдётся сама.

— Значит, ждём праздника, ждём шоу, — заключаю я.

— Именно. — Волкова поправляет воротник комбинезона. — И если мы ничего не сделаем, через месяц будем жить в империи в качестве рабов для нелюдей. Если ещё будем живы.

Варвара поднимается, натягивает шлем, опускает забрало. Не прощаясь, идёт к своему болиду, садится. Машина взлетает, и она уходит на трек, даже не оглянувшись.

Арестовать Волкову? Это что ж это получается, если в расход пошли такие, как она… Да эти черти совсем уже охренели. Но пора уже охренеть и нам. Через шесть дней помогу им в организации праздника. И покончим со всем этим.

* * *

Захожу во двор особняка Мещерской. Скорбенко моет автобус, как обычно, — ведро с мыльной водой, тряпка, он трёт бока своего верного зверя, насвистывает что-то. Увидев меня, машет рукой с тряпкой, разбрасывая брызги.

В доме тепло. Стол накрыт, пахнет щами и свежим хлебом. Гром сидит в гостиной с планшетом, поднимает голову. Молча достаю папку, кладу на стол. Гром берёт, открывает, листает. Читает быстро, его лицо меняется — сначала спокойное, потом сосредоточенное, потом он откладывает листы и смотрит на меня.

Гром снова смотрит в папку, потом переводит взгляд на меня.

— Если этот документ настоящий, то император планирует не шоу, а захват.

— Окончательный, — подтверждаю я. — Без права на второй сезон.

Гром молчит, переваривает. Я вижу, как его нити — серые с зелёными вкраплениями — пульсируют. Информация явно его напрягла.

— Как Волкова? — спрашивает Ирина, спускаясь с лестницы, кутаясь в плед.

— Жива. Прижимают её. Но держится. — Решаю не вдаваться в подробности с арестом для особо слабонервных. Хотя, я в такие моменты забываю, что рядом со мной — аномал, которая, если захочет, всё прочитает сейчас из эха от моих мыслей.

— Она сказала что-то ещё? — Ирина садится в кресло, поджимает ноги.

— Сказала, что экспертизу крови императора подделали. Доказательств нет, но информация из первых уст.

Ирина некоторое время рассматривает папку, будто вытаскивает из неё всю информацию телепатически, но подойти и прочитать не решается.

— Значит, мы знаем, что это не человек, но не можем доказать.

— Пока не можем, — поправляю. — Сценарий ритуала — это отличный старт. Если обнародовать его в эфире, люди начнут реагировать. А когда они начнут реагировать, можно подбросить и другие факты.

Вечером сижу и перечитываю сценарий, наверное, уже в десятый раз. Бумаги разложены на столе, придавил чем ни попадя углы, чтобы не сворачивались. Скоро выучу всё это наизусть. То и дело отвлекаюсь на новостные сводки на планшете, но там в основном одна императорская пропаганда переливает из пустого в порожнее. В камине потрескивают дрова — Мещерская наконец разрешила топить не по расписанию, потому что «гости мёрзнут и кашляют, как чахоточные».

В дверь стучат. Я поднимаю голову — княгиня стоит на пороге с кружкой в руках и странным выражением лица, будто бы хочет сказать что-то важное.

Она медленно входит. Сегодня на ней тёмно-синий кашемировый свитер, облегающий, и юбка чуть выше колена — необычно, чаще она дома ходит в халате. Даже губы накрасила, и ресницы, кажется, подвела. Садится в кресло напротив, ставит кружку на столик, поправляет воротник — жест такой, будто она на самом деле не воротник поправляет, а привлекает внимание к шее.

— Чем заняты, Артём Андреич? — спрашивает она с некоторой наигранной ленцой в голосе.

Она берёт салфетку со стола, начинает вертеть её в пальцах — складывает пополам, потом ещё раз, потом расправляет.

— Я вчера в городе была. К стоматологу ездила, зуб запломбировала. — Она показывает на правую щёку. — Иду обратно, и думаю: кто я здесь, в своё же доме, но с вами? Что я делаю? Я сижу, я вяжу, я чего-то жду. А хочется быть полезной, а не просто мебелью в вашем штабе. Я устала быть только хозяйкой дома, которая варит вам кофе и терпит крагов в спальне. Хочу хоть какую-то пользу приносить. И чтобы меня ценили.

— Княгиня, я вас ценю, — говорю я, и это правда.

— Как сотрудницу? — она усмехается игриво. — Или как женщину?

Теперь её нити — розовые с золотистым, почти оранжевым отливом. Похоже, дамочка снова начинает заводиться, но сдерживает себя.

— Зовите меня Елена. Не хочу быть всё время княгиней.

— Елена, — поправляюсь я, и она улыбается, наивно так, словно девчонка. — Тогда чего же вы хотите?

— Чего я хочу? — восклицает она. — А если я скажу, что одно из моих желаний находится вот здесь, — она дотрагивается пальцем до своей шеи и начинает вести ниже, приближаясь к вырезу, — и чтобы его исполнить, нужно приложить усилия? Для вас, впрочем, пустяковые.

Видимо, от эмоций не в состоянии усидеть на месте, она встаёт, подходит к окну, смотрит на снег. Потом оборачивается, распущенные волосы взметаются, эффектно рассыпаясь по плечам.

— Я не могу вам дать того, чего вы хотите. — развожу я руками. — Не сейчас.

— Да я же не дура, — быстро отвечает она. — Понимаю, что вам сейчас не до меня. Война, порталы, твари всякие… — она вздыхает, и грудь под свитером вздымается, привлекая внимание. — Просто хотелось бы услышать, что я вам не безразлична.

— Вы мне не безразличны. Вы мне помогаете, вы рискуете своим домом, вы терпите… нас всех. Это дорогого стоит.

— А вы? — Мещерская подходит ближе, останавливается у моего кресла. — Вы для меня сколько стоите? — спрашивает она и сразу продолжает далее, похоже и не ожидая от меня ответов. — Может, я хочу просто поговорить? Или чтобы меня кто-то обнял, потому что страшно. Страшно, Артём. В моём доме живут каменные великаны и серебряные существа, я сплю в гостевой на продавленном матрасе, а в моей спальне колдуют портал, и я не знаю, чем это кончится.

— Что мне за это будет? — спрашивает Мещерская. — Не от вас, Артём Андреич. От жизни. Когда уже можно будет просто жить, а не бояться, что дом разнесут?

— Поверьте, очень и очень скоро, — заверяю её твёрдо.

— Не забудьте сегодня про ужин, — говорит она, прежде чем выйти. — Я Клавдии Петровне скажу, чтобы вас покормила нормально. Вы когда нормально ели? Выглядите как…

— Как человек, который спит на ходу? — пытаюсь чуток пошутить, чтоб уж совсем не раскисала дама.

— Спать на ходу не надо. — Грозит она указательным пальчиком. — Лучше приходите спать ко мне. И теплее, и… не на ходу.

Она выходит, в этот момент телефон на столе вибрирует.

«В Питере облава. УНМА. Вычислили наши явочные квартиры. Я ухожу в подполье. Если через три дня от меня не будет вестей — значит, взяли. Не ищи. Работай по плану».

Заходит Гром и приносит что-то в плоском чехле — то ли ноутбук, то ли планшет.

Я сразу протягиваю ему телефон. Он читает сообщение от Лены, или не от Лены. Хмурится, возвращает.

— Я пока не понял, к чему ты клонишь, — комментирует он, — но как будто не она писала?

Вот почему в моей команде все такие догадливые? Приятно, конечно, но иногда хочется, чтобы кто-нибудь просто пожал плечами и сказал «не знаю». А Гром сразу задумался о том же. Может, у него тоже паранойя?

— Или она, но под давлением. Если её взяли, запросто могут использовать её против нас. И мы можем об этом не узнать.

— Или узнаем, когда будет поздно, — вздыхает Гром. — Нам бы давно пора прокатиться в культурную столицу. Знаю, знаю, и тут дел хоть ложкой жуй, а всё не пережуёшь. Дам команду своим, есть у меня там пара хлопцев, знакомых по службе. Попробуют что-нибудь найти про неё. Или её саму.

Ну вот опять. Ну красавчик же! Я даже попросить не успел, он уже сам всё наметил и расчертил ровно так, как я и собирался. По ходу, на телепата ночами учится.

Гром, наконец, раскрывает чехол, внутри — знакомый планшет, тот самый, который изъяли у Молота.

— Тут один мой хороший знакомый мастер поколдовал над ним. — поясняет он. — Теперь он открывается, можно изучать.

— Вы оба красавчики, — говорю теперь уже вслух и хлопаю бойца по плечу. — Если найду там что-либо, помимо «Цветочного фермера 2» и «Учим буквы вместе с Хрюшей», обязательно дам знать.

Гром довольно хмыкает, в шутку отдаёт воинское приветствие и выходит.

Я разблокирую планшет. Вот молчал он до этого, как партизан, пароли требовал. А умельцы сказали ему волшебное слово, и он сдался. Хакерство? Пожалуй. Но во благо же! Надеюсь, они не угрожали ему перепрошивкой в китайский смартфон.

Меня, как и ранее, приветствуют трое с фотографии, установленной в качестве обоев — сам Молот, Марченко и некто, решивший скрыть свою личность.

Открываю первый же файл на рабочем столе, судя по значку, это картинка, либо фото. Так и есть, это скриншот карты Москвы. На карту нанесены красные метки: вокзалы, торговые центры, три станции метро — «Площадь Революции», «Курская», «Добрынинская». Рядом с каждой меткой напечатано: «очистка», «зачистка», «уборка». У вокзалов ещё и «санация».

В углу карты дата — та самая, когда император устроит своё шоу.

Чтоб мне на левитирующем болиде заглохнуть, если это не план терактов. Ух, ни хрена себе, находочка. Делаю снимок экрана на свой телефон, пересылаю своим.

Пролистываю рабочий стол дальше. Какие-то текстовые файлы со списками, непонятные схемы, сюда надо сажать как минимум Петрова разбираться. На четвёртом столе натыкаюсь на мессенджер «Империал» — значок с белой птицей на синем фоне. Открываю.

Диалогов тут штук сто, не меньше. Я это за целую жизнь Арателя не перечитаю. Но глянуть всё равно надо. Разворачиваю верхний диалог, помеченный как «Чистильщик». Аватарка пустая, статус «был сегодня». Чувствую себя следаком, который листает чужую переписку без ордера, но эти ребята сами напросились.

Открываю переписку с Молотом. Судя по дате и времени, общались тем же днем накануне нашей операции в мэрии. Пробегаюсь глазами по тексту, и вот оно, прямым текстом.

«Чистильщик»: 'Закладки готовы. Вокзалы, торговые центры. Метро — после. Взрыватели на два часа дня.

«Чистильщик»: Они все будут на площади. Да, и среди аномалов трое подтвердили, ждут команду'.

Молот: «Добро. В день великого праздника да будет совершена очистка».

Дальше идут координаты точек — те же вокзалы и станции, что на карте. Не, ну это уже слишком. Они не просто взорвут что попало — у них всё расписано по минутам.

Роюсь дальше. В папке «Видео» открываю первый ролик. Надеюсь, не какая-нибудь дичь «18+».

Пожалуй, тут куда интереснее. Это запись с камеры. Что за место? Пока не пойму, какое-то помещение, по виду — тир. Люди с нашивками «Чистых». Инструктор в чёрном балахоне ходит между рядами, что-то объясняет, показывает какой-то предмет в руках. Видимо, учит, как пользоваться артефактами.

Только вот ни хрена это не инструктор. Потому что я узнаю его походку и телосложение. И поворот плеч. И то, как он держит голову.

Это Тень. Он, собственной персоной. Живой, ходячий. Вот же ж… Надо срочно звать Грома, иначе я сам в это не поверю.

Он появляется через несколько секунд, запыхавшийся.

Мы садимся рядом. Гром наклоняется к экрану.

На видео Тень объясняет: «Держите жезл под углом, не перегревайте. Одна минута работы — потом охлаждение».

Потом фанатики отвлекаются — кто-то зовёт их в соседний зал. Тень остаётся один. Он оглядывается, быстро подходит к столу, на котором лежит ещё какой-то предмет, я бы предположил, что это артефактная бомба. И начинает откручивать винт на корпусе, вынимает какую-то деталь, суёт в карман, ставит бомбу обратно.

— Саботаж, — Гром наклоняется ближе. — Он делает бомбу нерабочей.

— Трижды на одном видео, — я перематываю, смотрю снова. Открутил, вынул, спрятал.

— Зачем? — Гром чешет щетину. — Он с ними или против них?

— Я думаю, он под прикрытием, — говорю. — Но зачем? Почему не вышел на связь?

— Вот козёл… — Гром откидывается на спинку стула. — А мы его практически уже в поминальник записали. Но хрен там. Могли бы и раньше догадаться, что он не из тех, кто сдаётся.

Я перематываю видео до конца. Тень поворачивается к камере — на секунду, будто знает, что его снимают. И подмигивает.

Да мы, если разобраться, все тут из тех, кто не сдаётся. Просто Тень делает это более эффектно — пропадает на три тома, а потом подмигивает с экрана. Артист, блин.

— Он жив. — говорит Гром, как будто всё ещё не был уверен, и теперь всё крепче убеждает себя. — И я знаю его слишком хорошо — он точно не предатель и не может им быть.

— Ладно. — Я закрываю планшет. — Мы теперь также примерно знаем, где его искать.

— Искать? — Гром поднимает бровь. — Его не надо искать. Он выйдет сам, когда нужно. Если захочет. — Он довольно стучит кулаком по раскрытой ладони. — Значит, не одни воюем.

Я смотрю на тёмный экран планшета. Тень. Жив. Чёрт возьми, это хорошая новость.

Глава 20

К вечеру я проштудировал практически весь планшет, но больше не нашел ничего этакого. В голове непрерывно крутится один и тот же вопрос: как заставить людей увидеть правду, прежде чем её навсегда закроют железным занавесом имперской пропаганды? Ответ прост — перекрыть её своей пропагандой.

Звоню Апраксину. Граф отвечает после десятого гудка. Говорит устало, даже сонно, будто я его разбудил.

— Мне нужны люди, — говорю с ходу. — Блогеры, журналисты, публицисты — любые, у кого есть аудитория. Те, кто не лижет сапоги императору.

Граф молчит, переваривает. Слышу, как он зажигает спичку, потом делает затяжку — медленно, словно смакует. В этом плане он прикольный — Апраксин всегда курит так, будто каждая сигарета — последняя, и он хочет получить от неё максимум.

— Есть такие, — произносит он наконец. — Но они сейчас сидят тише воды ниже травы. После того как закрыли «Новую газету» и посадили двух оппозиционных депутатов прямо в студии во время прямого эфира, у всех пропало желание геройствовать.

— У меня есть материал, который заставит их привстать в полный рост.

— Много материала. И то видео с тепловизором. Император на нём — холодный, как асфальт в январе. И документы из канцелярии, включая сценарий ритуала на Красной площади. В общем, много интересного.

Снова пауза. Длиннее, чем в прошлый раз. Апраксин, судя по звукам, то ли поправляет подушку, то ли перекладывает телефон к другому уху.

— Ты понимаешь, что если это всплывёт, за тобой приедут в следующую минуту? — спрашивает он. — Не полиция, не УНМА. Белов. Лично.

Он вздыхает разочарованно и уважительно одновременно, будто он отставной офицер, который смотрит на молодого дурака, идущего в атаку с одной гранатой против танка.

— Ладно, — говорит он. — У меня есть трое. Первый — Илья Баранов, бывший журналист «Ведомостей». Сейчас ведёт ютуб-канал про историю Российской Империи, но ему заблокировали монетизацию после того, как он выпустил ролик о коррупции в УНМА. У него сто двадцать тысяч подписчиков, и они его любят.

— Мария Соболева, публицист. У неё телеграм-канал на пятьдесят тысяч. До этого работала в «Советнике», но уволилась, когда их главный редактор поехал на поклон к императору с чемоданом компромата. Она злая, умная и ничего не боится — кроме, может быть, пауков.

— Алексей Горин. Был пресс-секретарём у Волковой до её опалы. Парень толковый, но после того как княгиню задвинули, его выперли с волчьим билетом. Теперь сидит без работы, пытается подрабатывать копирайтингом, но заказы дохлые.

— Давай я тебе завтра днём, часиков в двенадцать, их пригоню, пообщаетесь. Пусть это будет… Пусть это будет, скажем, кофейня «Арабика» на Пятницкой. — Он диктует адрес, я фиксирую. — Но смотри, Серпов: они боятся. Не дави на них слишком сильно. И не показывай всё сразу — информацию давай по чуть-чуть.

Сто двадцать тысяч там, пятьдесят здесь… В сумме не фонтан. Но если они выложат одновременно, а потом пойдут репосты, может, и залетит. Главное — чтобы тема была взрывной. А она взрывная.

Следующим утром я просыпаюсь в семь, хотя будильник не ставил. В голове шумит от напряжения. Умываюсь ледяной водой, бреюсь. Клавдия Петровна, когда я спускаюсь на кухню, окидывает меня взглядом, поджимает губы, ставит передо мной тарелку с кашей и кружку кофе.

— Побрейся, — говорит она, хотя я уже побрился.

Я трогаю подбородок — гладкий, но спор с Клавдией Петровной — дело неблагодарное. Ем молча, жую овсянку, смотрю в окно на снег.

В полдень уже захожу в «Арабику». Кофейня маленькая, прячется во дворах между старыми зданиями, где когда-то были доходные дома, а теперь — офисы и стоматологии. Внутри пахнет жареными зёрнами, молоком и выпечкой. Я сажусь за дальний столик, заказываю двойной эспрессо и раскладываю планшет.

Они приходят по одному. Первым появляется Баранов — мужчина лет сорока, в очках в тонкой оправе, с аккуратной бородкой. На нём тёмно-синее пальто, недорогое, но опрятное. Под мышкой — старый кожаный портфель, потёртый на углах. Он оглядывается, замечает меня, подходит.

Садится, снимает пальто, вешает на спинку стула. Заказывает американо, достаёт из портфеля блокнот.

Через три минуты входит Соболева. У неё рыжие волосы, короткая стрижка, чёрная куртка-косуха поверх толстого вязаного свитера. На плече — рюкзак, заляпанный краской, будто недавно она приложилась к окрашенному забору либо скамейке. Она садится напротив Баранова, смотрит на меня изучающе, ничего не говорит, ждёт.

Горин появляется последним, спустя пять минут. Молодой парень, лет двадцати пяти, в старом пиджаке, из-под которого выглядывает футболка с надписью «Свободу слову». Он шумно дышит, будто бежал, рассыпается в извинениях, садится рядом с Соболевой.

— Все, — кивает Баранов. — Кто вы и зачем мы здесь?

Я выдерживаю паузу, пью кофе. Эспрессо горький, и вдобавок обжигает язык. Отодвигаю планшет так, чтобы всем было видно.

— Я тот, у кого есть информация, которую вы захотите опубликовать, — говорю спокойно. — И тот, кто не может сделать это сам, потому что меня убьют раньше, чем я нажму на «отправить».

— А нас не убьют? — уточняет она максимально буднично.

— Вас тоже, если не будете осторожны. — Я обвожу их взглядом. — Но сейчас у вас есть выбор: развернуться и уйти — и я найду других. Или остаться, получить материал, и после этого ваши каналы взлетят на полмиллиона просмотров, а вы станете врагами империи номер один.

— У меня уже полмиллиона было до блокировки, — замечает Баранов.

Горин молчит, вертит в руках ложечку. Желваки у него играют — не согрелся после улицы, а может уже напрягся, представив всё то, что я описываю.

Я открываю нужную папку. Первое — видео с тепловизором. Дрон летит вдоль императорского дворца, камера наводится на балкон второго этажа. На нём стоит император. На правой половине экрана — тепловизор. Инфракрасное излучение почти отсутствует, температура тела сливается с температурой фона. Дыхания не видно. Затем тепловой профиль скачкообразно меняется: секунду он холодный, как камень, следующую — горячий, как печь. Запись обрывается.

— Это монтаж? — Баранов придвигается ближе, близоруко щурится, надевает очки.

— Не монтаж, — отвечаю. — Тепловизор военной разработки. Снимали во время ночного патруля над Кремлём.

Затем открываю сценарий ритуала, отснятые техником Волковой листы. Соболева читает вслух, понизив голос, чтобы не привлекать внимание других посетителей:

— «Сопутствующие мероприятия. Открытие стабильного канала в точке Б-17… переброска резервов… синхронизация по времени с публичной акцией…» — она поднимает голову, смотрит на меня. — Что такое «точка Б-17»?

— Некая точка, где откроется портал для четвёртой расы, — отвечаю. — А, вы, наверное, не знаете, кто это такие? В общем, сначала они открывают небольшой разлом на площади, выпускают пару-тройку тварей. Император героически тварей побеждает и закрывает разлом. Все радуются, чествуют владыку. А где-то, пока все смотрят на представление, начинает работать портал. Оттуда заходят уже не твари, а… разумные иномирцы из их племени. Дальше — постепенная подмена. Людей снимают с должностей в полиции, армии, администрации и заменяют своими.

— Это фантастика, — Горин качает головой. — С таким выступить — репутацию похоронить.

— Репутация у вас уже была похоронена, в каком-то смысле, — усмехаюсь я. — Теперь есть шанс воскреснуть.

— А если эти бумаги — подстава? — Соболева придвигает планшет к себе. — Нас подставят, мы вылетим с треском, а вы уйдёте в тень.

— Я и так в тени, — пожимаю плечами. — Если выложите это одновременно на трёх каналах, никто вас не заткнёт. Слишком большой резонанс.

— Но у нас подписноты суммарно даже не миллион, — качает головой Соболева.

— А репосты? Темы с императором и разломами это тренд, залетит мама не горюй. Завирусится моментально.

— Допустим, — Баранов щурится. — Но как нам быть уверенными, что это не фейк?

— Никак, — отвечаю. — Это риск. Я беру его на себя. Вы берёте на себя публикацию. Если боитесь — уходите.

— А если это провокация? — Соболева не унимается.

— Тогда вы просто сливаете фейк, а я иду под суд. — улыбаюсь я. — Но вы не сливаете, и я не иду. Просто публикуете то, что вам дали. Доказывать, что это фейк, будет Империя. Если у них получится — вам не привыкать. Если нет — вы станете героями дня — теми, кто разоблачил заговор. Тоже неплохо.

Баранов снова листает документ, останавливается на середине.

— Даты, координаты, кодовые имена… — бормочет. — Это не с потолка взято. — Он поднимает глаза. — Откуда, если не секрет, у вас это?

— Секрет, — говорю. — Но вам не обязательно знать источник. Достаточно того, что это есть.

Баранов с Соболевой переглядываются, потом оба смотрят на Горина. Парень сжимает кулаки, разжимает, кладёт руки на стол.

— Я в деле, — говорит он. — Моя бывшая начальница уничтожена не за дело, а за то, что отказалась плясать под дудку Белова. Она заслужила, чтобы правда вышла наружу.

— Я тоже, — присоединяется Соболева, и её нити становятся ярко-жёлтыми — решимость. — Но я ещё подумаю, публиковать ли это под своим именем. Может быть сделаю рассылку как-то по-другому, иначе.

Баранов снимает очки, протирает, надевает обратно, потом снова снимает.

— Мне нужно время на монтаж. Завтра к вечеру смогу выложить.

— У вас нет завтрашнего вечера, — отвечаю. — Нужно сегодня. К полуночи.

— Потому что через пять дней концерт. — Я убираю планшет. — Если мы не запустим информацию сейчас, она утонет в шуме. Император откроет портал, покажет чудо, и никто уже не сможет доказать, что это чудо фальшивое.

Баранов смотрит на часы, косится на Соболеву. Она кивает.

— Ладно, — говорит он. — Давайте файлы. Можем работать хоть здесь, в кофейне. Только кофе за ваш счёт.

Я отдаю каждому по заготовленной флешке и осекаюсь. Идея работать тут же, в кафе, так себе. Слишком людно, слишком заметно. А если отпустить их по домам, кто-нибудь из них может выйти сейчас за дверь и не дойти до дома — флешки отберут, компроматы утекут неизвестно куда. Я всё ещё могу лишь догадываться о масштабах слежки за мной и моими спутниками со стороны Белова и его ушлёпков.

— Так не пойдёт, — качаю головой. — Едем ко мне на базу.

— Туда, где без соседей и без лишних глаз. Там и поработаете.

Звоню Шереметеву. Барон не заставляет себя долго ждать:

— Вам привет, барон. Нужна ещё одна жилплощадь. Сегодня. Часов до шести-семи.

— Та, что вы просили, ещё не готова. Ремонт, — ворчит он.

— Не нужна готовая. Нужна пустая, чтобы никто не мешал. И чтобы рядом не паслись.

Шереметев вздыхает, что-то ищет в бумажках, потом называет адрес. Я записываю в телефон.

— Код от калитки тот же, что в прошлый раз? — уточняю.

Такси ловим у выхода. Дорога короткая — минут двадцать, не больше. Район оказывается из тех, где время застыло лет тридцать назад. Ни тебе новостроек, ни клубных домов — только облупившиеся особнячки с мезонинами и липы вдоль тротуаров. Вроде и центр не центр, и спальником не назовёшь. Тихая заводь.

Калитка железная, крашеная в невнятный серо-зелёный. Набираю код — замок щёлкает. Дом одноэтажный, кирпичный, с плоской крышей и широкими окнами. Внутри пахнет пылью и сухой древесиной.

Гостиная просторная, с камином, диванами и большим обеденным столом. В комнатах — кровати, тумбочки, пустые шкафы.

— Располагайтесь. Кто где хочет. Только не шумите, соседей нет, но привыкать к громким крикам не будем.

Баранов сразу занимает комнату справа от входа — там стол, розетка, окно выходит во двор. Соболева выбирает спальню в конце коридора, чтобы никто не мешал. Горин остаётся в гостиной, на диване, разложив ноутбук на журнальном столике.

— Встречаемся здесь же в шесть, — объявляю я. — У меня дела. Если что — звоните.

Они молча кивают, каждый уже уткнулся в свой экран.

Я выхожу, закрываю калитку. До обозначенного времени брожу по дворам, заглядываю в книжный, покупаю газету — обязательно с портретом императора и анонсом шоу. Смотрю на его улыбку и думаю: как же быстро всё меняется.

— Есть что? — спрашиваю, проходя в гостиную.

Баранов сидит за ноутбуком, наушники на шее, поднимает голову.

— У меня готово для ютуба. — Разворачивает экран. — Я в кадре, читаю текст, параллельно показываю нарезку с тепловизором. Лицо не прячу — отвечаю за свои слова.

Соболева выходит из своей комнаты с телефоном в руке.

— Для телеграм-каналов сделала. Тридцать секунд, динамично: кадры тепловизора, цитаты из документа, текст поверх. Без долгих объяснений.

— А это для западных СМИ. Только факты, без наших имён и ссылок. Пусть сами ищут, если захотят.

Я просматриваю всё. Проверяю, чтобы нигде не проскочило лишнего.

Баранов нажимает «опубликовать». Соболева копирует текст в телеграм. Горин отправляет письма в четыре редакции на Западе.

— Теперь ждём, — говорит Баранов, закрывая ноутбук.

* * *

Через сутки у первого видео — пятьсот тысяч просмотров. У второго — триста. Телеграм-канал Соболевой подскакивает до двухсот тысяч подписчиков.

— Растёт, — констатирует Гром, хрустя огурцом, когда я показываю ему цифры за завтраком.

— Нужно, чтобы те, кто не сидит в интернете, тоже увидели. Бабушки у подъездов, продавцы на рынках, охранники в ТЦ. Для этого — расклейка.

— Есть у меня пара человек из старых времён. Бывшие охранники, один даже в типографии работал. Не маги, но руки есть, уши тоже. Лишних вопросов задавать не будут.

Леонид, который в этот момент пытается поймать вилкой плавающий в тарелке кусок картошки, поднимает голову.

— Я тоже могу обзвонить. У меня остались контакты среди курьеров и кладовщиков со времён, когда я по Москве бегал. Народ надёжный, хотя и не без греха.

Они расходятся, обзванивают своих. К вечеру у Грома готова сеть из семи человек, у Леонида — ещё пятеро. Все вроде как свои, проверенные, нелояльные.

Быстро готовимся. Утром, за два дня до праздника, на скорую руку стряпаем макет: QR-код, ведущий на ссылку с видео с тепловизором, и разные надписи крупными буквами, например — «Император — не человек? Сканируй и смотри». Петров отправляет в типографию, которую обозначил как тоже нелояльную. Через пару часов оттуда принимаем доставку.

По всем столам во всех комнатах особняка Мещерской — стопки самоклеящихся объявлений. Креативно! «Тепловизор не врёт. Документы из канцелярии. Смотри до того, как их удалят».

Я объясняю задачу Грому и Леониду, как старшим над их бригадами:

— Пусть клеят на столбах, остановках, подъездах, заборах. Там, где много глаз. Где не сорвут в первый же час.

— А на воротах особняков? — спрашивает один из курьеров, коренастый мужик с татуировкой на руке, когда приехал за своей партией объявлений.

— На ваше усмотрение, — отвечаю. — Но осторожно.

Так они и заезжают по одному в течение ещё пары часов и расходятся по городу. Я решаю пронаблюдать лично. Прохожу от «Парка культуры» до «Смоленской», смотрю, как на столбах и стенах появляются белые квадратики. Выглядит довольно заметно, высоту ребята учитывают, чтобы большинство могло отсканировать, сфотографировать.

Клавдия Петровна, вернувшись из булочной, плюхает на кухонный стол батон и чёрный хлеб, смотрит на меня.

— Ваши листовки везде, — говорит она, поправляя платок. — На каждом столбе. Даже на церкви. Даже на заборе у Мещерской.

— Это хорошо, — замечаю я, отламывая кусок хлеба, и кусок застревает в горле: как раз заходит Мещерская.

В кулаке сжимает сложенный листок. На щеках румянец — и мне кажется, что это вряд ли от мороза, а скорее от возмущения.

Глава 21

— Это ваших рук дело, Артём Андреич? — спрашивает она.

— У меня на фонарном столбе, — она тычет пальцем в окно, — прямо у моих ворот, висит этот… ваш… — она разворачивает листок. — QR-код. И что с него открывается? Правда? Или очередная страшилка про иномирцев?

— Правда, — говорю. — Часть правды. Те, кто прочитает, поймут больше, чем сказано по телевизору.

— У меня особняк, — Мещерская садится в кресло, хватает с подноса эклер, откусывает с такой силой, будто это голова Белова. — Не стенд для объявлений, а фамильное гнездо! Ко мне соседка звонит, Розалия Карловна, графиня, между прочим, и спрашивает: «Леночка, отчего у вас под окнами митингуют?»

— Стоят, — она жуёт эклер, вытирает губы салфеткой. — Человек пять, может, десять. Фонариками светят, ваши QR-коды рассматривают, обсуждают. Розалия Карловна говорит: «Вы бы, княгиня, полицию вызвали». А я что полиции скажу? «У меня в доме враги империи, а на столбе реклама оппозиции»?

— Княгиня Елена, — подаёт голос, — можно я на ваших воротах ещё одну наклею? Входная группа — самое проходное место. В день по сто человек мимо идёт.

Мещерская смотрит на него. Долго. Потом кидает в него свёрнутой салфеткой.

Я замечаю, как её нити переливаются — серые, но с золотистыми проблесками. Она играет, просто изображает свою злость.

Мещерская закрывает лицо руками, потом опускает, смотрит на меня.

— Вы мне спальню разнесли, портал открываете, теперь ещё агитацию на моём заборе развешиваете. Что дальше? Танки во дворе?

— Потерпите, княгиня, — говорю мягко. — Недолго осталось.

— Вы так говорите каждый день, — она встаёт, подходит к окну, — А мне жить здесь. В этом доме. После всего, что вы натворите.

— После всего, что мы сделаем вместе, — поправляю.

Она поворачивается, смотрит на меня. Тепло ведь смотрит, не сердится. Даже немного с грустью.

— Клавдия Петровна, — зовёт она, выходя из гостиной, — сделайте мне чаю покрепче. И эклеры есть ещё?

Днём выгоняем из библиотеки иномирцев. На стол водружаю ноутбук, к нему внешнюю камеру, микрофон. Ирина поправляет провода.

— Готов, — подтверждаю я, правда, подразумеваю скорее мою всеобщую готовность Арателя всегда и ко всему. На камеру выступать ранее мне едва ли приходилось. Хотя, это как посмотреть. Кто знает, сколько я уже хожу под прицелом камер УНМА по всему городу, в скольких сериях этого беловского реалити-шоу сыграл самого себя, даже не зная, что идёт запись.

Сажусь перед камерой. Ирина настраивает свет, поправляет фон — книжные полки. Смотрит на меня оценивающе.

Она улыбается, касается моей руки — нити её на секунду становятся тёплыми, зелёными, потом она отстраняется. Ух, что это было? Взяла уроки любовной магии у Мещерской? Вряд ли. Скорее, старается заменить Наталью с её даром эмпата. Скоро ли там Краг? Только бы наши застрявшие дождались.

— Так лучше, — говорит Ирина. — Давай пробный дубль.

— Дорогие соотечественники! Вот-вот пробьют последние секунды уходящего года. Мы все чувствуем, как бежит время. Наше завтра — в наших руках, и только от нас зависит, что оно принесёт.

— Смешно. Давай без самодеятельности. Пробуй ещё раз.

Я с трудом возвращаю себе серьезный спокойный настрой. Итак.

— Стоп, — прерывает Ирина. — Слушай, ты не на митинге. Не надо пафоса. Говори как с соседом по лестничной клетке. Просто и уверенно. Убери этот надрыв.

— Уважаемые граждане. Меня зовут Артём Серпов. Я — глава частного агентства «Кодекс», бывший эксперт по нетрадиционной магии при Императорском Дворе. Меня лишили статуса за то, что я отказался молчать. То, что вы сейчас увидите — правда. Император, которого вы видите по телевизору, не человек. У него нет теплового следа. Мы проверили. Не верьте официальным заявлениям.

Посмотрите на экран. Это запись с тепловизора. Император, которого вы видите по телевизору, не излучает тепло. Его охрана — да. Он — нет. Его официальную экспертизу крови подделали. Пробирки с образцами заменили прямо в лаборатории.

А теперь смотрите дальше. Это сценарий публичного ритуала на Красной площади. Они собираются открыть портал, чтобы перебросить силы четвёртой расы. А на площади для отвода глаз устроят шоу с тварями.

Я не прошу верить мне на слово. Проверяйте сами. Сравнивайте. Думайте.

Правда не нуждается в одобрении власти. Она просто есть. А власть, которая врёт и скрывает правду, не имеет права на будущее.

Ирина слушает, закрыв глаза. Её нити тянутся ко мне, касаются моей гортани, моей груди — она ловит все вибрации голоса, интонации.

— Ты торопишься во второй половине, — говорит она, не открывая глаз. — Фразу «не верьте официальным заявлениям» произносишь с иронией. Надо без иронии.

Мы записываем семь дублей. На седьмом Ирина поднимает руку, останавливает запись.

Я откидываюсь на спинку стула, вытираю лоб — рукав мокрый.

— Как тебе всё это? — спрашивает она, отключая камеру от ноутбука. — Ты решил не скрывать свою личность.

— Всё, что мы делаем, рискованно. Но если я сейчас буду прятаться, менять имена и свои статусы, то мои слова ничего не будут стоить. Анонимный голос в интернете, шум. Меня убьют, видео закопают, и никто не узнает, кто это был. А так — правда имеет лицо. И имя. А когда правда привязана к моему лицу и имени, то, чтобы её уничтожить, придётся уничтожить и меня. А я не настолько легкая цель. Выкладывай как есть.

К вечеру окончательная версия видео готова. Я передаю ролик Баранову через закрытый канал. Он смотрит, пишет сообщение: «Неплохо. Добавим в плейлист. Завтра в 12 дня будет висеть».

В половине первого следующего дня — уже пятьдесят тысяч просмотров. К вечеру — двести.

— Растут наши подсолнухи, — говорит Гром, но теперь уже без прежнего оптимизма, потому что мы оба понимаем: время уходит.

К концу предпоследнего дня перед «Великим днём единства» мы снова собираемся у телевизора. На всех каналах — прямое включение из тронного зала.

Император сидит в том же кресле, что и в прошлый раз, — красное дерево, бархат, резные подлокотники. Но сегодня на нём другой мундир: тёмно-синий, с золотым шитьём по вороту и обшлагам, вместо прежнего парадного с эполетами. На груди — всё тот же набор орденов, но добавлен ещё один, новый, с рубином в центре. Корона — как будто тоже другая, поменьше, облегчённая, с открытой верхней частью, чтобы не утомляла шею. И улыбка. Та самая, которой он награждает камеру — уверенная, чуть снисходительная. Но от которой не чувствуется тепла.

— Граждане Российской Империи, — говорит он ровно, без единой запинки, как человек, который повторяет заученный текст, но давно перестал вкладывать в него смысл. — Завтра наступит Великий день единства. День, который навсегда изменит наш мир.

Мещерская, абсолютно верная своим пристрастиям, сидит, как и в прежний раз, в кресле с вязанием, но не вяжет, только вертит спицы в пальцах. Гром смотрит в экран без особого интереса.

— Мы долго шли к этому моменту, — продолжает император. — Долго строили, копили силы, ждали подходящего часа. И час настал. Завтра вы увидите мощь, какой не было никогда. Потому, что мы смогли обуздать силу, которая прежде была нам неподвластна.

Он делает паузу, склоняет голову чуть вбок — жест, который должен означать искренность.

— Вы видели разломы. Видели странные явления, необычных существ. Вы боялись. И вы имели на это право. Но теперь всё изменится. Но теперь всё изменится. Мы научились управлять тем, что прежде пугало. Мы нашли ключ к силе, которая была скрыта от нас.

Клавдия Петровна выглядывает из-за двери, слушает, качает головой.

— Завтра на Красной площади мы покажем вам, на что способна Империя, — голос императора становится чуть громче. — Вы увидите, как магия и технологии сливаются воедино. Как те, кто был за гранью, встают рядом с нами.

— Единство, граждане. Вот что нас ждёт. Единство рас, единство магии, единство всех, кто готов принять новый порядок.

Он улыбается. Улыбка долгая, застывшая, будто он вспоминает, как это делать.

— Это станет началом новой эры, — продолжает император. — Эры силы, величия и процветания. Вы увидите мощь, которой не было никогда. Мы откроем вам чудеса. Чудеса, которые изменят наш мир навсегда, — завершает он.

Экран гаснет, сменяется заставкой новостей.

Клавдия Петровна возвращается на кухню, бормоча: «Чудеса… у меня сковорода подгорает, вот это было бы чудо, если б не подгорала».

На экране реклама — настойчивые голоса призывают покупать колбасу, детское питание и артефакты для бытовой магии со скидкой двадцать процентов.

Поднимаюсь на второй этаж, в спальню Мещерской. Краг сидит на циновке, как будто так и сидел с моего предыдущего визита. Глаза закрыты, нити пульсируют — золотисто-серые, напряжённые, как струны перед разрывом.

Чтоб не отвлекать, не лезу с расспросами, пытаюсь уловить ситуацию сам. Его каменные веки дрожат, будто он пытается сфокусироваться на чём-то очень далёком. В какой-то момент краг выдыхает, это звучит как скрежет камня о камень.

— Сегодня было много колебаний, — говорит он, наконец поднимая веки. В его глазах — усталость, похожая на ту, что бывает у людей после бессонной ночи. — Портал снова почти открылся. Но теперь с той стороны кто-то активно сопротивляется. Не даёт стабилизировать проход. Ты опять хочешь спросить, не ваш ли это человек, Павел. А я отвечу — да, это возможно он. И его слабая магия блокирует наш канал. Не специально — он просто не может совместить свою энергию с нашей. Как будто мы тащим в разные стороны, а между ними — перегородка.

— Тогда нужно как-то объяснить ему, что конкретно ему сейчас нужно делать, чтобы энергии совместились, — предлагаю я.

— Он не слышит нас, — краг закрывает глаза. — Я пробовал посылать импульсы. Ответа нет.

— А другие краги? — спрашиваю. — Со склада Новикова. Может, вместе вы сможете?

— Не поможет. У каждого свой отпечаток. Если их энергия вмешается, портал не откроется — он просто лопнет. И нас всех затянет в щель. Нужен один ведущий. А я уже начал. Менять нельзя.

— А артефакты? У нас есть подавители, детекторы, пара генераторов поля. Они же из Эфириума. Может, их как-то приспособить? Новиков, помню, выторговывал у ваших скитальцев артефакты для накопления энергии, или что-то вроде того.

Краг открывает один глаз, смотрит на меня с каменным спокойствием.

— Да, они из Эфириума, но они для другого. Глушат, ищут, создают помехи. А мне нужно накопить, а не рассеивать. Если я подключу их, они нарушат баланс. Канал схлопнется. Или хуже — откроется не туда. — Он закрывает глаз. — Я уже пробовал. В прошлый раз, когда вы спали. Чуть не сжёг полдома.

— Не хочу больше загадывать. Как только накоплю достаточно.

Краг не отвечает. Только каменные пальцы сжимаются в кулак.

* * *

Утром последнего дня слышу за дверью шаги Грома — он не ходит тихо, даже когда старается, половицы всегда скрипят под его весом, но сейчас он явно не старается: шаги тяжёлые, быстрые, он почти бежит по лестнице, и я понимаю, что случилось что-то, что нельзя решить автоматной очередью. Гром вваливается, останавливается у стола, тяжело дышит. Он проводит ладонью по лицу, хотя пота нет — просто жест от волнения, потом поправляет автомат на плече.

— У ворот три машины УНМА, два автобуса с бойцами, — выдыхает он, и я слышу, как он переводит дыхание между фразами. — Требуют открыть ворота.

Я раздвигаю штору на окне — внизу, у ворот особняка Мещерской, стоят чёрные машины. Автобусы с тонированными стёклами, «Газель» с оборудованием на крыше, джип командира с эмблемой УНМА на дверце.

Бойцы в камуфляже выстроились у ворот цепочкой. Кто-то тащит таран — обычное строительное бревно, чем-то обмотанное, скотчем что ли, явно нештатное, потому что оно то и дело выскальзывает из рук. Кто-то держит жезл наготове, прижав к плечу. Один из бойцов, самый молодой, возится с застёжкой бронежилета — никак не может попасть липучкой на липучку. Товарищ рядом что-то рявкает, поправляет ему лямку.

На этом паломничество к святыням Мещерской не заканчивается. Подкатывают ещё две легковушки, из которых выходят люди в штатском, но с артефактными жезлами и амулетами на шеях. Я присматриваюсь к их нитям — фиолетовые, насыщенные, с металлическим отливом. Такие я видел только у тех, кто работает лично на Белова. Не рядовые бойцы, не охранники — маги из высших родов. Император прислал элиту.

Все смотрят в сторону особняка. Командир стоит у ворот, поднял руку, что-то говорит в рацию.

— Не обычные проверяющие, — я качаю головой. — Элитный отряд. Приказ — наверняка если не уничтожить, то уж точно изолировать.

— Думаешь, вся эта делегация за тобой? — Гром переводит взгляд на окно.

— Не буду исключать. — Я отхожу от окна. — Увидели ролики, приехали брать автографы у того самого Артёма Серпова, который уже… сколько там, раза три, наверное, отбивал осады в своём «Чёрном Воронке». Теперь хотят проверить, не сдулся ли за время скитаний по подпольям.

— А ты сдулся? — Гром поднимает бровь, пихает меня локтем.

— Не дождутся, — усмехаюсь я. — Я-то уже привык.

— К тому, что враги не умеют придумывать ничего нового, — поправляю я. — Таран, жезлы, пара магов для подстраховки. Скукота. Леонид где?

— На первом этаже, чай пьёт с Клавдией Петровной, — Гром делает серию ударов кулаками по воздуху. — Она его заставила. Говорит, он как скелет. А он оправдывается, что раз он невидимка, то можно не кормить — всё равно не видно.

— Умный ход, — замечаю я. — И главное, сейчас самое подходящее для этого время.

— Клавдия Петровна сказала, что если он не материализуется через минуту, она его за уши вытащит из невидимости.

Я киваю, снова смотрю на ворота. Бойцы уже раскачивают таран — бревно выскальзывает, они матерятся, перехватывают его, раскачивают снова. Я слышу, как они считают: «Раз, два — взяли!»

— Нужны все, — командую. — Сильверов и крага — на позиции во дворе. Ирину — в холл, пусть будет поблизости, будет как раньше по чтению эха их мыслей предугадывать следующие их ходы.

— А если подтянут дроны? — Гром кивает на небо.

— Их проблемы, — я потираю затылок. — И скажи Клавдии Петровне, чтобы собирала самое нужное. Документы, деньги, лекарства. И пироги конечно обязательно. На всякий случай — если придётся отходить.

— И ноуты, планшеты, флешки с записями. Всё, где есть хоть слово про нас. Сложи в рюкзак.

— Понял, — кивает Гром и выходит. Слышу, как он спускается по лестнице, зовёт иномирцев. Потом раздаётся голос крага, похожий на камнепад, он что-то горланит, аж стены вибрируют, как если бы его голос звучал на частоте, которая заставляет бетон дрожать.

В этот миг таран ударяет в ворота — створки лязгают, снег сыплется с перекладины. Будут так продолжать — воротам скоро хана. Иду разбираться.

Глава 22

Я выхожу из комнаты. Мещерская уже в холле, в халате поверх пижамы, волосы растрёпаны. Её нити пульсируют серым с оранжевым — княгиня боится, и вместе с тем откровенно устала от происходящего.

— Опять, — я смотрю ей прямо в глаза. — Княгиня, одевайтесь. С вас тоже сумка с самым необходимым, поставьте её у заднего выхода. Это чисто на всякий случай.

И только тут до меня доходит: а ведь с ней нет ни экономки, ни горничных. Ни повара-француза, который спорил с Клавдией Петровной.

— А где все ваши? — тупо спрашиваю у Мещерской.

— Отпустила. Всех. Ещё после того раза, как приходили эти, — она кивает в сторону двери. — Чисто на всякий случай, как вы выразились, господин Посредник.

Она поворачивается и уходит наверх, и я благодарен ей за то, что она в целом-то держится, не кричит и не бежит в панике прятаться. Слышу лишь, как бормочет себе под нос что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли проклятие.

— Делай нас незаметными, — говорю Леониду и показываю на окно, чтобы он понял — сейчас могут стрелять. — Всю группу. Гром, краг, сильвер, скиталец — во двор. Ирина — оставайся в холле. Остальные — Клавдия Петровна, Петров — держитесь ближе к заднему выходу.

— Она слышит мысли, — терпеливо напоминаю. — Если их бойцы или маги замыслят что — вовремя предупредит.

Ирина молча застёгивает куртку до горла. Леонид закрывает глаза, сосредотачивается, его нити обволакивают меня — холодные, колючие, будто паутина на лице. Гром рядом становится размытым, краг — каменной глыбой с плывущими контурами, сильвер и скиталец теперь похожи на отражения в мутной воде.

— Не шевелитесь резко, — шепчет Леонид напряжённо — держать невидимость на пятерых тяжело. — Я держу, но если побежите — мало ли, смажется.

Выхожу во двор. Снег скрипит под ногами, ветер дует в лицо, мелкие крупинки бьют по щекам, и я щурюсь, поднимаю воротник куртки. Бойцы видимо готовят новый удар тараном, слышу, как они считают: «Раз, два — взяли!» — и этот ритмичный крик похож на заклинание.

Грохот. Ворота дрожат, даже земля под ногами вздрагивает.

Включаю «Чтение связей». Самих ушлёпков за воротами не вижу, но сверху и снизу то и дело мелькают их нити. Две особенно толстые, фиолетовые, пульсируют в такт ударам. Это те, кто командует, координирует. Хватаю одну из них и рву.

С той стороны раздаётся крик, потом выстрел. Синяя дуга вспыхивает за воротами, слышен вскрик, мат, звук падения.

— Ты куда⁈ — чей-то вопль срывается на фальцет.

— Они внутри! — отвечает другой голос, и в нём без пяти минут паника. — Прекратить огонь! Свои!

Таранить перестали. Слышно только, как один голос пытается восстановить порядок, другой доказывает, что стрелял по делу.

В этот момент над головой начинает жужжать. Дроны, мать их. Три штуки. Таких я ещё не видел — чёрные квадратные коробки с красными глазками повисают над двором жирными злыми жуками.

Ну вот, дождались. Теперь нас будут бомбить с воздуха, пока по земле добивают. Война будущего, мать её.

Операторы нас не должны сейчас видеть, но дроны всё равно начинают обстрел, веерно, наугад. Синие разряды бьют в снег, в стены, в крыльцо. Кусок штукатурки отлетает от угла, щепки летят.

— Леонид, держи поле! — орёт Гром, уворачиваясь от разряда.

— Держу! — Леонид сжимает виски, его нити серебрятся.

Стреляют, наверное, на звук, а может быть и на тепло. Хорошо, что мы невидимы, но плохо, что от этого они становятся только активнее.

Один из дронов снижается, зависает метрах в пяти над землёй, прямо над нашими головами. Его камера шарит по сторонам, как комар водит жалом.

— Я его! — Гром вскидывает автомат, даёт очередь — мимо. Пули уходят в пустоту.

— Ах ты, мелкий гад! — Гром сплёвывает. — Сейчас я тебя…

Стрельба по дронам из автомата — это как из пушки по воробьям. Шанс попасть — один на миллион. Но Гром упрямый.

Другой дрон вдруг разворачивается и летит к автобусу «Ритуал», который как всегда запаркован здесь же во дворе, у забора. Стекло кабины разлетается вдребезги, дрон влетает внутрь. Из автобуса доносится грохот — что-то упало, покатилось, звякнуло.

Из пассажирской двери вываливается Скорбенко с тростью, ошалело озираясь.

— Да чтоб вас! — орёт он, отряхиваясь от стеклянной крошки. — У меня там термос разбился! И кружка! Новая кружка!

Хорошо, что не голова. Хотя для него и термос — почти член семьи.

Концентрируюсь на ближайшем дроне. «Сфера». Создаю небольшой пузырь вокруг него. Сжимаю. Пластик трещит, электроника искрит, дрон с хрустом схлопывается в лепёшку и падает в сугроб. Один готов.

Гром размахивается и бьёт второго дрона прикладом, как теннисной ракеткой. Дрон с обиженным жужжанием летит в сторону крага. Краг, недолго думая, отбивает его каменной ладонью, случайно передавая пас чётко сильверу. Сильвер подхватывает дрон ногой, как футбольный мяч, и отправляет его по ту сторону ворот.

За воротами раздаётся взрыв. Крики: «Ложись!», «Твою мать!». Замечаю, как чьи-то нити гаснут — двое выбыли.

— Гол! — комментирует Гром, опуская автомат. — Счёт один-ноль в нашу пользу. Ещё один такой удар — и они попросят добавки.

А я и не знал, что Гром мечтал о карьере футболиста. Может, после войны откроем свою команду — «Кодекс». Или «Ритуал». Будем играть против УНМА. Спонсор — княгиня Мещерская, стадион — разбитый двор особняка.

Дрон, что кружил у автобуса, вылетает из разбитого окна и начинает обходить нас по широкой дуге.

Леонид провожает электрического жука сожалеющим взглядом, буквально кричащим нечто вроде «О, почему я не боевой маг⁈»

Вот тут не поспоришь. Ты, Леонид, человек-невидимка, а не зенитная установка. А нам бы сюда ПВО, помимо маскировки.

Неожиданно дрон пикирует прямо на нас. Я не успеваю выставить «Сферу», Гром даёт очередь — мимо. Вторая очередь — тоже мимо.

Гром прицеливается тщательнее, выдыхает, жмёт на спуск. Очередь — и дрон взрывается в воздухе, разлетаясь на куски пластика и сноп искр.

Но в этот момент из-за ворот, перелетая через наши головы, влетает небольшой предмет — серый, плоский, с мигающим красным индикатором. Артефакт. Он падает прямо под ноги Скорбенко, который уже ковылял к дому. Вспыхивает синим, разряжается. Скорбенко дёргается, замирает на секунду, потом кряхтит, смотрит на свою правую хромую ногу, пожимает плечами и ковыляет дальше, как ни в чём не бывало.

Похоже, парализующий артефакт. Но ударил по больной ноге — и толку ноль. Если бы здоровую, он бы рухнул. Повезло старику. Конструкторы, видимо, сэкономили на этом артефакте. Петров бы одобрил.

— Нормально! — отмахивается Скорбенко. — А вот термос…

Скорбенко, ты гений выживания. И оптимист. В любой непонятной ситуации — проверь, цел ли термос.

Ворота содрогаются от мощного удара. Таран, по ходу, протаранил… Петли лопаются с визгом, створки падают внутрь двора, поднимая облако снега и бетонной пыли.

В проёме — четверо бойцов УНМА. Впереди — двое в штатском, с артефактными жезлами и амулетами. Маги. Их нити фиолетовые, насыщенные, с металлическим отливом. Бойцы рассредоточиваются, двое сразу бегут к автобусу, залезают внутрь, проверяют. Двое других начинают обстреливать нас из жезлов — синие разряды летят в нашу сторону.

Высшая лига. Не рядовые менталисты, а настоящие боевые маги. Император, видимо, решил, что мы слишком долго живём, и прислал элиту. Что ж, посмотрим.

Краг поднимает руки, и земля перед нами вздыбливается — вырастает невысокий вал, примерно по пояс, из мёрзлой земли, кирпичной крошки и обломков плитки. Мы прячемся за ним. Пули и разряды бьют прямо над головами.

Чуть высовываюсь. Из автобуса доносится грохот — бойцы выкидывают какие-то ящики, один лезет под сиденье.

Первый маг поднимает руки. Его нити вспыхивают оранжевым, и я чувствую, как каждое моё движение вдруг становится вязким, будто я в густом сиропе. Рука поднимается медленно, нога отрывается от земли с трудом. Даже моргать тяжело.

Вот это да! Он замедляет нас. Мы в замедленной съёмке. Только что были героями боевика, а теперь — актёры в артхаусе. Осталось только, чтобы заиграла печальная музыка.

— Чё за хрень? — Гром пытается вскинуть автомат, но рука двигается, будто через патоку.

— Он за-ме-для-ет нас, — говорю я по слогам. — И-ри-на!

Ирина выглядывает на корточках из дверей особняка, закрывает глаза. Вижу, как её нити тянутся к магу, и через секунду она кричит:

— Он концентрируется на дыхании! Сбейте ему ритм!

Ну, это мы умеем. Сбивать ритм — наше всё. Краг, давай!

Краг, каким-то образом не поддающийся замедлению, шагает к магу. Тот, видя надвигающуюся каменную глыбу, теряет концентрацию, сбивается — и эффект замедления спадает. Я неожиданно резко выпрямляюсь, Гром вскидывает автомат.

Маг, видя, что его дар не работает, пытается отступить, но рядом уже сильвер — бьёт световой вспышкой в лицо. Маг орёт, хватается за глаза, теряет ориентацию. Краг хватает его за шиворот, поднимает над землёй.

— Не надо, — говорю я. — Отпусти. Он нам не враг, он просто выполнял приказ.

Краг кидает мага в сугроб. Тот пытается подняться, но сильвер снова бьёт вспышкой — маг замирает, ослеплённый.

Пока краг возился с первым, второй маг закончил лепить из воздуха огненный шар и теперь резко швыряет его в нас. Я успеваю выставить «Сферу» — полупрозрачный купол встаёт перед нами. Шар взрывается об него, искры летят в стороны, снег вокруг плавится, шипит.

Гром даёт очередь по магу. Пули не долетают — тот поставил тепловой щит, они плавятся в воздухе, падают на снег оплавленными каплями.

Щит, мать его. Плавит пули А ведь можно не пули плавить, а сам щит…

Концентрируюсь на нити мага. Его внутренняя установка: «мой щит отражает физические атаки». Я меняю её на «мой щит не работает, я беззащитен». Смещаю смысловой узел — и щит гаснет на секунду.

Гром жмёт на спуск. Очередь — пули входят магу в плечо и ногу. Маг орёт, падает на снег, жезл отлетает в сторону.

Подмена договора, не хухры-мухры. Спасибо Кассиану.

Нас окружают оставшиеся четверо бойцов. Наступают полукругом, выставив в нашу сторону кто ствол, кто жезл. Один из них, молодой парень с татуировкой на шее, хватается за рацию, орёт:

— Командир! У них иномирцы! Краги! Сильверы! Я же говорил!

Ну здрасьте, сейчас так и вызовет подкрепление. Я фокусируюсь на его нитях. Его внутренняя установка: «провести обыск, зачистить территорию». Меняю её на «уже провели обыск, ничего не нашли, уходим».

Боец замирает. Нити дёргаются, становятся серыми на секунду, потом снова фиолетовыми, но уже бледнее, без прежней интенсивности. Он трёт лоб, оглядывается по сторонам, будто не понимает, где находится. Потом подносит рацию ко рту и говорит — голос неуверенный, с длинными паузами, как у человека, который просыпается после наркоза:

— Докладываю… объект чист. Ничего подозрительного не обнаружено. Отходим.

— Какого хрена! — орёт соседний боец, указывая на крага. — У них краги! Ты что, не видишь?

Тот, что с рацией, смотрит на крага, его глаза расширяются, сужаются, будто он пытается сфокусироваться на том, чего не должно быть. Потом переводит взгляд на пустое место, где стою я — не видит меня, — и это ещё больше усиливает его растерянность. Его нити снова дёргаются, становятся оранжевыми — сомнение перемешивается с тревогой, и я понимаю, что «Подмена» держится на волоске.

— Взять их! — рявкает боец, и двое его товарищей бросаются вперёд, обходя справа наш вал.

Я не успеваю перехватить их нити, автоматическим движением ставлю «Сферу». Та накрывает их — плотная, прозрачная, как стекло, и упругая, как резина. Они бьют по ней жезлами — синие искры летят, сфера гудит, но держит. Чувствую, как растёт в голове давление, будто я держу штангу на вытянутых руках и кто-то вешает на неё новые блины.

Сжимаю сферу, сужаю ее внутреннее пространство, чтобы они не могли даже поднять руки для нового удара.

Гром выходит из-за вала, пригибаясь, идёт к ним, автомат на плече, палец на спуске. Останавливается в двух метрах от сферы, прицеливается.

— Ложись! — орёт он, и выдаёт три коротких очереди. Пули проходят сквозь сферу — я создаю проход для них на долю секунды и снова закрываю его. Бойцы падают, обезврежены — я вижу, как их нити становятся серыми, без пульсации.

Убираю сферу, выдыхаю, упираясь руками в колени. В лёгких жжёт, вот, что значит прекратить регулярные тренировки.

Командир смотрит на пустой двор, на крага, который всё ещё стоит у земляного вала. Его нити становятся жёлтыми — он не понимает, что произошло, и это пугает его больше, чем любая пуля.

Двое оставшихся бойцов грузятся в автобус, затаскивают раненых, убитых. Жезлы, ещё кое-какое оружие, даже не стали подбирать. Автобус разворачивается и уезжает.

Снег продолжает падать. Я выпрямляюсь, покачиваю ногой угол упавшей воротины.

— Спасибо команде, — говорю я, вытирая лицо. — И нашему каменному другу. И сильверу. И Скорбенко, который даже не заметил парализации.

Сильвер молча отряхивает руки, его серебристая кожа поблёскивает в сером дневном свете.

Скиталец выглядывает из окна и одобрительно кивает. Я и не обратил внимания, что он не играл с нами в футбол вражеским дроном. Вышедшая и прижавшаяся ко мне Ирина объясняет, что он всё это время сидел в библиотеке и медитировал и, по её словам, «не желал мешать боевым товарищам». Да уж, мирный наблюдатель. Всяко, тоже польза — хотя бы не путается под ногами.

Скорбенко, стоящий в дверях, закуривает и философски замечает:

— Ладно, мы целы, автобус цел. А термос — дело наживное.

— Главное, что ты жив, старина. А термос мы тебе новый купим.

— С кружкой, — добавляю я. — С двумя. Одну — для чая, вторую — для чего-нибудь покрепче.

Скорбенко кивает, затягивается, выпускает дым в морозный воздух.

Смотрю на вал из земли и мусора, на обломки тарана, на снег, который уже начинает засыпать следы ботинок и тёмные пятна крови, и думаю: как это всё теперь успеть подмести до праздника?

Справа, в двух кварталах, в небо бьёт огненный столб. Оранжевый, с чёрным дымом. Я даже ногами чувствую вибрацию — толчок, который проходит сквозь плитку, сквозь подошвы. Стекла в ближайших домах дребезжат со звоном.

Гром уже достаёт планшет, смотрит на карту. Подносит ближе к глазам, щурится.

— Судя по расположению, там отделения полиции, — говорит он. — Два адреса.

— Чистые, — я достаю телефон, открываю канал Апраксина. Всё верно. По городу серия терактов. Взрывают отделения полиции, УНМА. Уже четыре адреса.

«Народ в панике», — пишет кто-то в комментариях. — «Белов только что выступил по телевизору. Объявил, что это иномирцы. Что они объявили войну».

— Наши сегодняшние гости ещё вернутся, — окидываю взглядом стены, которые ещё держатся, окна, за которыми Мещерская, Клавдия Петровна, Петров, Скиталец. — Сегодня вряд ли. Может, завтра. С подкреплением. С тараном побольше. С магами, которые знают наши приёмы.

— Что прикажешь, командир? — спрашивает Скорбенко.

— Готовиться к повторной атаке, — я поворачиваюсь к нему. — Но я рассчитываю успеть с операцией по перехвату телевизионного эфира раньше, чем они вернутся. Успеть сделать врезку в эфир. И тогда всем уже будет не до нас.

Стою ещё минуту, из трубы соседнего дома поднимается дым — там кто-то топит печь, не зная, что у нас здесь только что была война.

Глава 23

В холле собираю своих. Мещерская в тёмном пальто и сапогах, сумка на плече, волосы собраны в пучок, и она выглядит так, будто собралась на званый обед, а не в бега. Клавдия Петровна рядом, прижимает к груди пакет, будто там какая-нибудь фамильная реликвия. Петров, Ирина, Леонид тоже здесь.

— Пока никуда не уходим, — объявляю для всех. — Если, конечно, позволите, княгиня Елена.

Мещерская смотрит на меня. Молчит. Её нити пульсируют серым с золотистым — там явно прорывается желание закатить скандал.

— Хорошо, — отвечает она тихо. — Но если они вернутся, Артём Андреич, я побегу первой. Без шуток.

— Я вас не задержу, — заверяю её. И добавляю уже тише: — Спасибо, что не сбежали, пока мы дрались.

Она позволяет себе слабую улыбку, одними губами.

Ближе к ночи выхожу во двор. Снег перестал, но ветер дует — холодный, гонит позёмку, и снежные вихри кружатся возле крыльца. Перед домом уже чисто и практически полный порядок, не считая поднятого крагом вала — клининговые службы, обслуживающие аристократов в этом мире, даже при текущем бардаке с властью работают очень скрупулезно, мне нравится. Ворота, к слову сказать, уже на месте — отдельный респект работягам. Что касается вала, его тоже начали ровнять, приезжал трактор с ковшом, успел привести в порядок примерно половину, продолжит завтра.

Достаю телефон, набираю Лене, хотя и не рассчитываю на результат. Телефон начинает выдавать длинные гудки — один, два, три, четыре, пять. Потом — «Абонент временно недоступен».

Набираю снова. «Абонент временно недоступен».

Дверь дома скрипит, на крыльцо выходит Мещерская, кутаясь в шубку. Выглядит чуток бледной, но сама спокойна — всё-таки усталость взяла верх над злостью. Осматривает двор, вздыхает, и долго изучает моё лицо, которое, наверное, выглядит не лучше, чем у неё.

— Спать не идёте, Артём Андреич? — спрашивает она.

— Иду, — отвечаю коротко, и возникает пауза из серии, когда я должен сказать что-то ещё, но не знаю, что. И не двигаюсь с места.

— Странно, — говорит она тихо. — Я всю жизнь считала, что самое худшее — потерять статус, положение, дом. А теперь понимаю, что есть не менее существенные вещи — не знать, что будет завтра, и не иметь возможности спланировать даже завтрашний ужин.

— Это война, княгиня. На войне планы устаревают быстрее, чем новости.

— Вы всегда говорите как-то загадочно, Артём Андреич. — княгиня передёргивает плечами и зябко ёжится. — Ладно, пойду греться. И спать пора.

Я остаюсь один. Снег снова пошёл — мелкий, колючий, бьёт в лицо.

* * *

Спать я, конечно, не иду. Завтра — «Великий день единства». А что мы имеем на данный момент? Праздник, Красная площадь, император-самозванец, Белов с тёмно-фиолетовыми нитями, тоже, наверное, из тех. Они откроют разлом, выпустят пару тварей, героически закроют, а в это время начнёт работать стабильный портал для четвёртой расы.

Что есть у меня? Флешка со сценарием ритуала, с докладом о подмене экспертизы крови Императора, с записью с тепловизора и с моим выступлением. Сценарий и доклад также в распечатанном виде. Проблема: чтобы врезать в эфир разоблачение, нужно добраться до аппаратной телецентра «Останкино». Именно оттуда идёт трансляция всех государственных мероприятий. Концерт, как и праздничный эфир завтра в семь вечера. Если выедем в четыре, через час будем на месте. Проникновение, поиск аппаратной, установка врезки — ещё час. Остаётся ещё некоторое время в запасе. Главное, чтобы Леонид не выдохся, а Гром не начал стрелять раньше времени.

— Артём Андреич, — Мещерская подаёт голос из кресла — тоже в итоге не спит, отвлекается вязанием. Вяжет, причём, с такой сосредоточенностью, будто от этого зависит исход войны, — вы уже полчаса смотрите в окно. Окно от этого не поумнеет.

— Тогда, может, я от него наберусь мудрости, — отвечаю, не оборачиваясь.

Она хмыкает, но больше не пристаёт — только тихо считает про себя ряды, да спицы позвякивают. Наверное, когда нервная система без пяти минут на пределе, лучше перебирать петли, чем перебирать в голове возможные варианты, которыми нас сегодня не убьют, но завтра могут.

— Так, — говорю, спрыгивая с подоконника. — Пора готовиться.

— К чему? — Мещерская поднимает голову, чуть не сбивая петлю.

— К завтрашнему дню. К тому, что мы влезем в Останкино, как сапёры на минное поле, и попробуем не разлететься на куски.

Она откладывает вязание, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложил ей сплясать на столе в нижнем белье.

— Охрана есть везде, княгиня. Вопрос — как к ней подойти.

Стук в дверь. Три удара, пауза, ещё два удара.

Гром уже у двери, автомат на изготовку, палец на спуске. Я подхожу, смотрю в глазок — ничего толком не видно, кроме размытого силуэта.

Снаружи стоит женщина. Волосы спутаны в колтуны, лицо в грязи и ссадинах. На щеке — засохшая кровь, запёкшаяся коричневой коркой. На ней рваная куртка, один рукав висит, второй закатан до локтя. На ногах — чужие ботинки, явно на размер больше, шнурки завязаны кое-как, один узел развязался и болтается.

Я срываю цепочку, отодвигаю задвижку, распахиваю дверь.

— Лена? — спрашиваю я, и сам не узнаю свой голос — какой-то сиплый, сдавленный.

Она поднимает голову. Улыбается одними губами, уголки рта дрожат.

Я ловлю её за мгновение до того, как она ударяется головой. Перехватываю под мышки, чувствую, какая она лёгкая, будто я держу сейчас только тень от неё. Гром подхватывает с другой стороны, мы вносим её в гостиную, кладём на диван. Клавдия Петровна уже бежит с водой, полотенцем, аптечкой, оттесняя Мещерскую, которая столбом застыла у кресла.

— Что с ней? — спрашивает Клавдия Петровна, прикладывая к её лбу холодную ткань.

Ирина подходит, садится на край дивана рядом с Леной. Её нити тянутся, обволакивают Лену, сканируют, как томограф — пытается услышать эхо мыслей. Лоб её собирается в морщины, губы сжимаются.

— Я не слышу воспоминаний. Ей страшно. Больно. Но стало легче — сейчас, когда увидела тебя. Облегчение очень сильное. — говорит она тихо. — Но её били. Много. И не сегодня, возможно вчера-позавчера. Она истощена, не ела нормально как минимум трое суток. Выглядит так, как будто была в плену и сбежала. Или её отпустили.

— Я сделаю бульон. — Клавдия Петровна уже гремит кастрюлями на кухне, стучит ножом, нарезая морковь.

— Ей нужен покой. И еда. И вода. И сон. Много сна.

Мещерская приносит одеяло, укрывает Лену, поправляет под головой подушку. Сидит рядом, гладит по голове, осторожно, как ребёнка.

— Бедная девочка, — шепчет княгиня. — Что с тобой сделали?

Петров стоит в сторонке, сжимает блокнот. Знаю, он переживает за Лену, как за дочь — много работали вместе в «Кодексе», Петров всегда звал её «Леночка», она не возражала.

Я смотрю на Лену, на её лицо в ссадинах и синяках. И что-то не складывается. Не в побоях дело, с ними, как раз, всё ясно, и за них ответит тот, кто их учинил.

Включаю «Чтение связей». Нити Елены серые, тусклые, по окраске здесь всё в соответствии с её состоянием. Но слишком ровные, нет тех разрывов, той рваной структуры, которую я ожидал бы увидеть у человека, только что сбежавшего из плена.

И, как по мне, Лену я помню как бойца, который до последнего будет хотя бы кричать и плеваться, а не лежать молча, как кукла.

— Завтра мы уезжаем в Останкино. — говорю остальным. — Лена остаётся здесь. Просто присмотрите за ней. Если что-то покажется странным — мимика, слова, поведение — не поднимайте шума, не спорьте с ней. Дайте мне знать, когда вернусь.

Петров сглатывает так, что кадык преувеличенно дёргается.

Ирина закрывает глаза на секунду, потом открывает.

— Мы справимся, — заверяет Петров. — Мы же её… мы же знаем её.

Подхожу к дивану, Лена тихо посапывает. Клавдия Петровна поставила рядом с диваном кружку с бульоном — золотистая жидкость пахнет курицей и зеленью.

Я поправляю край одеяла — касаюсь её руки. Ладонь теплая, пульс есть, ровный, чуть замедленный.

* * *

Выезжаем в начале пятого. На улице уже смеркается, фонари зажглись, снег перестал — только мокрый асфальт блестит под колёсами. До эфира — два с половиной часа. Дорога, проникновение, поиск аппаратной — по плану укладываемся. Если не случится ничего непредвиденного.

Скорбенко уже завёл автобус, двигатель рычит на холостых. Разбитое окно после вчерашнего дрона Скорбенко завалил фанерой и заклеил скотчем, в щели задувает, в салоне пахнет выхлопом. Я сажусь на переднее пассажирское, позади — Гром, Леонид, сильвер и краг. Скиталец вызывался пойти с нами, но я отказываю — пусть хотя бы он будет здесь, если что-то пойдёт не так. Ну а краг… Все его старания с порталом и спасением Павла и его группы за эти дни пошли прахом, когда пришлось отбиваться от штурма. Энергию не накопил, концентрация сбилась. Придётся начинать заново. Но не сейчас. После операции. Сейчас нужно покончить с Императором.

Мысль, конечно, была прихватить с собой в Останкино ещё пару крагов и сильверов со склада Новикова. Или тех двоих аномалов из домика Шереметева: оракул бы, например, предсказывал, где нас ждёт опасность, ускорительница могла бы за несколько секунд обследовать помещения, собрать полезные данные. Но чем больше отряд, тем больше к нам внимания. Да и небоевая магия оракула в оперативном режиме — сомнительное подспорье, а ускорительница успеет ли сама затормозить своевременно. Нет, пусть сидят тихо. А краги и сильверы со склада пусть прикрывают сами себя и свою базу, если «Чистые» или Белов решат-таки нанести удар, пока нас нет.

Светофоры мигают жёлтым, дворники скребут по стеклу с визгом, будто их не меняли со времён основания империи. Рассвет только начинается, небо на востоке сереет, но город как будто и не засыпал, продолжая готовиться к празднику. На фонарных столбах свежие растяжки: «Великий день единства!», полосатые ленты, перетянутые через проезжую часть.

У входа в универмаг рабочий в оранжевом жилете прикручивает к стене баннер, а на одном из перекрёстков целая группа натягивает плакатище с улыбающимся императором. «Чистые» устраивают теракты, разнесли вчера четыре полицейских участка. а ему бы всё улыбаться. В нормальном мире уже отменили бы на хрен любой праздник, ввели бы режим КТО, посадили бы журналистов на короткий поводок. Но здесь — не отменили. Потому что императору нужен этот спектакль. Портал не откроется сам. И отменять шоу, когда на карте вторжение целой расы, никто не станет. Да и сам «Праздник единства» должен убедить всех, что всё под контролем.

Полицейских и военных на улицах заметно прибавилось. Патрули теперь стоят не только на крупных перекрёстках, но и на второстепенных улицах. Гвардейцы с включёнными мигалками проезжают мимо чаще обычного. В воздухе коптеры — маленькие, чёрные, снуют раскормленными стрекозами.

На перекрёстке с Садовой-Триумфальной трое патрульных. Курят, переговариваются, греют руки над жезлами, притоптывают. Один зевает, запрокинув голову, другой тычет в телефон.

Ещё двое у обочины проверяют какую-то легковушку. Водитель вылез, держит руки на капоте. Патрульный с планшетом сверяет номера, второй стоит рядом, положив ладонь на кобуру.

Леонид за моей спиной сопит, как паровоз, лицо напряжённое, на лбу испарина. Его нити обволакивают автобус, делают нас размытыми, невидимыми для камер и взглядов. Патрульные смотрят сквозь нас. Один, тот, что с телефоном, поднимает голову, щурится в нашу сторону — на секунду мне кажется, что он что-то заметил. Но Леонид сжимает пальцы в замок, его нити вспыхивают серебром, и патрульный отворачивается, сплёвывает на асфальт.

Скорбенко ведёт ровно, не сбавляя скорости, сосредоточенный, брови сдвинуты, губы сжаты. Пальцами барабанит по рулю — отбивает какой-то ритм, то ли песню вспоминает, то ли нервы успокаивает.

На одном из перекрёстков, уже ближе к Останкино, справа вылетает белая «Газель» с надписью «Мороженое» и надувным «рожком» на крыше. Водитель, не видя нас, а видя только пустую полосу, приостанавливается поперёк неё, перекрывая дорогу, и, видимо, что-то судорожно пытается настроить в навигаторе — маршрут, наверное, после вчерашних перекрытий сбился.

Скорбенко бьёт по тормозам. Автобус заносит на скользком асфальте, мы останавливаемся в метре от её борта — нос к носу. Я вцепляюсь в поручень, Гром матерится длинно и смачно, с перечислением частей тела водителя «Газели» и его родственников до седьмого колена, перемежая мат с заклинаниями, которых я не слышал даже в казарме УНМА.

— Ты куда прёшь, козёл⁈ — орёт Скорбенко в окно.

Водитель «Газели» запоздало поднимает голову, смотрит на нас округлившимися глазами. Он не понимает, откуда мы взялись — только что дорога была пуста, и вот уже на ней ритуальный ПАЗик.

— А вы… вы откуда выскочили? — лепечет он, высовываясь из окна, и тут же роняет сигарету куда-то себе на колени. Дёргается, хлопает по штанам, пытается её потушить, тоже матерясь, но уже не так изобретательно, как Гром.

— Из-под земли! — рявкает Скорбенко. — Кыш отсюда!

Водитель жмёт на газ, «Газель» чихает, дёргается и уезжает.

— Порядок, — Скорбенко вытирает пот со лба рукавом. — Как видишь, моя магия тоже работает, и не хуже.

Леонид снова закрывает глаза и натягивает невидимый плащ на автобус.

Сворачиваем на улицу Академика Королёва и подъезжаем, наконец, к Останкино. Телебашня уходит в облака, я вижу только её основание, утыканное антеннами и прожекторами. Внизу, вокруг башни, комплекс зданий: длинные корпуса из стекла и бетона, какие-то технические постройки, спутниковые тарелки на крышах. Где именно та самая аппаратная, откуда пойдёт трансляция? Понятия не имею. Но сейчас разберёмся.

Скорбенко сворачивает к длинному серому зданию. На крыше горы антенн и несколько тарелок. Более всего похоже на телецентр. У шлагбаума будка охраны, но въезд уже открыт — потому что я не забыл, как пользоваться «Подменой». Охранник в будке даже не поднимает головы — листает телефон, пьёт кофе. Я мысленно усмехаюсь: «Подмена» моя, конечно, сработала, но, кажется, он нас и так бы не заметил. Каждому своя магия: мне социальные нити в эфирном воздухе рвать, а ему — листать «Империал» и ждать смены.

Далее следуем вдоль здания. Сворачиваем к торцу, останавливаемся у глухого забора. Некоторое время стоим, Леонид переводит дух, восстанавливает силы. Не в метро конечно, где он привык обычно наполняться, но парень опытный, какой-то «процент заряда» восполнит и в нынешних стесненных условиях.

Я смотрю на часы — семнадцать ноль пять. До эфира — почти два часа. По плану должны успеть. Проникновение, поиск аппаратной — час, ещё час на установку врезки.

— Дальше пешком, — говорю. — Скорбенко, жди здесь. Всё как всегда — если через два часа не вернёмся, или если будут приставать господа силу имущие — уезжай на хрен. Без нас.

Скорбенко утвердительно кивает и молча закуривает.

Идём невидимыми к служебному входу, но мне кажется, что мы и здесь без режима невидимости прошли бы — там двое охранников, которые, во-первых, замёрзли — один трёт ладони, второй подпрыгивает на месте, разминая ноги. Во-вторых, их настрой явно не боевой. Они курят, разглядывают ёлку, которую поставили у входа, но ещё не украсили, перекидываются короткими фразами и поглядывают на часы — мысленно они уже дома, в тепле, с пивом и телевизором. Я даже слышу обрывок разговора: «…чё, долго ещё?», «…да хрен его знает, до конца смены минут сорок…», «…а этот докопался, сказал, форма не глажена…», «…а ты его пошли, пусть сам гладит…».

Леонид усиливает маскировку, и мы проскальзываем мимо них к двери. Один из охранников, тот, что прыгал, вдруг ёжится, трёт затылок — будто сквозняк прошёл. Он поворачивает голову в нашу сторону. Щурится. Медленно, неуверенно делает шаг вперёд. Прямо на меня.

— Слышь, — говорит он напарнику, не отводя взгляда. — Тебе не кажется, что здесь… как-то воздух плотнее?

Напарник подходит ближе к нам, тоже смотрит на нас почти в упор. Затем пожимает плечами.

— Да нормально всё вроде. Иди похмелись, друг.

— Да не. — Первый не успокаивается — Вот здесь… прям будто стена.

Он протягивает руку — туда, где замер я, в каких-то десяти сантиметрах от его пальцев. Нити Леонида натягиваются до предела. Ещё секунда — и он нас коснётся.

Глава 24

Рация на поясе охранника разражается треском: «Внимание, всем постам! Усилить бдительность! Прямой эфир скоро!» Он отдёргивает руку, хватается за кнопку приёма.

— Понял, — бормочет в рацию, отворачиваясь от нас. — Идём на обход. — Толкает напарника. — Пошли. Ещё запасной выход проверить.

Они уходят вглубь здания, шаркая подошвами по плитке.

Леонид опускает руки, его нити тускнеют, но маскировка ещё держится.

Проскальзываем внутрь. За дверью короткий тамбур и КПП, далее — типичный офисный коридор с дверями по бокам. На пути стационарная рамка-металлодетектор, рядом стол охранника, за которым мужик с усами, листает телефон, подперев голову рукой. Турникет открыт — зелёный свет, но рамка работает: красные лампочки по бокам тускло светятся.

Двое «наших» охранников подходят к рамке, первый проходит, та издаёт короткий писк. Охранник за столом морщится, отрывает взгляд от телефона:

— Ключи, ремень, — отмахивается тот, который прошёл.

Второй проходит следом. Рамка снова пищит — дольше, с металлическим отзвуком. Охранник за столом уже отвлёкся на экран, бросает сквозь зубы:

Мы — резко за ними, но чуть запоздало, синхронизироваться со вторым охранником всё же не успели, я не рискнул пройти вплотную за его спиной, наступая ему на пятки. Прохожу я, Гром и остальные вжимаются в меня. Краг протискивается, стараясь не стукнуть турникет локтем.

Металлодетектор издаёт целую серию громких звуков. Пищит так, будто сканер перегружен. Причём охранник за столом уже даже не смотрит — переписывается с кем-то в телефоне, чертыхается.

Один из тех двоих охранников оглядывается, но сквозь меня. Не видит. Отворачивается, и оба они уходят дальше по коридору вместе с напарником.

Преодолеваем коридор и попадаем в настоящий туннель — тоже коридор, но такой широкий, что по нему можно прогнать грузовик. Наверняка здесь на самом деле передвигают масштабные декорации, по крайней мере, вдоль стен выстроились некие конструкции, накрытые тентами, ширмы, части каких-то стен, свёрнутые баннеры, мебель, вон даже царский трон.

Пахнет свежей краской и машинным маслом, мельтешат работники, что-то таскают, крутят, регулируют. Под потолком тянутся кабельные лотки, щитки, короба.

Вдоль стен таблички «Пожарный выход», «В АСК-3», указатели, стрелки. Здесь действительно можно заплутать.

Где-то вдалеке гудит лифт, кто-то разговаривает по рации, звуки двоятся, троятся.

Проходим этот тоннель, далее — развилка. Три коридора. Прямо — широкий, с чисто вылизанными полами, с табличками «К техническому корпусу», «Склад декораций». Налево — более узкий проход, стены из полупрозрачного пластика, за ними тусклый свет, какие-то стойки. Направо — дверь с круглым окошком и табличкой «Зона ограниченного доступа. Посторонним вход воспрещён».

«Чтение связей» показывает сотни нитей вокруг — тонких, толстых, прямых, дрожащих. Они переплетаются, уходят в щели в стенах, в потолке, под двери, тянутся к людям, которых я не вижу. Серые — равнодушие, золотистые — рабочий настрой, оранжевые — спешка, редкие красные — раздражение или страх.

Сейчас мне нужен кто-нибудь, кто сам идёт в аппаратную — туда, откуда запускается и управляется телевизионный эфир. Судя по количеству нитей, больше всего людей в левом направлении.

Идём. Леонид спотыкается — его нити истончаются, становятся более прозрачными. Маскировка держится на пределе. В голове считаю: сколько времени мы уже невидимы? Для него это много. Надо быстрее.

Коридор сворачивает, потом ещё раз. Стены из матового пластика становятся прозрачнее — теперь я вижу, что за ними: железные шкафы до потолка, на панелях мигают зелёные, жёлтые, красные лампочки. Кабели толщиной с руку свисают из лотков под потолком. Где-то противно пищит датчик.

На одной из дверей табличка «Техническая зона. Не входить без допуска». Чуть дальше — ещё одна, с табличкой «Аппаратная 4. Ремонт».

Из-за угла выходит мужчина. Ростом чуть выше меня, в синей рабочей форме, на шее бейдж с фотографией. И надпись: «Стажёр». В руке — кружка с чаем, пар идёт. Нити — серые, спокойные, слегка золотистые — он расслаблен, думает о чём-то своём. Медленно идёт в нашу сторону.

Я замираю. Леонид усиливает маскировку — я чувствую, как его нити натягиваются, будто он поднимает тяжесть. Мужчина проходит в двух шагах от меня. Я слышу его дыхание, чувствую запах кофе и табака. Он не смотрит в нашу сторону — смотрит в кружку, делает глоток, морщится — горячо.

Проходит мимо. Мы не двигаемся, пока его шаги не затихают за поворотом. Этот вряд ли сам знает, где аппаратная. Даже если сделаю «Подмену» — будет тыкаться во все двери как слепой щенок. Только шум поднимем. Идём дальше сами.

И, надеюсь, мы на верном пути — в дальней части коридора ползают хвосты нескольких ярких, оранжевых нитей. Люди в той стороне активны, напряжены. Может быть, как раз готовятся к эфиру.

Впереди замечаю камеру. Чёрная полусфера под потолком, мы уже прошли под десятками таких, но сейчас вижу, что Леонид в любую секунду выключит невидимость, чтобы передохнуть. Шепчу сильверу:

Сильвер кивает, поднимает руку. Короткая серебристая вспышка — теперь кто-то на пульте охраны увидит чёрный квадрат. Это значит — могут прийти проверить. Поэтому не хрен тут стоять на одном месте, шевелимся дальше.

Проходим ещё один поворот, коридор расширяется. Справа — дверь с круглым окошком, за которым виден длинный стол, мониторы, пульты. На двери табличка «Аппаратная 2. Вещание». Но свет не горит, там никого нет.

Чуть дальше — двустворчатые двери с надписью «Студийный комплекс. Только для сотрудников вещания». Над дверью снова камера, такая же чёрная полусфера, и кодовый замок с мигающим красным светодиодом. Рядом — считыватель бейджей.

Фрагменты нитей, которые то и дело высовываются из-под двери — густые, золотистые, несколько ярко-оранжевых. Люди там, внутри. Много. Десять, двенадцать человек.

А у меня, как назло, нет сегодня с собой бейджа, и я забыл код. Шутка, разумеется. Бейджа у меня и не было никогда, а код я смогу угадать разве что с нескольких десятков или сотен тысяч попыток.

И тут за нами шаги. Сзади, из коридора, которым мы пришли. Двое, а то и трое. Что-то бубнят: «начальство психануло: чтоб ни одного постороннего возле студий». «ага, и камеру третью мы, мля, техники чтобы чинить, и лишних выставлять мы, мля, вышибалы». «В прошлом году на День единства репортёры под дверьми сидели». Что за радость, неужели, охрана уже проверила ослеплённую камеру, и теперь идёт сюда? Быстро, однако. Ну а мы теперь между дверью аппаратной и приближающейся охраной.

Собственно, мне всё равно, кто откроет нам дверь в аппаратную

Мои мысли прерывает Леонид, дёргает меня за локоть, еле ворочая языком:

Ну всё как всегда у нас вовремя. Прямо как в кино. Так-то органично, мы и находимся в таком месте, которое к кино имеет самое непосредственное отношение. Но я контракт на съёмку всё еще не подписывал

Шаги приближаются. В этот момент замок двери аппаратной щёлкает. Дверь открывается, из неё выходит парень. Молодой, лет двадцати пяти, в джинсах и толстовке с логотипом канала. На шее — наушники, в руке — пустая кружка. Он идёт в сторону кулера, который стоит в конце коридора.

Проскальзываем в аппаратную, парень не оборачивается.

Потолки высокие, в кабель-каналах и самих кабелях, вдоль стен ряды открытых стоек, набитых железом: чёрными вентиляторами, блоками питания, моргающими диодами, толстыми жгутами проводов. Обалдеть можно — теперь мы по ту сторону телевизионного экрана! И даже знаем, как здесь пахнет, а пахнет здесь нагретым пластиком, озоном и пригорелой пылью.

В центре — главный пульт. Длинный стол, уставленный мониторами с сеткой вещания, уровни звука скачут на эквалайзерах, рядом — пульт видеоконтроля с десятками мелких экранов. В креслах — три оператора. Один поправляет наушники, второй смотрит в монитор, третий листает бумажный сценарий.

Я вижу их нити. Золотистые, ровные, с лёгкой оранжевой пульсацией — они сосредоточены, делают свою работу.

Возле них стоят ещё двое. Как можно предположить по нитям, позам и репликам — режиссёр и техник. Они о чём-то спорят, я слышу обрывки: «этот переход не ставить, он кривой», «да ты сам кривой». Режиссёр тычет пальцем в монитор. Нити у него оранжевые — он раздражён.

Заходят трое. Двое в форме, третий — парень с кружкой воды.

Нитей Леонида, связанные с действием его Дара, я почти не вижу — настолько они прозрачные, пульсируют неровно, как пульс умирающего. Маскировка держится на волоске. Мы, конечно, завалим их всех, если что, но не так всё планировалось.

Охранники расходятся. Один идёт вдоль стеллажей, второй оглядывает помещение, задерживает взгляд на зоне, где мы стоим. Мне кажется, он смотрит прямо в глаза.

— Ты, — говорит он, указывая на пожилого техника, который возится у стойки. — Тебе чего здесь? У тебя пропуск только до шести.

Техник вздрагивает, смотрит на часы, потом на охранника.

— Выйди, — отрезает охранник. — Потом докалибруешь. Никого постороннего в зоне эфира.

Техник хватает какую-то папку и быстро выходит, бросив короткий взгляд на своих коллег. Охранник провожает его до двери, возвращается.

— Всё чисто, — докладывает он в рацию. — В аппаратной порядок.

Я смотрю на его нити. Он спокоен, но этого мало. Вон над дверью — камера. И ещё одна, над пультом. Сейчас они вернутся к своим мониторам и увидят нас. Ну, прямо сейчас не увидят, потому что маскировка ещё работает. Но как только она рухнет…

«Подмена договора». Беру нить охранника, его установку: «следить за порядком, докладывать о нарушениях». Меняю на: «отключить камеры видеонаблюдения в этой аппаратной до конца смены и забыть». Со вторым проделываю то же самое.

Первый из них моргает, трёт затылок. Их нити пульсируют ровно, золотисто-оранжево. Уже идут выполнять. Хорошо, послушные ребята.

Леонид выдыхает — и тут же маскировка схлопывается. Его нити пропадают совсем. Он оседает на пол, прислонившись к стойке, бледный, с закрытыми глазами.

Гром подхватывает его под руку, оттаскивает к стене.

— Отдышись, — говорит он тихо. — Ты — молодец.

Операторы за мониторами поднимают головы. У того, что поправлял наушники, отвисает челюсть. Второй роняет сценарий — листы разлетаются по полу. Третий, молодой, с бейджем «Видеоинженер», хватается за телефон.

Режиссёр оборачивается, видит крага, его глаза лезут на лоб. Вошедший недавно парень замирает с кружкой в руке.

Все, как по команде, лезут за телефонами — кто вызвать помощь, а кто-то наверное и поснимать нас не побрезгует.

— Стоять! — рявкает Гром. Он срывает автомат с плеча, наводит поочередно на служащих, палец на спуске. — Руки чтоб я видел. Без глупостей.

Всего насчитываю семь человек, семь пучков серых, жёлтых, оранжевых, да всяких нитей. Испуг, растерянность, желание позвонить, сбежать, нажать кнопку записи видео.

Групповая «Подмена». Раньше я удерживал такое на очень-очень короткое время. А сейчас нужно, чтобы они не вышли из-под контроля не менее получаса, может дольше, пока император не начнёт свою показуху с разломом.

Беру одну общую установку: «мы — свои, мы здесь по распоряжению Белова, проверяем готовность эфира к празднику. Вы не звоните, не сигналите, не дёргаетесь. После того как мы уйдём, вы забудете, что видели нас. Запомните только: приходила комиссия, всё в порядке».

Пальцы сводит, в голове — тяжесть, будто кто-то давит на глазные яблоки изнутри. Социальный эфир вокруг меня иссякает — я чувствую это как недостаток воздуха. Обычно я подпитываюсь от толпы, от движения людских связей, а здесь — пустая комната, только семь человек и мои собственные ресурсы. Их хватит ненадолго. Если эффект рухнет раньше времени, они увидят нас. Придётся делать новую подмену, разрывать каждую старую нить-обязательство и связывать новой, и каждым разом я буду всё слабее.

Семь нитей — семь коротких вспышек, которые, как и сами нити, вижу только я. Операторы замирают. Опускают руки. Тот, что схватился за телефон, кладёт его обратно на стол. Режиссёр отводит взгляд от крага и смотрит в монитор. Парень с кружкой молча идёт на своё место.

— Всё нормально, — тихо говорит он, ни к кому не обращаясь. — Комиссия. Проверка. Работаем.

Я сажусь на свободный стул рядом со старшим инженером. Он смотрит на меня — спокойно, даже с лёгким любопытством.

— Слушай меня внимательно, — шепчу, наклоняясь к самому его уху. — Ты сейчас возьмёшь мою флешку — вот она, — кладу флешку перед ним на пульт. — На ней — видео и текст. Ты встраиваешь это в эфир, делаешь так, что записи с флешки будут частью праздничного прямого эфира. Понял?

— Понял, — отвечает он без эмоций, так мог бы, наверное, сказать робот.

Берёт флешку, вставляет в USB-порт. По моей указке копирует себе нужные файлы, затем некоторое время возится, встраивая мои видео-шлягеры в эфирную сетку.

Подмена начинает ослабевать — нити дрожат, их золотистый отлив тускнеет. «Чтением связей» «присасываюсь» к движениям нитей всех этих людей, подпитываю силы сразу в моменте, но расходуются они всё же чуть быстрее.

Я забираю флешку. Смотрю на часы. До эфира — семнадцать минут. Семнадцать минут до того, как во всех гаджетах Российской Империи прогремит самое топовое шоу в истории, не без моего участия скомпилированное. Граждане успеют посмотреть концерт, шоу-представление магов, а когда император начнёт открывать портал, в эфир запустится моя врезка, и тогда каждый увидит правду.

Смотрю на мониторы. Красная площадь, толпа уже собирается, сцена украшена гирляндами, гербами, портретами императора. Ведущий что-то говорит, но весь звук в наушниках у операторов, я слышу только гул аппаратной. Время тянется медленно. Я считаю минуты.

Режиссёр — грузный мужчина с сединой на висках, в очках, которые он то и дело поправляет, — подаёт команды в микрофон:

— Вторая камера, общий план. Четвёртая, приготовиться на крупный план ведущего. Третья, держи сцену.

Операторы в креслах, не отрываясь от мониторов, переключают картинку: то огромная толпа, то крупный план какой-то симпатичной дамочки, то улыбающийся ведущий с блестящими глазами. Режиссёр следит за каждым монитором, иногда вставляя:

Камера выхватывает центральную трибуну — конструкцию из металлических ферм, накрытую красным ковром. Император сидит в центре, в парадном мундире, в окружении охраны, улыбается своей неземной в прямом смысле улыбкой. Рядом, чуть сзади, замер Белов — серый, незаметный, его лицо не выражает ничего. Друг с другом не разговаривают, не переглядываются, но я знаю: они оба ждут одного и того же момента.

Проверяю наших — Гром в углу, рядом с Леонидом, сидит на корточках, прислонившись к стене. Леонид всё ещё бледный, губы шевелятся, будто он читает молитву. Сильвер и краг застыли у двери, словно статуи — краг каменная, сильвер металлическая.

На экранах — музыкальная группа. Парни в ярких пиджаках, с микрофонами, размахивают руками, зажигают толпу. И так проходит ещё с полчаса, я чувствую, как силы меня покидают. В голове будто колет гвоздями, в ушах звон, а перед глазами понемногу начинает плыть. Каждый раз, когда я перевожу взгляд с одного монитора на другой, мне кажется, что я вижу двойную картинку.

На сцену выходит певица. Она, судя по толпе, качающейся в такт, поёт медленную песню, а её голос, как можно догадаться по мимике, должно быть пронзительный. Правда сама — в длинном платье, с распущенными волосами и белым припудренным лицом — смахивает на привидение. Я смотрю на часы: прошло ещё минут двадцать. Пора бы уже. В ногах тяжесть как после ста приседаний, руки начинают мелко дрожать.

— Давай же, — шепчу я, обращаясь к монитору. — Быстрее.

На сцене снова ведущий, он объявляет шоу магов. И вот, выходят они — человек, наверное, тридцать. В ярких костюмах с блестящими колпаками, в руках магические жезлы. Они выстраиваются у подножия сцены тремя ровными рядами.

Начинается представление. Взлетают огненные шары, складываясь в гербы Империи. Вспыхивают фейерверки разноцветными звёздами, будто падающими с неба. Со сцены бьют лазеры, рисуя в воздухе причудливые фигуры. Маги, взмахивая жезлами, создают иллюзию парящего замка. Затем замок пропадает, вместо него вспыхивают золотистые берёзы, а по сцене колышутся огненные колосья. Кто-то жонглирует светящимися шарами, кто-то создаёт из дыма причудливые фигуры зверей. Толпа на площади рукоплещет.

Постепенно у сцены остаётся всё меньше магов. Кто-то, закончив свой номер, уходит. Кто-то просто исчезает в облаке дыма. Император не сводит с магов пристального взгляда, словно оценивая, насколько хороши. Эти маги не знают, что их силы нужны не для шоу, а для открытия портала.

Я снова смотрю на часы. Очередные двадцать минут. «Подмена» ослабевает. Нити дрожат, их золотистый отлив тускнеет. Ещё немного, и операторы очнутся. Нужно уходить.

Оглядываюсь на шум за спиной — дверь аппаратной открывается.

Глава 25

Ну наглости им не занимать. То есть, она приходит ко мне в таком виде, с такими словесами, а я должен верить? Нет, ну ладно она решила примерить чёрную облегающую форму спецназа, тут базара ноль, с кем ни бывает. А вот глаза — ну не Ленины они. Нет в них той привычной тёплой усмешки, с которой она обычно смотрела на меня, когда мы работали в «Кодексе». Вообще нет ничего человеческого. Они пусты. Две карие стекляшки. Понимаю, конечно, что жизнь может всяко потрепать человека, но не настолько, чтобы так изменить взгляд. Да и ссадин вчерашних, как я погляжу, нет ни одной. И нити… Они чёрные. Глубокие, тяжёлые, как нефть.

Ладно, пусть скажет, чего им надо. И если она на самом деле подставная, я лично проверю, кто из четвёртой расы умеет так хорошо притворяться. И возможно, предложу им работу в театре.

— Ты забыл меня взять с собой, Артём, — говорит она. А вот голос — в точности её, интонации, даже то, как она шевелит губами, когда говорит «Артём» — всё её.

Она смеётся. Коротко — «ха», — гортанно, будто не привыкла смеяться, и этот смех царапает слух.

— А ты догадливый. Но это уже не важно. Ты не выйдешь отсюда.

Из него роем вылетают дроны. Маленькие, размером с ладонь, с красными точками-глазами. Они гудят, как разъярённые осы, и рассыпаются по комнате — к Грому, Леониду, сильверу, крагу.

Лена-двойник идёт ко мне, держа перед собой нож. Лезвие с синеватым отливом — магический ножичек.

— Охрана уже на подходе, — говорит она, поигрывая оружием. — Белов знает, что вы здесь. Твоя врезка не выйдет в эфир.

— Уже вышла, — блефую я, потому что мы её, конечно же, ещё не запускали.

Я успеваю отклониться — лезвие прорезает воздух в сантиметре от виска. Выставляю «Сферу» — купол встаёт между нами, но она бьёт по нему рукой, и я чувствую, как эфир под её ладонью плавится. Нож режет магию, как бумагу. Или не нож, а та сила, чьим орудием она сейчас выступает.

«Сфера» гаснет, отдачей меня отбрасывает в сторону, врезаюсь в стойку с оборудованием — получаю мощно в рёбра, в глазах темнеет. Ну это она зря. Мне теперь, право, даже неудобно, что хочу зарядить ответочку своей, хм, бывшей коллеге.

О, да я, видимо, даже упал? И когда только успел? Потому что она нависает надо мной, заносит нож для удара. Я перехватываю ее руку, отталкиваю от себя, но хрен бы там — она без усилий опускает нож всё ближе к моему лицу, будто сам я ни одной гантели в жизни не тягал. Момент не из приятных — Гари Каспаров почти проиграл калькулятору в домино. То бишь, демон, вселившийся в Лену, сейчас может уже чуток поцарапать меня этим своим ножичком.

Бросаю быстрый взгляд в сторону. Бросаю взгляд в сторону. Пока я возился с Леной, дроны успели разделить команду.

Один дрон впивается в плечо Грому — он сбивает его прикладом, но дрон разворачивается, жужжит и снова летит на него, пытаясь добраться до лица. Гром отбивается, матерится, но их трое кружат вокруг него, как мухи вокруг мёда. Внезапно один из дронов выбрасывает короткую синюю дугу — Гром не успевает уклониться, разряд обжигает ему левое предплечье, оставляя дымящуюся полосу. Он рычит, но продолжает отмахиваться.

Леонид пытается накинуть на себя маскировку, но дрон будто чувствует его — летит прямо в лицо. Короткий синий луч — попадает в плечо. Леонид вскрикивает, хватается за руку, я даже отсюда чую запах палёной ткани и горелой кожи. Он падает на пол, пытается уползти.

Сильвер бьёт световой вспышкой — дроны на секунду слепнут, замирают, но тут же перестраиваются и атакуют уже его. Один из них попадает в сильвера, у того — тёмное пятно с оплавленными краями, иномирец вздрагивает, но не падает.

Краг сбивает одного дрона каменной ладонью — тот разлетается на искры. Второго ловит в воздухе и сжимает. Третий вьётся у его головы, пытаясь добраться до глаз — краг ревёт, мотает головой. Пара синих лучей ударяет ему в плечо, оставляя шипящие следы на камне, но краг даже не замечает — разряды слабее его брони.

— Да что ж вас — хриплю я, хотя по-хорошему надо бы крикнуть «Гром, держись» или «Краг, сзади», но сил на крик уже нет.

Дверь аппаратной снова открывается. Не эфир с Императором, а проходной двор, воистину.

Вбегает кто-то из местных работников, в синей спецодежде, с бейджем, вот только в руке — пистолет. И лицо, которое ни один фейс-контроль бы не прошло — жёсткое, глаза ввалились, под ними круги диаметром без малого в половину щеки. Но я узнаю его.

Он на секунду замирает, оценивая ситуацию. Переводит взгляд на пульт, с которого управляется трансляция.

— Тень! — кричит подставная Лена, и её голос становится другим — выше, резче, металлическим. — Ты вовремя! Убей их, и Белов простит тебя! Ты снова будешь с нами!

Она на секунду отвлекается, давление ножа чуть ослабевает — я хватаю её за запястье, пытаюсь отвести лезвие от лица. Силы почти нет, пальцы скользят по чужой, слишком холодной коже, но мне удаётся сдвинуть нож на пару сантиметров. Теперь он не у горла — у ключицы. Дышать становится чуть легче, но я всё ещё прижат к полу, и она снова наваливается, возвращая нож на место.

— Ты предатель, — говорит она, обращаясь к Тени. — Белов убьёт тебя!

Тень не отвечает. Было бы здорово, конечно, встретить старого друга по-другому, как старого друга, а не лёжа под магическим ножом. Сам он стоит и не двигается. Его палец на спусковом крючке, но он не жмёт. Всё пялится, видимо, пытаясь решить, кто из нас настоящий. Работники аппаратной сидят, съёжившись, не понимая, что происходит, с другой стороны осознавая, что надо валить, но трансляцию бросать не смеют. Один из операторов вскакивает, я сквозь нарастающий туман в голове добавляю в нить, которой я связан со всеми ними, ещё одно условие: «Это зашли наши друзья, они побудут здесь некоторое время, не обращать на них внимание».

Тень подходит ближе, целится в меня. Здрасьте, приехали И вот как ему объяснить, кто есть кто? Тень — это человек, которому я доверял. Но кто знает, что с ним сделали за эти месяцы.

— Артём, — голос Тени хриплый, как у человека, который неделю не разговаривал, — врубай эфир. Я займусь ею.

— Рано, — выдыхаю я, и нож приближается ещё на сантиметр. — Жди, когда Император начнёт открывать портал. Сейчас только шоу магов. Не раньше.

Подставная Лена шипит — буквально шипит, как змея, — выхватывает второй нож из-за голенища. В этот момент её давящая сила ослабевает, я отталкиваю её, перекатываюсь, встаю на ноги. Но передышки не будет, она уже бросается на меня, одновременно замахиваясь теперь сразу двумя ножами.

Тень стреляет. Грохот выстрела в замкнутом помещении через уши проникает в самое сердце. Пуля прошивает её плечо — чёрная кровь брызжет на пульт, на мониторы, на мою руку. Тёплая, густая, пахнет серой и озоном. Она не падает. Только на секунду замирает, смотрит на дыру в комбинезоне, потом снова на меня.

— Больно, — говорит равнодушно. — Но не смертельно.

Ещё шаг, нож занесён для броска. Тень стреляет ещё раз. Пуля проходит насквозь на уровне груди, выбивает кусок стены за её спиной. Она даже не пошатнулась. Просто поворачивается к нему, и в её глазах — пустота.

— Живучая, — сквозь зубы выдаёт Тень, перезаряжая.

Лена-двойник снова бросается на меня, но теперь я готов. «Разрыв связей» — хватаю её чёрную нить координации и рву. Она спотыкается, теряет равновесие, нож выпадает из руки, катится по полу. Тень бьёт её прикладом по затылку — глухой удар, как по бетону. Она падает на колени, потом на четвереньки. Чёрная кровь течёт из рассечённой головы, но она не отключается.

А в это время в углу Гром, краг и сильвер, наконец, заканчивают с дронами. Гром прижимает одного ногой, добивает прикладом. Краг раздавил ещё двух. Последний кружит под потолком, сильвер отправляет файербол, промахивается, на потолке искрят кабели, эх, только бы не повредил то, что отвечает за работу нашей трансляционной аппаратуры. Хочу крикнуть, остановить его, но тот снова пуляет световым шаром, на этот раз — в яблочко. Дрон падает с шипением и больше не шевелится.

Гром поднимает автомат, тяжело дышит. Краг отряхивает ладони. Леонид сидит у стены, дышит, живой.

Подставная Лена дёргается, пытается подняться, но Тень наступает ей на руку, прижимает к полу. Держит, не давая встать.

— Вы не успеете — шепчет она. — Они уже здесь

Тело её рассыпается. Как песок. Чёрный, мелкий, сухой. Через минуту от нашей «Лены» остаётся только тёмное пятно на полу и запах серы.

Я выдыхаю, руки дрожат, в голове — гудение, перед глазами плывёт. «Подмена» на операторах и режиссёре держится я уже не знаю, на чём она держится, как будто на самостоятельном обеспечении, потому что мои нити истончаются, будто их перетирают изнутри.

Гром и Тень обнимаются, хлопают друг друга по плечам.

— Валим, — говорю я, вытирая лицо, но тут же спохватываюсь: а не пропустили ли мы уже открытие разлома?

Подхожу, сажусь рядом с режиссёром, который, как и остальные, по ходу так и не заметил, чем мы тут занимались последнюю четверть часа. На экране снова выступает музыкальный коллектив. Должно быть, мы ничего не пропустили. Ещё минут пятнадцать. Я не продержусь здесь столько. Магия иссякает, Леонид почти без сознания, краг на пределе. Если я останусь, то либо рухну от истощения, либо нас тут всех возьмут, когда подмена схлопнется или когда охрана, наконец, нагрянет в гости.

— Я займусь тут, — говорит Тень, будто прочитав мои мысли. — Ты уводи группу. Я нажму и уйду следом. За этим и пришёл, зря что ли форму здешнюю одевал.

— Через десять минут здесь будет охрана. Или спецназ.

— Я не собираюсь умирать, Артём. — Он проверяет пистолет. — Я умею прятаться. Ты сам знаешь, что тебе сейчас нужно вывести остальных. Задержишься — возьмут всех.

— Врезку потребуешь у этого типа, когда Император поднимет руки для открытия портала. Не раньше. Если они опомнятся, станут возражать — покажи пистолет. Режиссёр послушается.

— Не сомневаюсь. — Он усмехается краешком губ.

Мы вылетаем из аппаратной. Бежим по коридору, силы меня оставляют с каждым шагом. Ноги ватные, в голове — пульсирующая боль, будто кто-то сверлит череп изнутри.

Из потолочных динамиков внутренней связи звучат переговоры: «второй этаж, группа захвата», «не стрелять, приказ».

Гоп-стоп, из-за угла выбегают двое в форме, едва лбами с ними не сшибаемся. Гром, не раздумывая, бьёт прикладом — один падает. Второй врубает жезл, синяя дуга летит в меня. Я едва успеваю выставить «Сферу» — купол встаёт криво, слабо, но дугу гасит. Искры летят в стены. Меня отбрасывает в стену.

Сильвер бьёт световой вспышкой в лицо второму — тот слепнет, падает на колени. Мы проскакиваем мимо. Гром тащит Леонида, краг замыкает.

Сил уже нет. Я чувствую, как подмена начинает осыпаться — нити, которыми я держал режиссёра и операторов, рвутся одна за другой. В голове — звон, перед глазами чернота. Но мы у выхода.

Свежий снег, холод, ветер бьёт в лицо. Автобус стоит в пяти метрах, дверь открыта. Кто-то орёт в мегафон: «Всем оставаться на местах! Произошло несанкционированное вмешательство в эфир!» Кто-то другой, истерично: «Они сбежали! Императора императора» — не договаривает.

Забираемся. Скорбенко жмёт на газ, я падаю на сиденье. Леонид плюхается рядом.

— Порядок? — Гром щурится на него. — У тебя лицо зелёное. И, кажется, тебя сейчас вырвет.

— Не вырвет, — Леонид вытирает губы рукавом, словно проверяет — рукав чистый.

Автобус ныряет в переулок, потом в другой. Скорбенко ведёт так, будто за нами гонится вся армия — петляет, перепрыгивает через лежачих полицейских, матерясь сквозь зубы.

В голове — песок. Чёрный песок, в который рассыпалась подставная Лена. Сколько дней она была с нами? Когда её подменили? В Питере? После портала Павла? Или она была подставной гораздо дольше, а настоящую Лену мы потеряли ещё раньше?

— Гром, — говорю, — включи новости. На любом канале.

Он щёлкает планшетом, через пару секунд на экране появляется заставка государственного телеканала. Понятное дело, уже не прямая трансляция, а выпуск, посвященный тому, что произошло в ходе прямого эфира.

Ведущая в синем пиджаке срывающимся голосом объявляет:

— Только что в эфире государственного телевидения произошло несанкционированное вмешательство. Нам поступила видеозапись, в которой господин Артём Серпов, известный как эксперт по нетрадиционной магии при Дворе, а также ранее объявленный в розыск, утверждает, что император не является человеком…

На экране — не император. Наш ролик. Тепловизор. Сценарий. Моё лицо. «Он не человек».

— Больше миллиона, — отвечает Гром. — И будет больше!

* * *

Скорбенко глушит двигатель у ворот. Выхожу, Гром за мной, Леонида поддерживаем под руки.

Двор не чищен, снега — почти по колено, и княгиня, наверное, уже поругалась с Петровым по этому поводу — что, мол, в приличном доме должно быть чисто.

Как интересно, снег истоптан свежими следами. Крупные, глубокие — кто-то прошёл недавно, и только в одной сторону — от калитки к крыльцу. Гром тоже замечает их, перехватывает автомат поудобнее.

Заходим, в доме пахнет щами, свежей выпечкой и ванилью — Клавдия Петровна, должно быть, испекла что-то сладкое к нашему приезду.

Со стороны гостиной слышу голоса. Толкаю дверь и застываю на пороге.

В кресле Мещерской, придвинутом к столу, сидит мужчина. Спокойно себе пьёт чай, что-то смотрит на планшете. У Мещерской, похоже, гости. Какой-то знакомый аристократ, наверное, зашёл обсудить наше шикарное шоу. Высокий, седой, в чёрной униформе без знаков различия. Мещерская, правда, стоит рядом, бледная, сжимает пустой поднос. Петров забился в угол с блокнотом, который держит перед собой как щит. Ирина сидит на диване, сжавшись в комок, глаза широко открыты. Клавдии Петровны вообще не видно, как и скитальца.

Я смотрю на его нити — тёмно-фиолетовые, почти чёрные. Очередной агент «четвёртых». Ещё один.

Гром уже вскинул автомат. Я жестом останавливаю его, делаю шаг вперёд.

— Артём Андреич, — голос у Мещерской дрожит, — этот человек он сказал, что вы его знаете

— Не знаю, — отвечаю, не сводя глаз с незваного гостя. — Но, похоже, он меня знает.

Мужчина поднимает чашку, словно произносит тост:

— Отличный чай. У княгини, кстати, замечательный вкус. — он ставит чашку, неторопливо вытирает губы тыльной стороной ладони. — Орлов. Сергей Владимирович. — Он смотрит на меня с лёгким любопытством, как на занятную находку. — У меня был младший брат. Глеб. Ты должен его помнить. «Прометей». Есть такое дело?

Глеб Орлов. Да, разумеется помню. Вот же повылезали все в последнее время! Не спится людям.

— Знаю, — киваю. — Младший брат. То есть это у вас семейное — лезть не в свои дела? И что, братец обижен?

Орлов не реагирует на подкол. Только кривит губы.

— И что ты делаешь в моём доме? — Княгиня, видимо, осмелела с моим появлением, её голос неожиданно звенит от злости. — Вы ворвались без приглашения!

— Я вошёл через дверь, княгиня, — спокойно отвечает Орлов. — Ваша экономка сама открыла, когда я сказал, что пришёл к Артёму. Кстати, пироги у неё отличные. Вот, — он кивает на планшет, лежащий перед ним, на экране застыла картинка — Красная площадь. — Неплохой ролик ведь получился. Подойди, глянь.

Я подхожу. Чей-то ролик с Красной площади. Император в парадном мундире на трибуне. Рядом Белов. Картинка прыгает, снято с телефона, качество так себе, но смотреть можно.

— И что? — спрашиваю, не сводя глаз с экрана.

— Да я про вашу врезку, — Орлов делает глоток чая. — Ту самую, где ты называешь императора нечеловеком. По всем каналам прогнали. Народ в шоке. Митинги в трёх городах. Ты доволен?

Я не отвечаю — на экране как раз показывают то, что было до нашей врезки. Император сидит на трибуне в окружении охраны, рядом Белов. Вдруг он поднимается — резко, будто его дёрнули за ниточку. Камера дёргается, переводится на сцену, где уже разошлись выступавшие маги.

В воздухе открывается разлом и сразу отрыгивает на брусчатку площади тварь — бесформенное желе с ледяными отростками, от которых плавится снег. Затем вторую — клубок змей с челюстями вместо голов. За ней третью — конструкцию из костей и металла с артиллерийским стволом в пасти. В кадре снова Император. Поднимает руку, из неё вырывается белый луч. Первая тварь взрывается серой пылью. Вторым ударом он сносит клубок змей, третьим попадает в ствол, тот оплавляется и осыпается песком. Император взмахивает рукой, разлом сходится в тонкую линию, будто его по-быстрому зашили. Кланяется. Толпа взрывается аплодисментами: «Великий! Великий!» Белов на заднем плане стоит, не меняя лица.

Мещерская переводит дыхание — она тоже, оказывается, смотрит на экран с жадным интересом.

Я сам листаю ленту с роликами на планшете, включаю другое видео. Репортаж с места, взволнованная ведущая тараторит:

— после того как его величество закрыл разлом и уничтожил чудовищ, император и его первый советник Белов покинули трибуну. Никто не видел, как именно и куда именно они ушли. Охрана отказывается от комментариев

Камера показывает пустые трибуны — ни владыки, ни Белова.

— Сделали дело — и сбежали, — бормочет Гром за моей спиной. — Как крысы с тонущего корабля.

Орлов поднимает бровь, оглядывает Грома с ног до головы.

— Слушай, а ты, я смотрю, не промах. У тебя есть имя или так, «человек с автоматом»?

— Гром, — отвечает тот, не опуская оружия. — Начальник охраны. Если что.

Леонид, которого мы от неожиданного появления Орлова так и не усадили и оставили стоять в проходе, начинает оседать — ноги всё ещё не держат, он сползает по косяку. Гром подхватывает его, наконец, опускает на ближайший стул.

— А этого вы вообще зачем с собой таскали? — Сергей Владимирович показывает чашкой в сторону Леонида. — Он же еле стоит. Замучали бедолагу.

— Леонид — аномал-невидимка, — коротко бросаю я. — Без него нас бы уже не было.

— Аномал? — Орлов встаёт, подходит к Леониду, нависает над ним. Тот поднимает голову, смотрит на Орлова мутными глазами. — Ну-ну. А я-то думал, это ты так себя плохо чувствуешь, потому что компания плохая. Используют они тебя, парень. Деньги платят? — он осматривает Леонида с головы до ног. — Маскировка, говоришь? Скрывает тебя от чужих глаз. Только они же тебя и убивают. Отдыхать надо. Нормально есть. Я бы тебе предложил, если захочешь перейти к нам. Отдых по расписанию, нормальная еда, тишина, покой — и не нужно будет выворачивать себя наизнанку, чтобы тебя не заметили. Подумай.

— То есть, ваши главные уже навострили лыжи? — возвращаю обратно его мысль. — Умотали в неизвестном направлении. Если что, я в курсе темы событий — парни испугались, что их рептилоидные морды будут по телевизору обмусоливать.

Орлов смотрит на меня с видом учителя, которому ученик сказал глупость.

— Император и Белов не сбежали. Они выполняют свою задачу. По сути, они больше не нужны здесь — ты своими вмешательствами слишком усложнил этот способ. Те маги, что выступали на площади — сильнейшие из сильнейших среди вашей аристократии — между прочим, уже всё сделали без них. Своей магией. Своими руками. Хорошо поработали, кстати. Ну а моя задача — нейтрализовать тебя.

Он возвращается к креслу, садится, закидывает ногу на ногу.

— Почему именно меня? Чем обязан? — спрашиваю, хотя и так понятно. Личная месть — самый сильный мотиватор. Всегда. Не идея, не долг, не страх. А личное. Значит, есть у него ко мне что-то личное, кроме «ты мешаешь». У него, или у кого-то из их братии.

— Потому что ты — тот, кто может собрать их всех. Воронцова, Новикова, Волкову, всех этих разрозненных аристократов, которые думают, что ещё могут что-то изменить. Ты — центр. Без тебя они разбегутся. А с тобой будут оставаться той силой, с которой приходится считаться, если что, это комплимент в твой адрес.

— Значит, нейтрализовать или попытаться переманить на свою сторону, — догадываюсь я.

— А какие бонусы? — спрашиваю. — У вас там корпоративы есть? Оплачиваемый отпуск? Или так, просто «ты будешь жить, но мы из тебя сделаем куклу»?

— Будущее, Серпов. Новый мир, в котором не будет войн между мирами. Только порядок. Только один вид. И все, кто не с нами, — просто исчезнут. Не станут врагами — просто перестанут существовать.

— Хватит болтать. Ты пришёл угрожать — так угрожай. Или вали.

— Что же, если я такой важный, почему бы тебе не прикончить меня прямо сейчас? — я делаю паузу, смотрю на Орлова с притворным любопытством. — Вы, злодеи, какие-то тягомотные. Вас что, из колледжа злодеев выгнали со второго курса? Не успели пройти курс «Как быстро убивать главного героя»?

— Да, всё хотел спросить: а как вы меня всё время находите? У вас там, в четвёртой расе, навигатор с функцией «найти Артёма»? Или маячок повесили?

— Технологии, Серпов. И немного магии. — Он встаёт, поправляет манжеты. — Но сейчас не об этом. Я пришёл сказать главное.

Он делает шаг в центр комнаты, обводит взглядом всех присутствующих. Голос становится жёстким.

— Ваша империя доживает последние дни. Наши силы уже заходят в этот мир. Не через час, не через месяц — прямо сейчас. Портал открыт, и он будет работать, пока мы не закончим. Москва станет полем боя. Мы уже здесь. И мы не уйдём. — Он делает паузу, смотрит на меня в упор. — В последний раз: ты можешь умереть с горсткой людей, которых собрал. Или можешь перейти к нам.

— Звучит как старая пластинка, — отмахиваюсь небрежно. — У вас там новые аргументы не завезли?

Орлов ничего не отвечает. Он поворачивается к стене, в воздухе открывается портал — зелёный, мерцающий, с рваными краями.

— Спасибо за чай, княгиня. — говорит он, обернувшись. — Жаль, что мы не успели обсудить погоду. Увидимся, Серпов.

Сергей Владимирович шагает в портал, тот схлопывается за его спиной, оставляя только запах озона и выжженный круг на паркете.

— Артём, — шепчет Мещерская, прижимаясь к моей руке и вцепляясь в мой рукав. — Что теперь?

— Теперь мы должны с помощью крага побыстрее открыть портал в серую зону, собрать всех, кто остался, и готовиться к тому, что этот мир скоро станет «полем боя» — так он вроде сказал?

Краг сидит на полу, прислонившись к стене, каменные плечи опущены. Устал.

— Краг, — говорю, — сможешь завтра? Или нужна помощь? Мы привезём со склада ещё крагов, вы попробуете вместе.

Он поднимает голову, смотрит тусклыми каменными глазами.

— Мне нужно отдохнуть. И энергия. Но если помогут — он переводит взгляд на выжженный круг, — я сделаю. Надо вытащить ваших.

— А Лена, — вздрагивает Ирина, — Так, которая настоящая?

— Я найду её. Или, если не найду тогда найдём тех, кто её взял. И спросим. Жёстко.

Клавдия Петровна ставит передо мной тарелку с супом. Я беру ложку, но не ем — смотрю в окно.

Следы Орлова уже почти замело — снег гуще прежнего идёт. А ещё идёт Скорбенко, сюда, от своего автобуса. Он входит в гостиную, вытирает руки о тряпку.

— Автобус на ходу, Артём Андреич, — говорит он. — Я, в случае чего, если что, с вами до конца.

— Тогда готовься к следующему ритуалу, — отвечаю. — Похороним ещё одних.

Скорбенко кивает, возвращается к автобусу.

Как решить любую проблему? Берёшь проблему и выбиваешь ей зубы – нет проблем.

Так было раньше.

Теперь я в цивилизованном мире аристократии, где власть решают не кулаки, а грязные панталоны в шкафу. Ну или скелеты, на костях которых обязательно нужно станцевать.

Моя новая сила позволяет видеть то, что другие предпочли бы унести в могилу.

И даже я – Хранитель Сердца Мира – не был готов к тому, чьи именно тайны мне предстоит раскрыть.

Title Info
Genre	sf_fantasy
Author	Дмитрий Ра
Title	Имперский Хранитель. Том 4
Keywords	Альтернативная история,Боевое фэнтези,Бояръ-аниме,Городское фэнтези,Детективное фэнтези,Интриги,Российская империя,Тайны прошлого
Date	11.06.2026 (2026-06-11)
Language	ru
Translator
Document Info
Author	Цокольный этаж
Program used	calibre 9.11.0, FictionBook Editor Release 2.7.9, PureFB2 4.12
Date	2026-07-12 19:18
Source URL	https://litres.ru/73935608
ID	618F3F1F-C916-49F0-BCF4-CE6AFF81387F
Version	1.0
Custom Info
donated	false
convert-images	true