Дикий

Я стоял у ворот Лефортово с рюкзаком за спиной и никак не мог сделать первый шаг. Я попросту не верил, что всё закончилось, и закончилось совсем не так, как предрекал мне Михайлов. Год, целый год я просидел в одиночной камере…

Первые три месяца после памятного разговора и моего награждения я ждал, потом перестал. Да и в эти три месяца не происходило абсолютно ничего, про меня как будто забыли. Не было допросов, трибунала, приговора, помилования — ничего.

Пока есть срок, пусть даже приблизительный, жить проще. Можно зачёркивать дни, считать недели, злиться на тех, кто задерживает решение, но всё равно знать: где-то впереди существует конкретная точка, после которой откроется дверь. Мне такую точку четко обозначили — три месяца. Именно столько, по словам генерала, требовалось, чтобы закончить всю эту историю. Проверить бумаги, закончить уголовное дело, провести трибунал, вынести приговор, протащить через необходимые инстанции его отмену. Я тогда ещё усмехнулся: после всего, что произошло за последние месяцы, три месяца в Лефортово казались почти отпуском. Дурак.

Три месяца закончились, а дверь не открылась. На следующий день после предполагаемой даты освобождения тоже ничего не произошло. Потом был ещё день. Неделя. Вторая. Я потребовал вызвать следователя. Следователь пришёл через четыре дня. Молодой майор, которого я раньше не видел.

Вот, собственно, и весь разговор. Сначала я бесился. Писал заявления, требовал адвоката, начальника тюрьмы, представителя военной прокуратуры, своего куратора из ГРУ, хоть кого ни будь. Ответы приходили редко и были удивительно похожи друг на друга.

«Ваше обращение рассмотрено». «Решение будет принято в установленном порядке». «Оснований для изменения режима содержания в настоящее время не имеется».

Через полгода я перестал писать, жизнь снова сжалась до размеров камеры. Подъём, умывание, завтрак, прогулка в бетонном колодце с решёткой вместо неба, обед, книги, ужин, сон.

Я читал всё, что приносили. Иногда по две книги в день. Потом начал читать медленнее, потому что понял: если так пойдёт дальше, скоро в тюремной библиотеке не останется ничего, чего я не видел.

Я поддерживал себя в форме. Заняться было решительно нечем, и чтобы не сойти с ума, я отжимался, приседал, качал пресс, придумал десяток упражнений с намертво прикрученным к полу табуретом. Наматывал километры от стены до стены. Семь шагов туда, семь обратно.

Иногда меня вызывали. Задавали какие-то совершенно идиотские вопросы о событиях годичной давности. Не под протокол, а просто беседовали. Уточняли фамилии, даты, обстоятельства. Потом снова исчезали на месяц. Однажды я не выдержал:

Полковник, сидевший напротив, даже не улыбнулся.

— Если бы забыли, Серёгин, меня бы здесь не было.

После девятого месяца одиночки мне стало всё равно. Вот это уже было действительно страшно. Я больше не просыпался утром с мыслью, что сегодня меня могут отпустить. Не прислушивался к шагам в коридоре. Не пытался определить по звуку, к какой двери идёт надзиратель. Просто жил.

Лефортово обладает удивительным свойством. Оно постепенно убеждает человека, что мира снаружи не существует. Есть камера, коридор, прогулочный двор, редкие лица сотрудников и маленький прямоугольник неба над головой. Всё остальное когда-то было, но настолько давно, что уже начинает казаться чужими воспоминаниями. Поэтому, когда однажды утром дверь открылась и дежурный сказал:

— Серёгин, собирайтесь с вещами, — я даже не встал.

Продолжал сидеть на койке с раскрытой книгой.

Вот тут внутри неприятно похолодело. За свою бурную жизнь я слишком хорошо усвоил, что «с вещами» может означать что угодно. Этап. Другую тюрьму. Суд. Да хоть перевод в камеру смертников, если наверху кто-нибудь решил, что эксперимент со мной закончен. И меньше всего я подумал об освобождении.

Собирать, собственно, было нечего. Несколько книг, полотенце, бритва, зубная щётка, мыло, не многочисленные вещи типа трусов и носков. Всё казённое осталось на месте. Я быстро закончил сборы, потом зачем-то заправил одеяло. Посмотрел на камеру. Почти год. Чёрт побери, почти целый год моей жизни остался в этих нескольких квадратных метрах.

Наручники не надели, это я заметил сразу. Меня повели по коридорам, потом вниз, ещё через несколько дверей. Маршрут был незнакомый. Я пытался понять, куда идём, но быстро бросил. В конце концов оказались в небольшой комнате с окном. Настоящим окном. За столом сидел подполковник, перед ним лежала папка.

— Уголовное дело в отношении вас прекращено в связи с отсутствием состава преступления. Вот постановление, ознакомьтесь и подпишите.

Я смотрел на него молча. Наверное, он ожидал какой-то реакции. Её не было.

Я всё равно молчал. Я не мог поверить в то, что слышу. Подполковник немного подождал, потом сунул мне бумагу ещё ближе, и положил сверху ручку.

Только тут я взглянул на бумагу, и начал её внимательно читать. И чем дальше я читал, тем больше у меня вопросов появлялось. Это постановление совсем не походило на те, которые я раньше видел. Хотя, конечно, постановлений о прекращении в отношении меня уголовных дел, если честно, видеть мне ни разу не приходилось, но что там должно быть написано, я точно знал. А тут… а тут всё было совершенно не понятно.

Старший следователь по особо важным делам Следственного отдела Комитета государственной безопасности СССР, подполковник юстиции Петров В. С., рассмотрев материалы следственного дела № (СКРЫТО),

Данные, послужившие основанием для возбуждения и производства расследования по настоящему делу, содержат сведения, составляющие государственную тайну Особой важности.

На основании Закона СССР «О государственной тайне» и ведомственных инструкций КГБ СССР, описательная часть в настоящем документе не приводится. Обстоятельства дела, ход следствия и перечень собранных доказательств изложены исключительно в закрытом Секретном томе № (СКРЫТО) настоящего дела.

Принимая во внимание, что в ходе следствия отпали основания для привлечения Серегина С. С. к уголовной ответственности, руководствуясь пунктом 2 статьи 5 и статьями 208, 209 УПК РСФСР,

Следственное дело № (СКРЫТО) в отношении Серегина Сергея Сергеевича по факту государственной измены, валютных махинаций и хищения государственного имущества в особо крупном размере производством прекратить на основании п. 2 ст. 5 УПК РСФСР.

Меру пресечения в отношении Серегина Сергея Сергеевича в виде содержания под стражей — отменить.

Вещественные доказательства, приобщенные к делу, передать в Специальный архив 10-го Отдела КГБ СССР для уничтожения или хранения по специальному акту.

Настоящее постановление ввиду требований секретности тиражированию не подлежит. Ознакомление с документом разрешить личному составу, имеющему допуск по Форме № 1.

Копию постановления направить Главному военному прокурору СССР в установленном порядке спецсвязи.

Старший следователь по особо важным делам СО КГБ СССР подполковник юстиции В. С. Петров'.

— Я могу ознакомиться с материалами дела? — Поднял я голову на подполковника.

— Нет, у вас нет допуска — Покачал головой Петров — Расписывайтесь Сергей Сергеевич, и свободны.

Я расписался. Подполковник забрал бумагу и не прощаясь вышел, а меня повели в другую комнату. Мне вернули часы, ремень, несколько мелочей, изъятых при поступлении, деньги, южноафриканский трофейный рюкзак… Я заглянул внутрь. Там лежала моя старая афганка, и все те вещи, что я брал с собой в Анголу. Почему только рюкзак мне вернули не мой, а тот с которым я в первый раз уходил в буш, было не понятно, но лишних вопросов я задавать не стал.

Затем выдали документы. Паспорт, военный билет. Я открыл его. Записей в нем прибавилось. Два звания подряд. Лейтенант и старший лейтенант, присвоенные с разницей в десять дней. А вот в графе, где указывались награды, действительно вместо новой записи стоял какой-то код и прочерк. С фотографии в военном билете на меня смотрел хмурый парень в военной форме, а вот погон видно не было. Я провёл пальцем по фотографии. Странное ощущение. Словно документы принадлежали не мне, а человеку, которого я когда-то давно хорошо знал, но почти забыл.

Меня снова повели по коридорам. Последняя дверь оказалась совершенно обычной, даже не оббитой металлом, как всё здесь. Небольшое помещение, дежурный, журнал.

Расписался. Щёлкнул замок. Я оказался в шлюзе, между тюрьмой и свободой. Как только тюремная дверь за мной закрылась, открылась новая, которая вела в совсем другой мир.

Я вышел наружу и остановился. Ничего не произошло. Не было музыки. Не было встречающей делегации. Никто не хлопал меня по плечу и не говорил, что всё закончилось. Просто очередное освобождение Сергея Серёгина из тюрьмы, Событие радостное, но вполне рядовое.

Передо мной была Москва. Обычная улица, машины, автобус. Люди куда-то спешили по своим делам. Женщина тащила сумку. Мужик возле остановки курил. Где-то сигналил автомобиль. Я поднял голову. Небо оказалось огромным. После тюремного прогулочного дворика оно вообще выглядело ненормально большим.

Я отошёл от ворот. Шаг. Второй. На третьем почему-то обернулся. Высокая стена никуда не исчезла. Я смотрел на неё секунд десять, после чего сунул руки в карманы и пошёл прочь.

Свободен. Я повторил это слово про себя ещё раз. Не помогло. За последние годы я слишком хорошо научился не верить обещаниям. Наверное, поэтому окончательно поверил, что меня действительно выпустили, только когда свернул за угол и ворота Лефортово исчезли из виду.

Я остановился возле первого попавшегося газетного киоска. На витрине лежали газеты с какими-то новыми фамилиями, рекламой, ценами, от которых я отвык. Рядом торговали сигаретами, жвачкой и какой-то импортной дрянью. По улице проехала иномарка, за ней — грязный «Икарус». Мир прекрасно прожил этот год без меня. И, судя по всему, успел довольно сильно измениться. Я посмотрел на деньги, которые мне вернули в Лефортово, потом на телефонную будку через дорогу. Вот теперь появилось первое настоящее желание. Позвонить домой.

Я перешёл улицу, открыл тяжёлую дверь будки и снял трубку. Только набрав первые цифры, вдруг понял, что у меня дрожат руки.

Гудки шли долго. Я считал их машинально, как когда-то считал шаги от стены до стены. Пятый, шестой, седьмой. Никто не отвечал. Я положил трубку, немного постоял и набрал ещё раз. Вдруг бабушка была во дворе, не успела добежать, или просто не услышала телефон. Снова длинные гудки. Десять, двенадцать, пятнадцать. Тишина.

Это мне уже не понравилось. За время, проведённое в Лефортово, я не получил ни одного письма из дома и сам ничего отправить не мог. Формально меня вообще не существовало. По крайней мере, именно такое впечатление складывалось из разговоров с людьми, которые время от времени появлялись в моей жизни. Поэтому я понятия не имел, что происходило дома весь этот год. Где бабушка, что с родителями, как дела у Макса, существует ли ещё наш кооператив и не развалилось ли вообще всё, что я оставил.

Я набрал номер в третий раз. Никого. Тревога начала подниматься где-то внутри, но я заставил себя успокоиться. Был обычный рабочий день. Бабушка могла уйти в магазин, поликлинику, к соседке, на рынок. Мог сломаться телефон. В конце концов, она совершенно не обязана была целый год сидеть возле аппарата и ждать звонка внука. Я повесил трубку и вышел из будки. И только тут передо мной возник вопрос, который почему-то не пришёл в голову раньше.

А куда мне, собственно, идти? Домой? Казалось бы, чего проще. Купить билет, доехать до вокзала, сесть в поезд и через несколько часов открыть знакомую дверь. Только вот свободен ли я настолько, чтобы просто взять и уехать?

Я снял с плеча рюкзак, поставил возле ноги и достал военный билет. Старший лейтенант. Я ещё раз посмотрел на запись, словно за прошедшие двадцать минут она могла исчезнуть. Не исчезла. И вот тут началось самое интересное.

В Анголу я приехал военнослужащим. Не туристом, не командированным от кооператива и даже не каким-нибудь мифическим гражданским специалистом, которым числился по легенде. Меня призвали, присвоили офицерское звание, поставили на довольствие и отправили выполнять приказ. Потом была вся эта история с алмазами. Потом побег, УНИТА, геологи, возвращение и тюрьма. Михайлов тогда сказал совершенно определённо: теперь я в штате. В каком именно штате и на какой должности, он объяснять не стал, а я в тот момент находился немного не в том положении, чтобы интересоваться кадровыми тонкостями. Теперь же эта мелочь внезапно приобрела совсем другое значение.

Если я действительно являюсь кадровым офицером ГРУ, то что получается? Меня только что выпустили из следственного изолятора, вернули военный билет и сказали: «Свободны». Свободны от чего? От уголовного преследования? Или вообще свободен идти на все четыре стороны? Ни отпускного билета, ни командировочного удостоверения, ни предписания явиться к месту службы мне не выдали. Вообще ничего. Даже не сказали, где это самое место службы находится.

Я хмыкнул. Получалась замечательная ситуация. Если я сейчас куплю билет и поеду домой, а завтра выяснится, что должен был немедленно явиться в какую-нибудь часть, то моё долгожданное освобождение может оказаться удивительно коротким. Самовольное оставление части? Нет, части я не оставлял. Дезертирство? Для дезертирства вроде требовалось намерение уклониться от службы совсем, а такого намерения у меня не было. Только попробуй потом объясни военному прокурору, какие именно намерения у тебя имелись, когда ты сел в поезд и уехал за несколько сотен километров. После Лефортово проверять на себе тонкости советского уголовного законодательства совершенно не хотелось.

Я убрал военный билет. Можно было поехать в Генеральный штаб, вот только там меня тоже никто не ждал. Я даже не знал, в какой кабинет идти. Раньше все вопросы решались иначе. За мной приезжали, меня привозили, передавали с рук на руки, выдавали пропуска. А у ворот Генштаба нельзя было просто сказать часовому: «Здорово, братан, я тут из Лефортово освободился, мне бы понять, работаю я на ГРУ или меня уволили к чертовой матери». Хотя посмотреть на его лицо было бы интересно. Я усмехнулся и неожиданно понял, что это первая нормальная шутка, пришедшая мне в голову за очень долгое время. Значит, не всё потеряно.

Я прислонился спиной к стенке будки и задумался. Можно было позвонить в справочную Министерства обороны. Представиться старшим лейтенантом Серёгиным и попросить соединить с Главным разведывательным управлением. Я даже представил этот разговор.

Нет, пожалуй. Вариант с визитом в Генштаб выглядел разумнее. Добраться до него и разбираться уже на месте. Нужно только попасть в кадры. Документы у меня есть. Фамилия настоящая. Если Михайлов не врал, и я действительно где-то числюсь, меня рано или поздно найдут в бумагах. В крайнем случае вызовут дежурного офицера.

А если не числюсь… Тогда поеду домой. Мысль оказалась настолько простой, что я даже разозлился на себя. Год одиночки явно не пошёл мозгам на пользу. Я поднял рюкзак. И тут снова посмотрел на телефон. Нет. Сначала ещё один звонок.

Я зашёл обратно в будку и набрал домашний номер. Один гудок. Второй. Третий. Я уже собирался положить трубку, когда на другом конце что-то щёлкнуло.

Тишина затянулась. Потом женщина очень осторожно спросила:

Послышался какой-то шум. Женщина кому-то крикнула, но слов я не разобрал.

Я окончательно перестал понимать происходящее.

— Сергей, подождите. Только не кладите трубку.

Но мне уже не ответили. Трубку положили на стол, и откуда-то издалека донеслись голоса. Я смотрел через грязное стекло будки на московскую улицу и чувствовал, как только что обретённая свобода начинает преподносить первые сюрпризы. Причём прошло с момента моего выхода из Лефортово от силы полчаса. Неплохое начало.

Глава 2

Я вспомнил. Валентина Петровна, бабушкина соседка через стенку. Полная женщина лет пятидесяти, которая всегда знала всё, что происходило в подъезде, лучше местного участкового.

— Что с ней⁈ — Я сам услышал, как изменился мой голос.

— Сердце. Приступ был. Сейчас вроде стабильно.

Я прикрыл глаза. Сердце. Понятно. Возраст, нервы. Такое могло случиться в любой момент, тем более я сам доставил ей столько беспокойств и переживаний, что удивительно, как она так долго продержалась. Но соседка явно не договаривала. Я это прям нутром чувствовал.

Несколько секунд я вообще не понял, о ком она говорит. За последний год я думал, о чем и о ком угодно, но только не о них. Я даже забывать начал, что они у меня вообще есть. Родственниками я их давно не считал.

— Мать с отцом? Их выпустили из ЛТП? Мать ладно, у неё срок должен был кончиться, а отец должен бы ещё сидеть…

— Не знаю, должен был или нет, но они на свободе, и давно уже. Несколько месяцев.

— Пришли к Анне Ивановне, пьяные оба, сначала ругались, потом…

Мир вокруг будто перестал существовать, осталась только пластиковая трубка возле уха, и хриплый голос соседки. Я смотрел на проходящих мимо людей, на машины, на мокрый снег у бордюра и почему-то они казались мне не реальными.

— Оба, Серёж. Я не видела самого начала. Услышала крик, потом грохот. Побежала к ней. Дверь была открыта. Твоя мать орала, отец тоже. Анна Ивановна на полу лежала.

Рука на трубке сжалась так, что побелели пальцы.

— Синяки были. На лице, на руках. Рёбра вроде целы, но врачи сказали, сердце не выдержало. Скорую я сама вызвала.

— Вызывали, а толку то с той милиции? Анна Ивановна заявление писать отказалась.

Конечно. Вот это было совершенно в её характере. Она могла лежать с разбитым лицом и всё равно говорить, что «это же дочь», «это же отец Серёжи», «не надо им жизнь ломать». Суки…

— Значит, они на свободе? — Через зубы выдохнул я.

— Да. Участковый с ними поговорил и отпустил.

Вот теперь меня начала наполнять злость. Хотя нет, не злость даже, а звериная ярость. Медленно, тяжело, будто внутри меня что-то начало нагреваться.

— Да какие попадутся. Холодильник уже забрали. Ковёр. Посуда хорошая пропала. Вчера твой отец с каким-то мужиком шкаф разбирал. Я вмешалась, сказала, что милицию вызову. Они ушли, но вечером опять приходили.

Я закрыл глаза. Год. Почти год я сидел в одиночке и думал, что самое страшное уже произошло. Оказалось, жизнь просто ждала, когда я выйду.

— Я хотела. Но квартира не моя. Да и твоя бабушка, когда в сознании была, запретила. Сказала, пусть берут всё что хотят, лишь бы не приходили к ней в больницу.

— Зачем им шкаф? Его на бутылку не поменяешь, у бабушки старая мебель.

Соседка вдруг фыркнула, но без всякого веселья.

— Они говорят, что у них в квартире голые стены, из-за бабушки твоей, поэтому мебель они заберут себе.

Я замер. Перед глазами сразу возникла родительская квартира. Это ведь я всё оттуда вынес перед ремонтом. И ремонт нормальный сделал. Нормальные обои, сантехника, двери, полы. Квартира там действительна была полностью «голая», никакой мебели туда я купить не успел…

— Так это же я их свинарник на помойку вынес.

— А они Анну Ивановну в этом обвиняют, — продолжила соседка. — Говорят, что она им ничего не оставила, что ты всё оттуда продал, а деньги на неё потратил, что квартира пустая из-за неё.

Вот тут я засмеялся. Тихо. Так, что соседка на другом конце сразу замолчала.

Она назвала номер и отделение. Я повторил дважды, чтобы запомнить.

— Сегодня утром я звонила, спрашивала. В сознании. Говорит нормально. Врачи пока не разрешают вставать.

— Серёж, я одна что сделаю? Твой отец здоровый мужик. Они когда пьяные…

— Ничего не делайте. Не лезьте к ним. Если придут — просто запомните, что забрали.

Я сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

— Да. — И только произнеся это, вспомнил, что пока вообще не знаю, имею ли право куда-либо ехать. — Скоро буду.

Я положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно. Потом ударил кулаком по металлической стенке будки. Один раз. Этого хватило. Железо гулко отозвалось, костяшки сразу заболели. Хорошо. Боль немного прочищает голову.

Я вышел наружу и закурить захотел впервые за несколько лет. Настолько сильно, что даже посмотрел на киоск.

Нет. Если сейчас начну возвращать старые привычки, можно сразу заодно найти бутылку водки и окончательно превратиться в родню. Нет уж. Сначала Макс. Надо выяснить, почему мой друг, который должен был присматривать за самым дорогим мне человеком, этого не сделал. Почему он не размотал эту алкашню по подъезду, не вывез в лес, и не закопал их там в какой ни будь яме. Где он всё это время был⁈

Я снова полез в телефонную будку и набрал его домашний номер. Длинные гудки. Никого. Позвонил ещё раз. То же самое. Тогда набрал номер кооператива.

Сначала было занято. Через пять минут попробовал снова. Никто не отвечал. Это уже начинало раздражать. Макс мог быть где угодно. На объекте. У поставщиков. В администрации. За год мог вообще сменить все телефоны. Но сейчас мне нужен был именно он. Мне нужно было понять, что происходило дома весь этот год и почему, мать его, никто не остановил двух алкашей, которые методично растаскивали бабушкину квартиру.

Я набрал ещё раз. Безрезультатно. Ладно. Значит, потом. Я посмотрел на часы. Время ещё было. Сейчас нужно было срочно до Генштаба добираться. Если повезёт, за пару часов выясню, кто я теперь такой: свободный гражданин, старший лейтенант в отпуске или кадровый офицер, который уже несколько десятков минут неизвестно где шляется вместо службы.

После разговора с соседкой эта проблема вдруг перестала казаться забавной. Я должен был попасть домой сегодня. Максимум завтра утром. Каждый лишний час означал, что из квартиры могли вынести что-нибудь ещё. Хотя вещи меня сейчас волновали меньше всего. Бабушка лежала в больнице после сердечного приступа. Из-за них.

Я поднял рюкзак и закинул его на плечо. Злость никуда не делась, но стала холодной и совершенно управляемой. Я хорошо знал это состояние. В Афгане оно появлялось перед боем, когда страх уже прошёл, суета закончилась и оставалось только определить порядок действий. Сейчас порядок был прост. Сначала ГРУ. Пять минут разговора с нужным человеком. Десять. Час. Сколько потребуется. Потом вокзал и домой. А уже там я спокойно выясню, что именно произошло за этот год.

Слово «спокойно» в голове прозвучало настолько издевательски, что я даже усмехнулся. Похоже, спокойная жизнь опять откладывалась.

До Генерального штаба я добрался примерно через час. Сначала на метро, потом пришлось немного пройти пешком. Всю дорогу мысли возвращались домой. Я представлял бабушку на больничной койке, её разбитое лицо, родителей, спокойно таскающих вещи из её квартиры, и чувствовал, как внутри снова начинает закипать. Приходилось себя одёргивать. Сначала надо разобраться здесь.

Если Михайлов не соврал и я действительно оставался военнослужащим, лучше потерять сейчас несколько часов, чем потом объяснять военной прокуратуре, почему старший лейтенант Серёгин после освобождения из следственного изолятора решил, что слово «свободен» автоматически означает разрешение ехать куда угодно.

Дежурный капитан посмотрел сначала на рюкзак за моей спиной, потом на меня.

— Мне в Главное разведывательное управление.

— В прямом. Мне нужно попасть к кадровикам и выяснить собственное место службы.

Вместо ответа я протянул военный билет. Капитан открыл его, сверил фотографию, перелистнул несколько страниц. На перечислении моих наград и двух подряд записях о присвоении офицерских званий задержался дольше.

— Он самый. — Не по-уставному ответил я — Собственной персоной.

Кажется, после каждого моего ответа ситуация становилась всё интереснее.

— Тогда на каком основании вы пытаетесь пройти в Генеральный штаб?

— На том основании, что примерно год назад мне сообщили о зачислении в штат ГРУ, а сегодня утром меня освободили, вернули документы и сказали, что я свободен. А свободен я только из-под стражи или вообще от всего — объяснить забыли.

Он посмотрел на меня, потом на рюкзак, как будто я принес в нем бомбу.

— Ждите. — Военный билет он забрал и быстро ушел.

Началось. Я поставил рюкзак у стены. Пять минут. Десять. Двадцать. Через полчаса ожидание начало действовать на нервы. За последний год я насиделся и наждался столько, что теперь само слово «ждите» вызывало желание кого-нибудь ударить. Капитан вернулся минут через сорок.

Мне выписали разовый пропуск. Рюкзак пришлось оставить в дежурке. После этого меня передали другому офицеру, и началось путешествие по коридорам, лестницам и постам. Никаких табличек с огромными буквами «ГРУ» я, разумеется, не увидел. В конце концов меня завели в небольшой кабинет и снова попросили подождать. На этот раз минут через пятнадцать появился сухощавый подполковник лет сорока пяти.

— Подполковник Орлов. Кадровый аппарат. Документы ваши у меня. — Он положил перед собой мой военный билет. — Объясните, зачем пришли.

Орлов посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Другой у меня нет. В Анголу я уезжал военнослужащим. Потом мне сообщили, что я зачислен в штат ГРУ. После возвращения почти год находился под следствием. Сегодня утром уголовное дело прекратили, меру пресечения отменили, отдали паспорт, военный билет и выставили за ворота. Больше ничего не дали.

— Кто вам сказал, что вы зачислены в штат Главного разведывательного управления?

— Вы не знаете фамилию начальника управления.

После этого он задавать вопросы перестал. Снова забрал мои документы и поднялся.

— Бабушка в больнице. Сердечный приступ после избиения.

И ушёл. Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Опять ждать. Прошёл час. За это время я успел изучить кабинет лучше до каждой мелочи. Стол, четыре стула, сейф, телефон, портрет Горбачёва, календарь, карта Советского Союза. На календаре было одиннадцатое марта девяносто первого. Почти год моей жизни исчез. Я смотрел на карту и думал только о том, как далеко отсюда дом.

Когда Орлов наконец вернулся, у него в руках был черный потертый портфель, с плоимой. Он его вскрыл и расстегнув вынул довольно толстую папку. Он сел, достал из ящика стола очки и раскрыл её.

Я промолчал. Подполковник пролистал несколько листов.

— Ситуация следующая. В штате Главного разведывательного управления вы не состоите.

— Потому что вы неправильно поняли терминологию. Выведены за штат и зачислены в распоряжение начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба.

— Практически всем. Штатной должности у вас сейчас нет. Но военнослужащим вы остались.

— Совсем простыми? Должности нет, служба есть. Вы старший лейтенант Советской Армии, находитесь в распоряжении соответствующего начальника и обязаны соблюдать установленный порядок прохождения службы.

— Если по-простому — да. У вас есть денежное довольствие, начальник, но нет должности. Но отсутствие должности не означает увольнения с военной службы.

— Формально — начальник Главного разведывательного управления.

— Отлично устроился. Должности у меня нет, зато начальник — генерал.

— Так что, Сергей Сергеевич, из Лефортово вас действительно освободили. Но от военной службы никто не освобождал.

— Значит, если бы я сейчас сел на поезд и уехал домой?

— Не надо бросаться словами. Для дезертирства требуется соответствующий умысел. Но неприятности себе создали бы совершенно точно.

— Тогда другой вопрос. Где я должен был находиться после того, как вышел из Лефортово?

— Хорошо. Покажите, где это написано в тех бумагах, которые мне сегодня выдали?

— Правильно, потому что мне ничего не выдали, и даже не объяснили. Объявили постановление, отдали вещи и отпустили. Всё. Я вообще сюда приехал только потому, что вспомнил разговор годичной давности.

— Похоже, при освобождении не отработали вопрос вашего дальнейшего направления.

— Не отработали? Меня просто вышвырнули за ворота.

— Следственный изолятор исполнил постановление об отмене меры пресечения. Вопрос прохождения вами военной службы находится не в компетенции следственного изолятора.

— Великолепно. Одни выпускают, другие потом ищут.

Это прозвучало настолько буднично, что я поверил сразу.

— По вам должно быть принято отдельное кадровое решение. Назначение на должность, дальнейшее нахождение в распоряжении, либо увольнение с военной службы. Пока такого решения нет.

— Да так. Мне однажды уже называли этот срок. — Я поднялся. — Товарищ подполковник, у меня бабушка лежит в больнице после сердечного приступа. Её избили. Люди, которые это сделали, сейчас спокойно ходят по её квартире и выносят вещи. Я сегодня должен уехать домой.

— Вы понимаете, что просто отпустить вас я не могу?

— Понимаю. Поэтому и приехал сюда, а не на вокзал.

Это ему, кажется, понравилось больше предыдущих ответов.

— Правильно сделали. — Он взял телефон. — Вопрос решаемый. Семейные обстоятельства являются основанием для краткосрочного отпуска. Но решение принимаю не я,

— Начальника ГРУ беспокоить по поводу отпуска старшего лейтенанта никто не будет. А судя по документам, именно он ваш непосредственный начальник, пока вы «за штатом». Но не переживайте, для этого существует соответствующая служебная цепочка.

— По военнослужащему в распоряжении… Старший лейтенант Серёгин Сергей Сергеевич… Да, тот самый… Сегодня освобождён из-под стражи, явился самостоятельно… Да… Семейные обстоятельства. Близкий родственник госпитализирован в тяжёлом состоянии… Понял.

— Судя по вашему послужному списку, и тем кодам что я вижу в ваших документах, над вами издеваться себе дороже.

Он вышел. На этот раз вопрос решили быстрее. Минут через сорок Орлов вернулся с несколькими листами.

— Разрешили краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам.

Я прикинул. Хватит. По крайней мере, сейчас мне казалось, что хватит.

— После окончания отпуска обязаны явиться сюда. Дата указана в предписании.

— Свяжетесь с нами через военный комиссариат. Самостоятельно продлевать отпуск не советую.

— Это временное предписание. Служебного удостоверения у вас пока нет, так что его не теряйте. В военкомате по месту пребывания отметитесь.

Я сложил документы и убрал во внутренний карман куртки. Теперь можно было ехать. Я уже поднялся, когда Орлов сказал:

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

— Не за нахождение в следственном изоляторе. Вы всё это время продолжали числиться военнослужащим в распоряжении. Из списков вас не исключали. Денежное довольствие за вами сохранялось в установленном порядке, хотя окончательный расчёт ещё надо поднимать по финансовой службе.

— Именно поэтому и образовалась задолженность.

— Сейчас вам никто не скажет. Нужно смотреть финансовые документы, что начислялось, что приостанавливалось, какие выплаты вам положены именно за этот период. За пять минут это не делается.

— В принципе правильно. Сегодня всё равно полный расчёт не получите. После отпуска займётесь.

— Нет. Бабушка заявление писать отказалась.

— Не привезите нам после отпуска новое уголовное дело.

— Я сказал, что не планировал. А не то, что этого не случится.

Орлов поднял на меня глаза. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Судя по некоторым листам вашего личного дела, Серёгин, разница между этими двумя фразами в вашем исполнении довольно существенная.

— Постарайтесь ещё и действовать точно. Вам только сегодня одно дело прекратили.

Я ничего не ответил. Вышел из кабинета, прошёл обратно через коридоры, сдал временный пропуск, забрал рюкзак и наконец оказался на улице. Только здесь я остановился и ещё раз достал бумаги. Отпуск. Десять суток. Предписание.

Дата возвращения. Всё официально. Теперь я действительно мог ехать домой. Я убрал документы поглубже во внутренний карман и застегнул молнию. После года, проведённого за решёткой, клочок бумаги с разрешением уехать к собственной бабушке почему-то воспринимался почти как второй документ об освобождении.

Я посмотрел на часы. До вечера оставалось не так много времени. Нужно было выяснить, с какого вокзала ближайший поезд, достать билет и ещё раз попробовать дозвониться Максу. Я закинул рюкзак на плечо и быстро пошёл к метро. Злость никуда не исчезла. За несколько часов она только остыла и стала какой-то удивительно ясной. Десять суток. На первый взгляд много. Бабушку увидеть. С врачами поговорить. Найти Макса. Понять, что произошло с кооперативом и домом за год моего отсутствия. И разобраться с родителями.

На последнем пункте я задержался. Перед глазами снова возникла бабушка, лежащая на полу собственной квартиры. Я стиснул зубы. Подполковник Орлов был прав. Очень не хотелось возвращаться из отпуска с новым уголовным делом. Вот только для начала следовало убедиться, что мои родители доживут до конца этих десяти суток целыми.

Глава 3

С вокзалом всё оказалось проще, чем с Генеральным штабом, а вот с билетом — наоборот. У справочного окна я выяснил, что нужный мне поезд отправляется вечером. До дома он шёл ночь и почти половину следующего дня, что меня вполне устраивало. Не устраивало другое — билетов не было.

Кассирша, уставшая женщина с высокой причёской, даже головы не подняла.

— Молодой человек, я по-русски сказала: мест нет.

Я посмотрел на часы. Следующий подходящий поезд уходил только завтра. Терять почти сутки мне совершенно не хотелось.

— Есть воинская бронь. Через комендатуру оформляйте.

Вот о существовании этой замечательной организации я успел забыть. Пришлось искать военного коменданта вокзала.

Комендатура обнаружилась в дальнем конце здания, за неприметной дверью. Дежурный майор долго изучал моё отпускное свидетельство, потом военный билет, потом предписание. Особенно ему не понравилось отсутствие в бумагах привычного номера части.

— Главное разведывательное управление? — переспросил он.

— Что должности у меня нет, а служба почему-то есть.

Больше вопросов он не задавал. Куда-то позвонил, назвал номер поезда, продиктовал мои данные и через несколько минут вернул мне документы с какой-то запиской, которую быстро начеркал ручкой на простом листе бумаги. Почерк у майора оказался не разборчивым, зато синий штамп и подпись на записке имелись.

— Идите в кассу номер семь. Вам оставят место по воинской брони.

— Тогда бегом. Бронь снимают перед отправлением.

В седьмой кассе меня уже ждали. Точнее, ждали не меня, а бумажку из комендатуры. Кассирша выписала билет, и я впервые за весь день почувствовал, что действительно двигаюсь в сторону дома. До отправления оставалось больше двух часов.

Максу я позвонил ещё трижды. Домой — никого. В кооператив — то занято, то никто не отвечает. Больше звонить я не стал, через сутки всё равно буду на месте, и узнаю куда пропал мой друг уже сам.

Я поел в вокзальном буфете, купил бутылку минералки, газету и долго сидел в зале ожидания, положив рюкзак между ног. Читать не получалось. Строчки проходили перед глазами, а смысл не задерживался. Когда объявили посадку, я оказался у вагона одним из первых.

Место мне досталось в купе, верхняя полка. Я даже порадовался. После Лефортово любое пространство, в котором дверь можно было открыть изнутри, казалось почти роскошью.

Попутчиками оказались пожилая супружеская пара и толстый мужик лет сорока в спортивном костюме с огромной клетчатой сумкой. Все трое быстро устроились. Старики достали еду, мужик почти сразу лёг и отвернулся к стене. Я забросил рюкзак наверх, снял куртку и сел возле окна. Поезд тронулся.

За стеклом поплыла платформа, потом какие-то склады, гаражи, заборы, заснеженные пути. Москва постепенно оставалась позади. Я смотрел в окно и вдруг поймал себя на совершенно непривычной мысли. За мной никто не наблюдает. Наверное. Последнее слово появилось автоматически. Я усмехнулся. Год хорошей школы.

Можно было наконец подумать не о том, что делать через час, а о том, что вообще произошло. И первым почему-то вспомнилось сегодняшнее постановление о прекращении уголовного дела. Именно о прекращении. Не суд, не приговор и не помилование. Хотя именно такой вариант мне когда-то озвучил лично начальник ГРУ.

Закрытый трибунал, приговор. Потом помилование, снижение наказания, ещё какая-нибудь юридическая конструкция. Через несколько месяцев меня можно было тихо вытащить, на бумаге всё выглядело бы чисто: виновен, осуждён, государство проявило гуманность. Вместо этого дело просто прекратили. Получалось, меня официально признали не виновным. Почему?

Я откинулся затылком на стенку и прикрыл глаза. Наверное, ответ был настолько простым, что я раньше его просто не хотел видеть. Они не смогли спрятать правду. Не полностью. Можно засекретить документы. Можно заставить молчать офицеров. Можно закрыть материалы следствия в сейфах. Можно объяснить военным советникам, что они подписывали обязательство о неразглашении. Но невозможно заставить исчезнуть людей. Девятнадцать геологов.

Девятнадцать человек, которые прекрасно знали, где находились, кто их держал в плену и кто пришёл их вытаскивать. Они видели меня там. Разговаривали со мной. На их глазах я захватил самолет и остался прикрывать его взлет, обрекая себя почти на сто процентную смерть. Знали, что никаким перебежчиком я не был. И это были гражданские. Вот в чём проблема. Не кадровые офицеры, которым можно приказать забыть. Не сотрудники КГБ. Не разведчики. Обычные советские специалисты. У каждого семья, друзья, сослуживцы. Девятнадцать отдельных языков, за каждым из которых ещё десяток ушей. Да и живут они наверняка в разных уголках нашей пока ещё огромной страны. Контролировать их было если и невозможно, то очень трудно.

Я открыл глаза. Тут всё становилось ещё интереснее. Кубинский спецназ, с которым мы выходили из буша во время того разведвыхода, знал достаточно. Может, не всю историю целиком, но видел нас своими глазами. Видел, кто мы такие, видел, как действовали, видел, что происходило. И самое главное, они точно знали, кому обязаны тем, что наступление юаровских войск и повстанцев УНИТА было сорвано, и кто спас сотни, если не тысячи жизней кубинских солдат. И этим людям КГБ вообще не мог приказать молчать. Можно попросить Гавану не распространяться официально. Можно закрыть тему на уровне командования. Но рядовому кубинскому капитану память не сотрёшь. Как и его бойцам. Слишком много свидетелей. Причём иностранных.

Я невольно усмехнулся. Хорошая получалась государственная тайна. Половина Анголы знала правду. Конечно, это было преувеличением, но суть от этого не менялась. Если бы меня осудили за измену Родине, история рано или поздно начала бы расползаться. Не обязательно завтра. Может, через год. Через пять. Кто-нибудь из геологов рассказал бы родственнику. Другой написал письмо. Третий встретился бы с журналистом. Кубинец где-нибудь в Гаване рассказал бы за бутылкой рома, как вытаскивал из буша русскую разведгруппу. А потом кто-нибудь задал бы очень простой вопрос. Если Серёгин предатель, то какого чёрта он освобождал советских граждан? И дальше появились бы другие вопросы. Почему «перебежчик» рисковал жизнью ради геологов? Почему вернулся? Почему кубинцы считали его чуть ли не своим национальным героем, и готовы были освободить его даже с применением силы против союзников? Почему его группа вообще оказалась там, где официально её быть не должно? Вот тогда пришлось бы объяснять уже гораздо больше, чем исчезновение каких-то денег.

Я провёл ладонью по лицу. Возможно, поэтому они и выбрали прекращение дела. Не потому, что пожалели. Просто обвинительный приговор создавал слишком опасную конструкцию. Его пришлось бы поддерживать годами. Любой живой свидетель мог однажды выбить из неё кирпич. А прекращённое дело ничего поддерживать не требовало. Следствие шло. Проверяли. Подозрения не подтвердились. Дело прекращено. Всё. Никто не обязан объяснять подробности. Тем более если подробности секретные.

Через несколько минут передо мной появился стакан в металлическом подстаканнике. Я бросил туда два куска сахара и стал размешивать ложкой, но мысли снова вернулись к тому, о чем я думал до этого.

Значит, возможно, я ошибался ещё в одном. Весь этот год они просто решали, что со мной делать. Посадить было опасно. Отпустить сразу — тоже. Я слишком много знал, слишком странно выглядела вся история и слишком большие деньги в ней фигурировали. Двенадцать миллионов долларов. Даже сейчас от этой суммы становилось не по себе. Кому-то наверху наверняка очень хотелось получить простую легенду: деньги украл Серёгин. Всё сходилось красиво. Он собирал добычу после боя. Он её нёс. Он остался жив. Денег нет. Вот только доказательств не появилось. А свидетели того, что я делал после этого, никуда не делись.

Поезд набрал скорость. Колёса ровно застучали на стыках. Я сделал глоток чая.

Интересно другое. Почему именно сейчас? Почему не месяц назад? Не три? Что изменилось? На этот вопрос ответа у меня не было.

Может, действительно у них начались сложности с легендой. Может, наверху сменился человек, который контролировал дело. А может, в девяносто первом году у государства появились проблемы посерьёзнее какого-то старшего лейтенанта. Последний вариант мне почему-то казался наиболее правдоподобным.

Я посмотрел в окно. За ним уже давно не было Москвы. Только темнота, редкие огни станций и моё отражение в стекле.

Старший лейтенант. Я снова едва не рассмеялся. Утром я был арестантом Лефортово, к вечеру выяснилось, что всё это время я являлся офицером Советской Армии, находился в распоряжении начальника ГРУ, получал какое-то денежное довольствие, о котором даже не подозревал, а теперь официально ехал в отпуск. Жизнь явно решила компенсировать год однообразия сразу.

Вот только радости почему-то не было. Дом приближался с каждым стуком колёс, а вместе с ним приближалась больница. Бабушка. Макс, которого я так и не смог найти. Кооператив, о котором ничего не знал почти год. Дом. Деньги. И родители…

При мысли о последних я снова непроизвольно скрипнул зубами от злости, но тут же взял себя в руки. Нет. Орлов прав. Сначала нужно разобраться. Потом всё остальное. Нужно увидеть её своими глазами, поговорить с врачом, понять, насколько всё серьёзно. Потом найти Макса и выслушать его. Я пока знал ситуацию только со слов тёти Вали. Этого хватало, чтобы хотеть убить родителей, но было недостаточно, чтобы действительно что-то делать.

Я допил чай и поставил стакан на столик, а потом поймал себя на мысли, которая неожиданно немного успокоила. Мне больше некуда было торопиться. Поезд уже шёл. Я сделал всё, что мог. Получил отпуск. Купил билет. Ехал домой. Быстрее этот состав от моей злости всё равно не поедет.

Я забрался на верхнюю полку, подложил под голову свёрнутую куртку и закрыл глаза. Снизу тихо переговаривались старики. За стенкой кто-то смеялся. Пахло чаем, колбасой, железной дорогой и табачным дымом из тамбура. Обычный поезд. Обычные люди. Никто не заглядывал в глазок. Никто не считал ложки после еды и не отпирал дверь ключом снаружи. Я мог встать, когда захочу. Мог пройти по вагону. Мог открыть дверь купе. Мог выйти на станции. Свобода, оказывается, состояла из удивительно простых вещей.

Я повернулся лицом к стенке. Завтра буду дома. И только перед самым сном понял, что думаю об этих словах со страхом. Афганистан, Анголу, войну и Лефортово я уже пережил. А вот что осталось от моей прежней жизни после года моего отсутствия, мне только предстояло узнать.

Проснулся я оттого, что поезд начал тормозить. Сначала даже не понял, где нахожусь. Над головой качнулась сетка для вещей, где-то в коридоре хлопнула дверь, проводница громко объявила название станции, и только тогда память вернулась сразу целиком. Дом.

Я сел на полке, опустил ноги и посмотрел в окно. День уже приближался к полудню. Вот это я поспал… почти до обеда, давно со мной такого не было. В камере я вставал всегда рано, ложился по команде «отбой», и за год привык к такому расписанию, а тут видимо мой мозг вспомнил, что его придерживаться уже не обязательно.

За окном была серая мартовская погода. Снег с дождём, небо затянуто тучами. Мрачно и сыро. Как раз под стать моему настроению. Я вздохнул, потер ладонями лицо и быстро начал собираться.

Мужик в спортивном костюме уже стоял в коридоре со своей клетчатой сумкой, перегораживая всем проход. На него беззлобно ругались, он так же лениво огрызался, но возвращаться в купе видимо не собирался. Старики ещё неторопливо укладывали остатки еды в авоськи. Я натянул куртку, проверил документы, забросил рюкзак на плечо и тоже вышел в коридор, перешагнув через баул толстяка.

Поезд остановился, и я вышел на платформу. Людей на ней было много. Кто-то встречал родственников, кто-то торопился к выходу, носильщики катили тележки, возле вагона ругалась какая-то семейная пара. Я на секунду остановился среди всей этой суеты. Никто меня не встречал. И неудивительно. Бабушка лежала в больнице. Макс вообще неизвестно где.

Я пошёл к выходу. Вокзал почти не изменился. Те же высокие потолки, те же лавки, те же очереди возле касс. Изменилось разве что количество людей с огромными сумками. Таких теперь было столько, будто половина города решила одновременно куда-то переехать. Возле выхода стояли несколько частников.

Я остановился. За рулём старенькой «Волги» сидел мужчина лет пятидесяти в кожаной кепке.

— Ты чё мужик, на правительственном ЗИЛе меня туда вести собрался, с кортежем?

— Такси вон там, — спокойно ответил он и кивнул куда-то в сторону. — Можешь очередь постоять.

Торговаться не хотелось. Рюкзак бросил на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем.

Машина тронулась. И вот только теперь я по-настоящему увидел город. Он изменился. Не так, чтобы я перестал узнавать улицы, но достаточно, чтобы появилось странное ощущение: вроде бы всё своё, а в деталях уже чужое. На остановках стало больше людей. Возле магазинов — больше очередей. У одного гастронома толпа тянулась почти до угла здания.

Я пожал плечами. Объяснять, что последний год главным магазином моей жизни был тюремный ларёк, я не стал.

Ехали минут двадцать. За это время я увидел пару новых кооперативных ларьков, несколько вывесок, которых раньше не было, и несколько неорганизованных, спонтанных базарчиков, на которых торговали всякой всячиной прямо с разложенных на асфальте картонок или раскладушек. Продавцы были похоже друг на друга как две капли воды. Серые, уставшие лица, куча слоев одежды, в глазах безнадега… Это окончательно испортило мне настроение.

Машина свернула к больничному комплексу. Я расплатился, забрал рюкзак и направился к главному корпусу. На проходной пришлось выяснять, где находится нужное отделение. Потом искать другой корпус, подниматься на второй этаж и снова спрашивать. Возле кардиологии меня остановила медсестра.

Я посмотрел на часы. Было ещё только начало второго.

— Я понимаю. Но она после приступа. Мне нужно хотя бы узнать, как она.

Медсестра посмотрела на рюкзак, потом на меня.

Она ушла. Я остался стоять возле стены. Мне стало страшно. До этого всё происходило слишком быстро. Москва, Генштаб, вокзал, поезд, дорога. Было чем занять голову. Нужно было получать бумаги, искать билет, куда-то идти, что-то решать. А сейчас решать было нечего. Оставалось только снова ждать. Меня уже только одно это слово начинало раздражать. Через несколько минут медсестра вернулась.

Вопрос вырвался сам. Медсестра даже остановилась.

Я выдохнул. Наверное, слишком заметно, потому что лицо у неё стало мягче.

— Вы не волнуйтесь так. Состояние тяжёлое было при поступлении, сейчас стабильнее.

Ждать пришлось ещё минут десять. Появился мужчина лет пятидесяти в белом халате, с уставшим лицом и очками в толстой оправе.

Он завёл меня в маленькую ординаторскую и я не выдержав начал задавать вопросы.

Три дня. Я только сейчас понял, что даже этого тётя Валя мне не сказала.

Врач назвал несколько медицинских терминов, из которых я понял только «ишемическая болезнь» и «гипертонический криз».

— Можно. На фоне сильного стресса резко поднялось давление, возникли нарушения сердечного ритма. Плюс возраст. Первые часы состояние было достаточно серьёзным.

— По имеющимся данным, большого инфаркта нет. Есть признаки ишемии, есть аритмия. Сейчас состояние стабилизировали.

Я почувствовал, что только теперь начинаю нормально дышать.

— Такие вопросы медицина не любит. Сейчас непосредственной угрозы жизни мы не видим. Но ей нужен покой. Абсолютный. Никаких конфликтов, никаких переживаний.

— Синяки на лице и предплечьях. Ушиб грудной клетки. Переломов нет. По её словам, упала.

— Я не милиционер. Мне важнее, чтобы ситуация не повторилась.

Наверное, что-то в моём голосе ему не понравилось. Он посмотрел на меня дольше, чем требовалось.

— Только не устройте ей новый стресс своими методами.

За сутки уже второй человек давал мне один и тот же совет.

— Именно постарайтесь. — Он поднялся. — На пять минут можете зайти. Не больше. Не рассказывайте ей сейчас ничего плохого. Даже если она будет спрашивать.

Медсестра провела меня по коридору. Палата оказалась четырёхместной. Возле окна лежала совсем старая женщина с кислородной трубкой. У двери две койки были заняты. Бабушкина стояла возле стены. Я увидел её и остановился. Наверное, потому что ожидал чего угодно, но не того, что она настолько постарела. Всего год. Вроде бы всего год. Она стала маленькой. Именно это первым бросилось в глаза. Лежала под больничным одеялом, и казалось, что под ним почти никого нет. Волосы стали совсем белыми. На левой щеке ещё оставался желтоватый след синяка.

Я стоял в дверях и не мог сделать шаг. Бабушка повернула голову. Подслеповато прищурилась, потом приподнялась на подушке.

Вот после этого меня едва не сломало. Слезы, которые из меня не смогли выжать ни Афган, ни Ангола, ни госпиталя и даже тюрьма, предательски подкатили к глазам. Я дошёл до кровати и сел на стул.

Она потянулась рукой, и я сразу взял её ладонь. Холодная. Сухая. Очень лёгкая.

Это было не совсем правдой. Через десять суток мне предстояло вернуться в Москву, а потом кто знает куда. Но сейчас это было совершенно неважно. Бабушка закрыла глаза. По щеке медленно потекла слеза.

Я отвернулся, по моей щеке тоже текли слезы, я едва держался.

— Бабуль, врач сказал тебе не нервничать. — С трудом собравшись, хрипло сказал я.

Я усмехнулся. Всё та же. Она сжала мои пальцы.

Где это «там» она в слух не сказала, но мы оба знали больше, чем хотели бы обсуждать при посторонних.

— Кормят, — сказал я. — Просто кухня плохая.

Она даже улыбнулась. Слабенько, но улыбнулась. Я почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Совсем немного. Она провела взглядом по моей одежде.

Я вздохнул. Да, одежка у меня совсем не гражданская, но и на военную не очень-то похожа. В чем меня забрали, в том и выпустили. В том самом костюме в стиле милитари, в котором я десять дней бегал по бушу. На удивление костюмчик выпавшие на него испытания выдержал отлично, и даже выглядел вполне прилично после того, как я залатал на нем несколько дыр и постирал. Только летная куртка и вязанная шапка у меня были более-менее новые. Мне их выдали при прилёте в Москву, перед тем как вывели из самолета. Как сейчас помню, тогда было довольно холодно. Кажется, у пилотов попросили, да так и обставились они у меня в собственности.

Она чуть улыбнулась. Потом взгляд у неё изменился.

Я посмотрел на её лицо. Жёлтый синяк возле скулы. И неожиданно понял, что обещать не могу. Даже ей.

Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Бабушка замерла. Я сразу пожалел о сказанном.

Вот и весь её суд. Ни одного лишнего вопроса. Я сжал её руку.

— Короче. Родителей пока не трогаю. Устраивает?

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость.

Я молчал. Что ей ответить я не знал. Врач говорил её не расстраивать, вот я и не хотел её расстраивать. В палату заглянула медсестра.

Я машинально полез в карман и замер. Ключа не было. Его забрали ещё при аресте вместе с вещами. Вернули ли? Я попытался вспомнить содержимое пакета из Лефортово. Паспорт, военный билет, ремень, часы, мелочь. Всё ненужное я скинул в рюкзак, даже особо не разглядывая. Связка ключей там вроде тоже была.

— Должны быть. В крайнем случае у тёти Вали возьму.

— Максим мне отопление начал делать, но так и не доделал.

И тут же понял, насколько двусмысленно это прозвучало. Бабушка тоже поняла.

Я вышел. В коридоре стало легче дышать. Я не успокоился, просто я наконец увидел её живой. Это было главное.

В ординаторской я забрал рюкзак, ещё раз поговорил с врачом. Выяснил, что нужно принести: минеральную воду без газа, фрукты, кое-что из еды, халат, тапочки. Я всё запомнил. Потом вышел из корпуса и остановился возле крыльца. Теперь можно было заняться остальным. Первым делом Макс.

Я нашёл телефон-автомат возле остановки и набрал номер кооператива. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом трубку подняли.

— Максим Александрович уже давно здесь не работает.

На другом конце стало тихо. Совсем. Я услышал только тяжёлое, взволнованное дыхание.

Трубку кто-то перехватил. Мужской голос спросил:

Мне сразу не понравилось, как он произнёс моё имя.

Я почувствовал, как похолодели пальцы. Если разговор начинают со слов «он жив», значит, дальше ничего хорошего не будет.

Несколько секунд я стоял с трубкой возле уха и ничего не слышал. Потом переспросил:

Я закрыл глаза. Замечательно. Просто замечательно. Не успел я выбраться из одного следственного изолятора, как выяснилось, что мой лучший друг сидит в другом.

— Его обвиняют в хищении имущества кооператива и финансовых махинациях.

Я даже не сразу понял смысл слов. А потом рассмеялся. Громко. Несколько человек на остановке обернулись.

— Максим? Хищение имущества нашего кооператива?

Я посмотрел на часы. Потом на больничное окно второго этажа. Десять суток. Ещё утром мне казалось, что это много. Теперь уже нет.

Трубка щёлкнула. Я медленно повесил её на рычаг. Постоял ещё немного. Потом взял рюкзак и отошёл к скамейке. Значит, родители растаскивают бабушкину квартиру. Макс сидит в СИЗО. Кооператив уже «формально не наш». Дом неизвестно в каком состоянии. А я ещё только с вокзала пол часа назад как приехал. Я посмотрел на серое мартовское небо.

— Ну звиздец Серый, похоже твой отпуск накрылся медным тазом.

Глава 4

Минуту я ещё посидел на скамейке, потом вдруг понял, что делаю какую-то глупость. Человек, которого я никогда не видел, только что узнал по телефону, что я вернулся в город, мгновенно выяснил, где именно нахожусь, и велел мне никуда не уходить. Не попросил меня приехать к нему в офис, а сам тут же решил приехать и поговорить. При этом про Макса он сначала говорить вообще не хотел, а про кооператив бросил фразу, от которой вопросов стало только больше.

Пару лет назад я, может быть, и остался бы ждать, сейчас — нет. Слишком уж хорошо меня за последние годы научили думать нестандартно.

Я поднялся, забросил рюкзак на плечо и неспешно пошёл обратно к больничному корпусу. Не ко входу, а вдоль стены. За углом находился хозяйственный проезд, дальше — несколько одноэтажных строений, мусорные контейнеры, котельная и ещё один корпус, соединённый с главным крытым переходом. Ничего особенного. Зато с остановки меня там видно не было.

Я прошёл ещё метров пятьдесят и остановился возле стены какого-то подсобного здания. Отсюда через голые кусты хорошо просматривались и остановка, и кусок дороги перед ней. Посмотрел на часы. Если человек не соврал, ждать оставалось минут пятнадцать.

Первая машина появилась уже через семь. Вишнёвая «девятка» резко свернула с дороги и остановилась прямо возле остановки. Из неё вышли трое. Все молодые, крепкие, в спортивных костюмах под кожаными куртками. Один остался возле машины, двое сразу пошли к телефонным автоматам. Я нахмурился. Через полминуты подъехала синяя «семёрка». Ещё трое. Вот теперь всё стало окончательно понятно. На обычный «разговор» не приезжают такой толпой. Тем более на двух машинах.

Я шагнул глубже за угол и прислонился спиной к холодной кирпичной стене. Интересно. Очень интересно.

Один из приехавших, высокий парень в светлой куртке, подошёл к той самой скамейке, где я сидел несколько минут назад, осмотрелся и громко спросил у пожилого мужика:

— Тут парень был, по телефону говорил недавно. Не видели, куда ушёл?

Кто-то из парней выругался. Я невольно усмехнулся. Похоже я не ошибся и искали именно меня. Причём весьма активно. Двое тут же двинулись к больничному входу. Один остался возле «девятки». Ещё трое разошлись вдоль остановки и парковки. Организовано. Не идеально, конечно, но и не обычная дворовая шпана. Я смотрел на них сквозь кусты и чувствовал, как внутри постепенно меняется настроение.

Ещё десять минут назад я был злым, уставшим человеком, который приехал домой после года тюрьмы и хотел всего лишь разобраться, что произошло с его семьёй и другом. Теперь включилось совсем другое. Привычное.

Шесть человек, две машины. Оружия открыто не видно. Возраст примерно от двадцати пяти до тридцати пяти. Двигаются уверенно, друг другу не мешают. Значит, не первый раз работают вместе. Но при этом ищут меня на виду у десятка свидетелей и совершенно не скрываются. То есть либо считают, что бояться им нечего, либо задача не в том, чтобы меня тихо убрать. Скорее второе. Действительно хотят «поговорить», но на своих условиях. Затащить в машину, вывести в спокойное место и уже тогда… Что «тогда», вариантов была целая масса, но ни один из них ничем хорошим мне не сулил.

Я невольно пощупал внутренний карман куртки. Пистолета, разумеется, не было. После Лефортово мне вернули документы, часы и всё остальное, но личное оружие в перечень гражданских вещей почему-то не вошло. АКМС из Анголы тем более. Из оружия при мне оставался только хер в штанах.

Я тихо усмехнулся. Ладно. Значит, будем работать головой. Я посмотрел на тех двоих, что шли к больнице. Вот этих мне и хватит, все шесть мне были не нужны. Мне вообще не были нужны ни шестеро, ни двое. Мне был нужен один.

Я отступил от кустов и ушёл глубже за котельную. Дальше всё стало каким-то удивительно знакомым. Вокруг уже не было города и больницы, а была просто задача. Есть группа противника. Численность известна. Двое отделились. Связь между ними только голосом. Местность незнакомая, но обзор ограничен. Свидетелей рядом нет. А самое главное — они меня ищут и уверены, что являются охотниками, хотя они уже жертвы. Такое уже было со мной, и не раз. Я снял куртку, свернул её и положил рядом с рюкзаком возле стены. В одном камуфлированном костюме я почти сливался с серой стеной котельной и грязным снегом.

Голоса приближались. Первый показался из-за угла. Второй шёл следом. Я пропустил первого мимо, потом всё произошло за несколько секунд. Первый ударился лицом о стену, не сам конечно, и сполз вниз. Второй успел только дёрнуть рукой под куртку и упал, скуля от боли и держась за яйца. Не теряя времени, я быстро обыскал обоих. У первого под курткой нашёлся складной нож. У второго — газовый пистолет. И у того, и у другого я без всяких угрызений совести изъял портмоне, даже не разглядывая содержимое. Деньги мне самому понадобиться, надеяться мне больше не на кого. Закончив с таким приятным делом как сбор трофеев, я взвесил пистолет в руке, а потом приставил его к голове продолжающего скулить братка. Его коллега так и лежал без сознания у стены.

Тот поднял на меня мутные глаза и попытался выругаться. Зря. Удар рукоятки пистолета по губам прервал его попытки.

— Тихо, не шуми. Больница всё же, а больным покои нужен. Сам скоро поймешь, как неопрятно лежать на койке и страдая от боли, слушать как кто-то под окном ещё и орёт, почем зря.

Он задышал часто и тяжело, а я пихнул стволом пистолета ему в висок.

— Знаешь, мне всегда было любопытно, что станет с черепом, если из такой газульки в упор в голову пульнуть. Ты что думаешь? Не знаешь? Вот и я не знаю, а знать-то жуть как хочется. Может проверим?

Бандит задергался, и быстро замотал головой.

— Ладно, шучу, не буду я стрелять. Пока. Тебя кстати, как зовут?

Я ударил его не сильно, без злости. Просто чтобы обозначить правила. Правда всё по тем же больным яйцам… Он снова взвыл, но я прижал его рот рукой.

— Тихо. Тупой что ли, с первого раза не понимаешь? Ещё раз. Как зовут?

— Нет, Коля. Это вы пока не понимаете, кого тронули.

Я убрал пистолет в карман и раскрыл найденный у его приятеля нож. Лезвие щёлкнуло негромко, но этого звука хватило, чтобы Коля побледнел. Я поднёс нож к его лицу.

— Сейчас мы поговорим быстро. Потому что времени у меня мало.

Он ещё держался. Тогда я сунул нож ему под глазницу, просто кольнул веко, чтобы слегка побежала кровь. До глазного яблока я не достал, но и нож не убрал. Он дёрнулся всем телом и сдавленно застонал.

Он промолчал. Я начал водить лезвием ножа по его лицу.

Он назвал улицу и номер. Я заставил повторить дважды.

Бить и резать его не пришлось, я всего лишь пристально посмотрел ему в глаза.

— Я правда не знаю! Сказали, что нужно найти парня по фамилии Серёгин, сразу брать и везти.

Я снова ударил его ногой, и всё туда же. Он заорал, но я тут же прижал ладонь к его рту.

— Ещё раз соврёшь — дальше будет хуже. Я их тебе вообще отрежу. Веришь?

Он закивал. Когда я убрал руку, он заговорил сам. Быстро. Сбивчиво.

— Кравцов документы собирал. С ментами работал. Макса закрыли осенью. Потом Кравцов председателем стал. Я тогда ещё у них не был.

— Как он стал председателем без моей подписи? Я ведь владею третью голосов. Да и ещё один пайщик есть. Или подделали подпись?

Он замолчал. Я медленно поднёс нож к его глазу.

— Вот снова из тебя всё вытягивать приходиться. Может ты мазохист? Тебе нравится, когда тебе делают больно? Фамилия.

Я убрал нож. Коля зажмурился. Теперь его уже не надо было бить. Он сломался. Это всегда заметно. Плечи опустились, голос стал тише, ответы пошли без задержки.

— Ленка бухгалтерша, её Кравцов вроде как шпилит, потому и оставил.

Я покачал головой. А я ведь чувствовал, что от этой козы будут одни только неприятности. Эх Макс… как же тебя так угораздило дружище? Говорил люблю, женюсь, дети, семья… а оно вон как вышло-то. Я не удивлюсь, если с подачи и при помощи этой шалавы Макса и закатали в СИЗО.

— Ну так чего им надо от меня, Хайдару этому и Кравцову, если и так всё отжали? Извиниться хотят и обратно всё вернуть?

— Припугнуть просто, чтобы к ментам не совался. И документы нормально переподписать. Он уже сто раз так делал.

Он замялся. Я ничего не сделал. Просто посмотрел. Этого хватило.

Я поднялся. Коля смотрел на меня снизу-вверх и ждал продолжения.

— А теперь запомни. — Я приблизился к нему. — Своим скажешь, что вы меня нашли. Я ударил вас неожиданно и ушёл.

— Тогда это твоя проблема. Если Кравцов узнает хоть половину того, что ты мне сейчас рассказал… Ну сам понимаешь, не маленький.

Я посмотрел на его лежащего приятеля. Тот уже начал шевелиться.

— Через пять минут поднимешь его и пойдёшь к своим.

Он смотрел на меня с ненавистью и страхом. Страх победил.

Я сунул пистолет во внутренний карман куртки, а нож кинул в рюкзак. Так себе оружие, но за неимение другого и это пока сгодиться. Самое главное я получил другое — информацию. Я забрал рюкзак и ушёл за дальний угол котельной и через несколько минут уже находился среди посетителей возле другого корпуса. Только там позволил себе остановиться и спокойно прокрутить в голове всё, что узнал.

Макс сидит. Кооператив захвачен. Кравцов работает на какого-то Хайдара, и кто это такой ещё предстояло разобраться. Я посмотрел на больничные окна. Отпуск действительно закончился, не успев начаться. Только теперь это меня уже не раздражало. Теперь у меня появилась задача. Спасти друга, вернуть то что у нас украли, и желательно примерно наказать виновных. Ну и родителей ещё уму-разуму поучить, но это теперь не приобретённая цель. И на всё про всё, у меня десять дней.

Я ещё раз посмотрел на больничные окна и заставил себя не торопиться. Первым желанием было поехать прямо на базу «Кунара» и лично спросить у Кравцова, как ему работается в моём кооперативе. Но этот вариант был плохим. Я один, и я слишком мало знаю.

Коля мог соврать. Не во всём — после определённого момента он уже говорил правду хотя бы потому, что очень хотел, чтобы я убрал нож подальше от его глаза, — но сам он знал немного. Обычный исполнитель. Сказали приехать, найти, привезти — приехал, ищет, везёт. Откуда у Кравцова появились права на кооператив, за что на самом деле посадили Макса, кто такой Хайдар и насколько глубоко он успел пустить корни в городе, Коля знать просто не мог. А мне сейчас требовались не ещё несколько выбитых зубов, а информация.

Я снова посмотрел на окна. Как ни дико это звучало, но теперь я был даже рад, что бабушка лежит здесь. Больница — общественное место. Врачи, медсёстры, больные, посетители, милицейский пост в приёмном покое. Вытащить отсюда пожилую женщину или устроить с ней что-нибудь прямо в палате — это уже совсем другой уровень беспредела. Если Хайдар не окончательно потерял голову, бабушку здесь не тронут. Значит, хотя бы за неё ближайшие дни можно было не переживать.

Оставались родители и Макс. Я поморщился. На родителей мне было плевать, пусть хоть что с ними делают, а вот с Максом всё было гораздо хуже. Хотя, если он действительно сидит в СИЗО, просто так туда не попадёшь. Каким бы крутым ни был Хайдар, следственный изолятор — не подвал на кооперативной базе. И по беспределу там особо двигаться не получиться. Там тоже люди сидят, за порядком смотрят, понятию блюдут, за беспредел спросить могут. Не любят там беспредел, и беспредельщиков не любят. Даже если Хайдар знаком с уважаемыми людьми, каждое своё движение за решёткой ему придётся обосновывать. Так что за Макса, если он сам будет ровно сидеть на жопе, можно особо не переживать, как бы глупо это не звучало. Что ему Хайдар может сделать, когда он попал совсем в другую сферу влияния? Да почти ничего. Другое дело, что по эту сторону решётки, связей у него видимо хоть жопой ешь.

Завести уголовное дело на ровном месте, добиться, чтобы следователь вёл его «как надо», получить санкцию прокурора, найти свидетелей, доказательства… Значит, Коля не соврал хотя бы в этом, связи в милиции у него действительно имелись. Насколько серьёзные — вот это предстояло выяснить.

Я вышел через боковые ворота больницы обдумывая на ходу, что мне делать в первую очередь. Первым в голову пришёл Равиль. В Казани у него были и деньги, и связи, и люди. Одного звонка могло хватить, чтобы Равиль приехал и наверняка не один. Хотя… звать его пока рано. Сначала следовало разобраться самому хотя бы в общих чертах. Тащить Равиля в чужую войну, пока я даже не понимал, из-за чего она началась, не хотелось. Мне нужен был человек на месте. Человек, который знал город, знал Макса, знал наш кооператив и при этом никак официально с нами связан не был. Петрович. Вот кому стоило показаться первому.

Когда-то наша договорённость возникла почти случайно. Бывший опер уголовного розыска, много лет отработавший на земле, Петрович после пенсии не превратился в обычного пенсионера. У него остались старые знакомые, привычка задавать правильные вопросы и удивительная способность за пару дней выяснить о человеке то, чего иногда не знала даже его жена. Я этим пользовался. Перед крупным договором называл ему фамилию клиента или поставщика. Иногда организацию. Петрович не спрашивал зачем, а через несколько дней рассказывал, с кем тот пьёт, кому должен, не судим ли, не числится ли за ним десяток обманутых партнёров и стоит ли вообще иметь с ним дело. Никаких бумаг, никаких договоров, никаких официальных отношений. Деньги из рук в руки. О том, что Петрович иногда работал на «Кунар», знали только трое: я, Макс и сам Петрович.

До гаражного кооператива я добирался почти час. Дважды менял транспорт и последние квартала три прошёл пешком. Слежки я не заметил, да её скорее всего и не было, но после шестерых ребят у больницы считать себя никому не интересным было бы слишком самонадеянно.

За прошедшее время в гаражном кооперативе ничего не изменилось. Те же ряды кирпичных боксов, те же мужики возле открытых ворот, те же разобранные «Жигули», которые, казалось, стояли здесь ещё до моего ухода. Петровича в домике охраны не было, но я знал где его искать. Там где крутиться народ, там и он. Наверняка сейчас сидит с мужиками в каком-то гараже, или помогает кому-то по ремонту.

Так и оказалось. У дальнего ряда кто-то варил порог тертого жизнью «Москвича». Вспышки электросварки били из полутёмного гаража. Я подошёл ближе и увидел знакомую фигуры в старом ватнике. Он ловко орудовал сварочным держаком. Хотя на его лице и была сварочная маска, я сразу его узнал.

Глава 5

Сварка погасла. Петрович обернулся, поднял маску и уставился на меня. Несколько секунд молчал.

Петрович выпрямился и продолжал меня разглядывать.

Он вдруг шагнул ко мне и сграбастал в объятия.

— Вот же сукин сын! Ты хоть весточку мог бы прислать?

— Так правда? Ну что тебя за измену Родине закрыли? А то тут слухи разные ходили…

— Было дело, но разобрались и отпустили как видишь. Не виновен, отсутствует состав преступления — Не весело усмехнулся я — Даже не извинились падлы.

— Обычное дело Серёга, никто не хочет признавать, что был не прав. а тебе ещё повезло. — Сторож понятливо закивал головой — У нас в системе если человеку избрали меру пресечения «содержание под стражей», в девяносто девяти случаев означает, что ему дадут реальный срок. А ты прямо-таки счастливчик.

— Не могу Петрович, подписка — Развел я руками — Уж извини, как ни будь потом, как гриф снимут. Я собственно к тебе не просто языком почесать, а по делу.

— Заходи, поговорим. Тут никого нет, это Гурьева гараж, он мне ключи дал, сам в выходные только появиться.

Мы вошли в гараж. Петрович выглянул наружу, зхакрыл ворота почти полностью, оставив щель, и только после этого включил электрический чайник.

Петрович не ответил. Достал две кружки, насыпал заварку прямо в них и кивнул на старый диван.

— Понятно, что долгий, только ты мне сначала расскажи, что с Максом? Там всё серьёзно?

— Мошенничество, подделка документов, хищение в особо крупных размерах. Махинации с безналом, фиктивные договоры. Там много чего навешали.

— Давай ка поподробнее. Как это вообще могло случиться? Какие махинации? Какая подделка документов? Я Макса знаю, он бы этого никогда не сделал.

— Он и не знал, что что-то незаконное делает. — Не весело улыбнулся Петрович. — Работал как обычно, но вдруг оказалось, что он не председатель кооператива, а давно уволен. Его сняли протоколом пайщиков, а он с кассы деньги снимал, договора с поставщиками подписывал, авансы получал, в банке деньги обналичивал. Мошенник короче, который выдавал себя за руководителя, кидал партнёров, и подписывал документы, которые подписывать не имел права. Всё красиво сделали суки, выждали время, а потом… а потом куча потерпевших, заявления, уголовное дело, и как итог СИЗО. И первое заявление на него новый председатель кооператива накатал, а ещё кучу писем партнёрам, и клиентам, что обязательства, взятые на себя Максом выполнять не будет, так как тот не их работник. Хорошо подготовились…

— А как так вышло, что он вдруг председателем перестал быть, и пайщики другого назначили? — Я пристально смотрел на Петровича — Нас всего трое было, он сам, я и моя бабушка. Я вообще в тюрьме КГБ сидел, в Москве. Как это вообще возможно? Никто из нас ничего не подписывал.

— А вот это вопрос… — Петрович встал, налил в кружки чай из закипевшего чайника, накрыл стаканы блюдцами и только потом продолжил — Подписали вы все, точнее твоя бабушка, и сам Макс. Только по тебе вопросы, у меня остались, а всё остальное я выяснил. Тебе с сахаром, или без?

— За Макса протокол по доверенности подписал главный бухгалтер кооператива. Он же, по этой же самой доверенности и продал пай Макса. А вот твоя бабушка подписала сама. Опять же, видимо не зная об этом. История там мутная, но если вкратце, то Макс ездил в Ригу, договариваться насчёт поставки санфаянса и керамической плитки, на время своего отсутствие назначил исполняющей обязанности председателя бухгалтера, ей же сам и дал генеральную доверенность. Она за него протокол и подписала. А вот бабушку твою ввели в заблуждение. Эта Лена всегда двигалась с Максом, невеста, бляха муха… сама иногда возила Анне Ивановне документы на подпись, вот видимо во время одного из таких визитов, твоя бабуля, не глядя и подмахнула протокол. А вот как подписал ты… Да чего там гадать. За тебя они сами подписали, дело не хитрое. Ну а когда Макс вернулся, ему дали залезть поглубже в болото, а потом начали топить.

— И что Макс? — Слушая Петровича, я от бессилия только кулаки сжимал, но старался оставаться спокойным, и не перебивать — Признался во всем, в чем его обвиняют?

Петрович снова встал, помешал в кружках заварку, кинул в каждую по три куска сахара и протянул одну кружку мне.

— Когда Макса взяли, я полез смотреть, что там вообще случилось. Неофициально, естественно. Что сделать можно.

— Дело красивое, грамотно слепили, и шансов выбраться из тюрьмы у Макса почти нет. Впаяют ему много и от души. — Петрович пристально посмотрел на меня. — Если только…

— Да не томи! — Разозлился я — Что «если только»?

— Ну как цыц! Разорался… — Петрович не спеша, громко отхлебнул чай, специально выдерживая паузу — Если только не удастся признать протокол об его увольнении незаконным, и не действующим. Вот тогда, всё посыплется как карточный домик. На этом документе всё держится. И если ты его и правда не подписывал, то Макса вытащить вполне реально. Нужна экспертиза, и решение суда о признании его недействительным.

— Что тебе понятно7 Мне вот, нихрина не понятно, а ему видишь ли «понятно»! — Заворчал Петрович.

— Понятно, почему, как только я появился, со мной Кравцов «поговорить» захотел.

— Серёга, — медленно произнёс Петрович. — Ты мне сейчас всё расскажешь. С самого начала. Как на тебя так быстро Кравцов вышел?

Я взял тоже отхлебнул крепкого чая, и начал рассказывать.

— В больнице бабушку навестил. Вышел, позвонил Максу домой. Трубку баба какая-то взяла. — Петрович поморщился, но промолчал. — Спросил, где Макс, трубку взял Кравцов, сказал — в СИЗО. Потом вдруг спрашивает, где я нахожусь. Я сдуру сказал, что возле больницы. Очень захотел встретиться. Прямо сейчас.

— Ждать я не стал. Ушёл за корпуса. Через несколько минут к остановке приехали две машины. Вишнёвая девятка и синяя семёрка. Шесть человек. Начали меня искать, народ расспрашивать. Двое пошли во дворы.

Он посмотрел на мои руки, потом снова мне в лицо.

— Что им нужен я. Привезти меня должны были к Кравцову. Причём желательно целым. Про Макса тот парень почти ничего не знает, зато назвал ещё одно имя. Хайдар.

Петрович замер. Вот теперь я понял, что попал куда надо.

Он не ответил сразу. Встал, подошёл к воротам, осторожно выглянул в щель. По проходу между гаражами кто-то катил мотоцикл с коляской, дальше гремело железо, работала дрель. Обычная жизнь гаражного кооператива. Петрович вернулся и сел.

— Кравцов — уголовник. Не из тех, кто по автобусам и электричкам карманы чистит. Сидел два раза, первый раз за грабеж, а вот второй срок серьёзный, за убийство. После освобождения быстро поднялся. Сейчас кроме «Кунара» нигде не работает. До этого вообще нигде официально не числился, но деньги были, машина есть, люди есть. Крутится возле кооперативов, рынков, ресторанов. Долги выбивает, споры решает, кого надо пугает. Но Кравцов — не голова.

Имя я уже слышал от Коли, но мне оно ничего не говорило.

— Рафаил Хайдаров. В городе его обычно просто Хайдаром зовут. Начинал ещё с фарцовки, судим, потом возле рынков крутился, с наперсточниками. Короче был мелким уголовником. А вот сейчас он резко поднялся. Оброс людьми, связями. Несколько кооперативов под ним, кафе, видеосалоны, автосервисы. Где его собственность, где чужая — хрен разберёшь. Активно подминает под себя местных бизнесменов, очень активно. Он умный, Серёга. Сам руками давно ничего не делает. Даже разговаривает обычно через других.

Я покрутил кружку в ладонях. Картина постепенно складывалась. Макса убрали, кооператив забрали, документы подделали так, чтобы вернуть всё назад было почти невозможно. Потом посадили человека, который мог поднять шум. Оставался я. Точнее, моя подпись.

— Теперь понимаешь, почему я сказал, что плохо, когда про твой приезд знают многие?

— Нет, Серёга. Ни хрена ты пока не понимаешь. — Он наклонился ко мне. — Ты думаешь, это обычная шпана? Подкараулил в подъезде, пару раз по морде дал, и все разбежались? Не разбегутся. У Хайдара крыша такая, что половина города предпочитает с ним не связываться.

— Помнишь полковника из УВД, который тебя когда-то так любил?

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось. Ещё бы я его не помнил.

— Так вот, Хайдаров ему родственник. По жене, насколько знаю. А твой старый знакомый теперь уже не просто на рядовой должности.

— Петрович, меня уже столько раз убить пытались, что после этого начальник областного УВД впечатляет уже не так сильно. А пытались кстати такие волки, что мама не горюй. И как видишь я жив и здоров, а многие из них — нет.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом покачал головой.

— Вижу. Поэтому слушай внимательно. Не лезь сейчас ни к Хайдару, ни к Кравцову. Вообще никуда не лезь.

— А Макса оставить? Моего друга, который мне столько раз жизнь спасал, что я и считать перестал. Макса, с котором я в Беркоте вместе был? Я за него этого вашего начальника УВД и Хайдара, зубами загрызу, и никто меня не остановит.

— Я этого не сказал. Макса надо вытаскивать головой, а не кулаками. Сейчас у тебя есть главное — ты живой, и ты здесь. Они этого не ожидали. И если подпись в протоколе действительно не твоя, у нас появился шанс. Но если ты сегодня вечером переломаешь Кравцову ноги, завтра утром тебя закроют за разбой или покушение на убийство. А потом внезапно найдутся свидетели, что ты ещё и сберкассу ограбил, да и половину баб в городе изнасиловал. Ты сам знаешь, как это делается.

Знал. Причём теперь гораздо лучше, чем раньше.

— Протокол, доверенности, договор продажи пая, в общем все материалы дела Макса. А ещё встретиться с его адвокатом.

— А ещё мне нужны фамилии. Новый председатель, пайщики, следователь, кто проводил экспертизы, кто подписывал постановления. Банковские операции. Куда ушли деньги, в хищении которых Макса обвиняют. Что стало с техникой, базой, договорами.

И именно тут я понял, в чём главная проблема. Время. У меня его не было. Отпуск закончиться, и очень скоро я должен буду вернуться в Москву. Не вернуться я не могу. После всей истории с Лефортово самовольное исчезновение будет выглядеть очень хреново. Злить тех людей, что вручали мне Звезду Героя, было очень нежелательно. И путь Орлов сказал, что про меня в ГРУ почти забыли, и по мне будут принимать «кадровое решение», но пока я ещё сотрудник это почти всесильной организации, а значит себе не принадлежу. Я посмотрел на часы.

— А куда он денется? — усмехнулся Петрович. — Каждый год уйти на пенсию грозится, а всё никак не уходит.

— Мне всё равно отметиться надо. Заодно попробую отпуск продлить.

— Серёга, послушай старого опера. Ты сейчас злой. И тебе кажется, что после Афгана и всего остального эти ребята тебе на один зуб. Может, так и есть. Только здесь война другая. Здесь в тебя не пулями стрелять будут, а сначала бумагами. Заявлениями в милицию, исками, решениями судов, приговорами. А если не поможет — тогда уже и до пули дело дойдёт. Причём стрелять будет какой-нибудь двадцатилетний придурок, который даже фамилии Хайдара не знает.

Петрович выругался. Я усмехнулся. Вот реально, я сейчас чувствовал себя почему-то настолько уверенно, что страха никакого не испытывал. Только начавшаяся организовываться ОПГ, состоящая из пары десятков спортсменов и бывших арестантов, по сравнению с контрразведкой УНИТА, коммандос ЮАР и Афганскими моджахедами, казались мне просто заигравшимися детьми. Тем более, что я знал мир криминала изнутри. Стоит только разобраться с тем, кто держит всех в руках, и вся «организация» посыплется как карточный домик. Вот только пустить им по пуле в затылок будет мало, нужно вытащить Макса и вернуть всё, что эти твари посмели у нас забрать. Желательно с процентами.

— Но до тех пор, пока не разберусь, ничего делать не буду. — Попытался успокоить я Петровича — Мне нужна полная картина. Кто, зачем, что получил и на ком всё держится.

Я даже не сомневался, что так и будет. Несколько лет назад одно упоминание областного УВД заставило бы меня десять раз подумать, прежде чем открывать рот. Теперь всё изменилось. Я не стал бессмертным. Наоборот. За время, проведенное на войне и вообще в армии я слишком хорошо понял, насколько легко человека можно убить, посадить, объявить преступником или просто стереть из нормальной жизни. Но я научился и другому. Решать проблемы, быстро и эффективно. Так, чтобы тебе потом в спину не выстрелил недобитый враг.

— Где остановишься? — Спросил Петрович, видимо смерившись с тем, что ему меня не переубедить — Где тебя искать если что?

— Этого тебе лучше не знать дружище — Улыбнулся я. Мне была приятна забота друга, и мне было жаль, что я его расстроил — Я сам тебя найду если что.

Я уже взялся за ворота, когда он окликнул меня:

— Раз уж вот так всё, дам совет. С Кравцовым будь особенно осторожен. Хайдар хотя бы думает. А этот может решить проблему самым простым способом.

— Всё Петрович, пойду я, надо ещё в военкомат успеть, — перебил я его. — А Кравцва и Хайдара с его родственником, так уж и быть, я трогать не буду. Сегодня.

Последние слова Петровичу явно не понравились, но я сказал то, что думал, и врать ему не хотел. Если придётся, рука у меня не дрогнет. Я вышел из гаража и пошёл между рядами металлических ворот к выходу из кооператива. Теперь у меня хотя бы появилась точка, от которой можно было оттолкнуться. Макса не просто посадили. Его убрали с дороги. Кооператив отняли заранее, аккуратно подготовив документы. Мою бабушку использовали вслепую. Мою подпись подделали. А когда я неожиданно вернулся, люди Хайдара сразу попытались взять меня под контроль. Зря. Нельзя так со мной. Я больше не позволю разным тварям, что-то у меня отнимать. Ни друзей, ни деньги, ни свободу. Я сделаю так, чтобы при имени Сергей Серёгин, в этом городе всякая шваль тут же начинала бы искать сортир, в который можно спрятаться, дрожа от страха. Чтобы больше никто не посмел даже косо взглянуть на меня и моих близких. Не я начал эту войну, но я ей закончу. Но сначала — военкомат. Мне требовалось время. И если Ильич сможет выбить мне хотя бы ещё пару недель отпуска, я собирался использовать каждый день.

Глава 6

До военкомата я добрался минут за двадцать до конца рабочего дня. Старое здание выглядело точно так же, как и раньше: облупленная краска на дверях, стенд с пожелтевшими плакатами у входа и дежурная за столом, которой до происходящего вокруг не было никакого дела. Специально их Ильич что ли подбирает? Как две капли воды тетка была похоже на ту самую, которую я встретил при первом своем визите в это заведение.

Я сунул ей отпускное удостоверение и паспорт. Она без всякого интереса раскрыла документ, посмотрела на фотографию, потом на меня.

Этого оказалось достаточно. Она записала фамилию в журнал и махнула рукой в сторону лестницы.

Ильич оказался на месте. Я постучал и, услышав знакомое «да», открыл дверь. Полковник сидел за столом в расстёгнутом кителе и что-то подписывал. Рядом лежала целая гора папок, а на краю стола стоял стакан давно остывшего чая. Он поднял голову. Секунды две просто смотрел на меня, потом медленно положил ручку.

Руку он мне пожал крепко, второй хлопнул по плечу, потом отступил и принялся разглядывать.

— Ну ты и пропал. Я уже думал, всё, больше не увижу. Тут про тебя такое рассказывали…

— Да хрен его знает, что именно правда. Говорили, арестовали. Потом вообще чуть ли не измена Родине пошла.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, явно ожидая продолжения.

Вот за это я Ильича и уважал. Любопытство у него было, как у любого нормального человека, но слово «нельзя» он понимал с первого раза.

— Даже не сомневался. Ты просто так ко мне никогда не приходишь.

— Правда. Первый раз пришёл — тебя бандиты по всему городу искали. Второй — просто на учёт встать после армии. Потом тебя на курсы офицерские дернули. Теперь из Лефортово приехал. Я если честно уже даже боюсь спрашивать, что у тебя за дело ко мне.

— На этот раз ничего страшного. Мне отпуск продлить надо.

— Так ты до сих пор на службе? Ладно, это понятно. Насколько?

— В Москве, а где именно хрен пойми. За штатом, в ГРУ числюсь. Пока. Обещали принять по мне «кадровое решение», что бы это не значило. Надеюсь уволят, к чертовой матери. Обещали по крайней мере.

— Интересно — Он протянул руку. — Давай своё офицерское удостоверение и отпускное.

Я достал военный билет, отпускное удостоверение и предписание, положив их перед ним.

— Как нету? — Удивился Ильич — Ты же вроде говорил, что на службе.

— Так уж получилось — Пожал я плечами — Из Лефортово сразу в отпуск отправили, а удостоверение то ли не нашли, то ли выписать не успели. Да мне и не до этого было. Торопился, не успел толком выяснить. Вот это всё, что есть.

— Бардак в вашей Москве — Усмехнулся Ильич — А ещё нас проверять приезжают, жизни учат.

Ильич взял военный билет, раскрыл его, сначала посмотрел отметки о прибытии и убытии, затем начал перелистывать дальше.

— Ого, старлей уже? И когда только успел? Полтора года назад я тебя к ним старшиной отправлял. — пробормотал он. — Так и меня скоро догонишь.

— Отправил. А куда бы я делся с подводной лодки, если на тебя отдельное требование пришло? Выбора-то особо не было.

Я промолчал. Тогда всё именно так и выглядело. Ильич перелистнул ещё страницу и замер. Я сразу понял, куда он дошёл. Несколько секунд полковник неподвижно смотрел на запись. Потом придвинул билет ближе, словно не поверил глазам. Запись выглядела совершенно буднично: номер документа, дата, основание, несколько цифр и букв служебного кода. Никаких красивых слов про подвиг, никаких золотых звёздочек. Для постороннего человека — обычная канцелярская абракадабра. Но Ильич посторонним не был. Он слишком долго прослужил военкомом и прекрасно знал, что означают некоторые коды закрытых наградных документов. Полковник медленно поднял на меня глаза.

— Указ ПВС СССР… Директива ГУК № 00… Серия Г… Охринеть!

— Я вижу, что не рецепт борща. Этот код я знаю, и указ… В эту дату ни каких указов не было. Директива с двумя нолями, серия «Г» закрытая… Ты Героя получил?

Ильич медленно откинулся на спинку кресла. Я ожидал вопросов, но он почему-то ничего не говорил. Просто смотрел на меня совершенно ошалевшими глазами.

Он опять открыл билет, словно надеялся обнаружить, что ошибся.

— Я же тебя помню. Ты вот тут сидел. На этом самом стуле. Худой, злой, морда разбита… За тобой половина городской шпаны охотилась. Я думал только об одном: куда тебя сунуть, чтобы до отправки не прирезали.

— Придумал Чирчик, — машинально повторил он. — А теперь ты ко мне офицером возвращаешься. Красных Звёзд больше, чем у некоторых полковников, Красное Знамя… Герой… — Он покачал головой. — Чего только в жизни не бывает.

— Вот поэтому и не надо было меня в спецназ отправлять. Лежал бы себе спокойно где-нибудь на кладбище, под крестиком, а теперь мучиться приходиться. Раньше только шпана прирезать меня мечтала, а теперь ещё и пристрелить периодически пытаются, а ещё взорвать, сжечь, и ещё всякие извращения придумывают. Типа посадить или расстрелять как изменника Родины. Только успевай уврачеваться. На мне шрамов больше, чем на бездомной собаке. Не жизнь, а сказка короче. Только очень страшная. Спасибо тебе, добрый человек.

— Тфу на тебя, идиот! Ты чего такое говоришь⁈ — Ильич нахмурился, а потом вдруг рассмеялся. — Это я, значит, виноват?

— А кто ещё? Ты конечно, и Лёха раздолбай. Кинули меня под танки, и радуются.

— Неблагодарная скотина. — Он ещё раз посмотрел запись, закрыл билет и протянул его мне. — Всё равно поздравляю. Это же… да слов просто нет, что это такое.

— Нет её со мной. Сдал на хранение. Сам её в руке всего минут пять держал, как следует не рассмотрел. Так что становись в очередь Ильич, сразу за мной будешь.

Он покачал головой, но больше расспрашивать не стал.

— Ладно, потом об этом поговорим. Теперь насчёт отпуска. Просто так я тебе его не продлю Серёга, и не проси, не могу.

— Серёга, ты теперь офицер, сам должен понимать. Военкомат не может своей властью взять сотрудника какой-то московской части, тем более ГРУ, и сказать: гуляй ещё две недели. Я тебе не командир.

— Я бы поспорил, с головой у тебя точно не всё в порядке, но да, я вижу, что физически ты здоров.

— Не торопись. Если военнослужащий заболел в отпуске и по состоянию здоровья не может вовремя прибыть к месту службы, отпуск продлевается на время болезни. Нужны медицинские документы. В таком случае я оформляю всё здесь, отправляю телеграмму твоему начальству и подтверждаю, что ты находишься по месту отпуска и временно не можешь выехать.

— У нас ВВК через коридор. Врачей знаешь сколько? Поликлиника отдыхает.

— Вот это уже не твоя забота. Мало ли болезней? Геморрой, импотенция, болячку на винт намотал, когда совал куда попало…

— Ладно, шучу я. Я сказал, посмотрим. Найдём что-нибудь правдоподобное, что требует наблюдения несколько дней, потом повторного осмотра. Дальше видно будет.

— Ты сначала справку получи, а там подумаем, как быть дальше. Главное больничный открыть, а закроют его тогда, когда нужно будет. Я этот вопрос решу.

— Обязательно. Иначе это будет не продление отпуска, а самоволка с красивой справкой. Завтра вечером приходи. Я переговорю с председателем комиссии. Если всё получится, оформим как положено и отправим уведомление.

— Потом спасибо скажешь. И учти: если твоя Москва запросит дополнительное подтверждение, отвечать буду я.

Ильич достал из ящика блокнот и сделал пометку.

— Всё равно мне интересно, зачем тебе здесь задерживаться.

Я улыбнулся. Рассказывать про Макса, Хайдара и Кравцова пока не хотелось. Я конечно доверял Ильичу, но сначала нужно было самому разобраться, во что именно я влез. Полковник закрыл блокнот.

— Ладно. Завтра вечером жду. А вообще, раз уж вернулся, надо бы нормально посидеть.

— Не в кабинете. На рыбалку поехали бы, как раньше.

— Я только за. — На рыбалку и правда хотелось — Вот немного с делами разгребу, и поехали. Куда поедем кстати?

— Помнишь речку, где мы с тобой познакомились?

Ещё бы я не помнил. Моя робинзонада в дельте врезалась мне в память на всю жизнь. И чего бы после неё не происходило, воспоминания были свежи в моей памяти как будто это было вчера.

— Вот туда и махнём. Я там места хорошие знаю. Лед ещё крепкий, течения там нет, да и щука сейчас должна брать.

— С отпуском сначала разберёмся. Может, на выходных. У меня снасти есть, снегоход возьмём у егерей. Ты вообще рыбачить не разучился?

— Я много чего за последние годы делал, но как рыбу ловить вроде ещё помню.

Ильич начал собирать бумаги со стола и вдруг, словно продолжая собственную мысль, усмехнулся.

— Правда, народу там теперь больше стало. Твой старый знакомый тоже эти места облюбовал.

Я постарался, чтобы лицо никак не изменилось. И тут эта тварь всплыла…

— Он. Уже в большие начальники выбился, — хмыкнул Ильич. — Он теперь заядлый охотник и рыбак. Видимо, нервы на природе лечит. Чуть ли не каждые выходные куда-нибудь выбирается. Компания у него постоянная, машины, лодки, снегоходы. Я их пару раз там встречал.

— И там тоже. У них дальше, в самом заповеднике любимое место появилось. Где старая лесная дорога к воде выходит, помнишь?

— Да как нет? — Удивился Ильич — За сосняком, там ещё берег высокий, а ниже заводь.

— Не помню. Я в сам заповедник никогда не заплывал.

— А, ладно, неважно. Короче вот туда они часто и ездят. А то что заповедник… так некоторым закон не писан, особенно если ты генерал. Егеря молчат, глаза закрывают. Чего они ему сделают? А место хорошее кстати, чего уж. Заимка егерей стоит, кордон там был раньше, домик, банька, причал для лодок. Не место, а сказка. Только я, если их вижу, обычно стороной обхожу. Шумная у них компания, это не по мне, да и ни к чему мне на отдыхе начальство УВД.

Он произнёс это между делом и тут же потянулся за следующей папкой. А вот я информацию запомнил. Значит «крыша» Хайдара, и по совместительству мой старый знакомый, который в своё время изрядно попортил мне крови, и из-за которого погиб старый егерь, любит отдыхать на природе… А ведь я эту падлу в своё время клялся убить… Полезная информация, хотя я и не знал, как её пока можно использовать.

— Раз пять за последний год видел. Летом чаще. Он вообще, говорят, каждую свободную субботу куда-нибудь выбирается. Зимой охота, летом рыбалка.

— Именно поэтому я тебя предупреждаю. Раньше ты был дурным пацаном, а теперь, судя по твоему военному билету, стал очень хорошо обученным дурным мужиком.

Тут он ошибался. Иногда несколько лет меняют человека так, как обычная жизнь не изменит за пятьдесят. Особенно, если эти несколько лет ты провёл на войне… Но спорить я не стал.

— Есть, тащ полковник. Ладно, тогда до завтра, побегу я, дел ещё выше крыши.

Я обернулся. Вот что у них с Палычем за привычка, у входа меня ловить? Может с возрастом приходит? Память хреновая, сразу всё, что хотели сказать не память уже, старики-разбойники.

Ильич сидел за столом и смотрел на меня уже без улыбки.

— Вот это твоё «постараюсь» мне совсем не нравится.

Я усмехнулся и вышел в коридор. На улице уже начинало темнеть. Я остановился на крыльце и посмотрел на редких прохожих. К бабушке я похоже уже не успевал, а ведь обещал зайти. Нужно передать всё, что говорил врач, особенно нормальную еду. Сейчас в больнице кормят кашей на воде, и супом, который мяса почти не видел. Тяжёлые времена настают, в том числе и для системы здравоохранения. Ладно, этот вопрос вполне решаемый, передам как-нибудь, да хоть через тех же медсестер или заплачу кому-нибудь за доставку, а вот сам в больницу, пока со всем не разберусь, я больше не сунусь. Надеюсь бабушка простит своего непутёвого внука. Сейчас главное было то, что время я, похоже, получил. Если Ильич действительно оформит болезнь, этого уже хватит, чтобы увидеть дело Макса, разобраться с протоколом, найти адвоката и понять, кто именно участвовал в захвате кооператива.

Но теперь у меня имелось ещё кое-что. Начальник областного УВД любил рыбалку и охоту. Почти каждые выходные выезжал из города. Компания постоянная, небольшая. Было любимое место на реке, вдали от города, за сосняком, возле старой лесной дороги. Как это использовать, я пока не придумал, но обязательно придумаю. Сейчас же стоило подумать о том, где бы переночевать. К бабушке на квартиру, да и к родителям соваться было нельзя. В гараже не переночуешь, там сейчас холоднее, чем на улице, и даже костёр развести там не получиться, попросту угоришь, а вот дача… Если до осени Макс сделал то, что мы с ним планировали, дом должен быть готов, и самое главное, где он находится эта сучка Леночка не знала. Туда она не ездила ни разу, по той простой причине, что у неё почти на всё, что растёт, была аллергия. И в договоре с кооперативом мы адрес не писали. Зачем? Мы же заключали его между собой, просто для формальности. Разве что через работяг, которые вели стройку, можно узнать место, но это вряд ли. Их почти всех уволили. Ехать туда было тоже рискованно, вот только других вариантов почти не было. Найти съёмную квартиру я уже ночью не успею, а в гостиницу, которых у нас всего три на весь город, тоже не сунусь. А на даче открытая местность, есть собака, и, если кто внезапно появиться, я услышу и смогу уйти. Путей отхода с моего участка хватало.

«Пути отхода»… я поймал себя на мысли, что уже даже в у себя в голове веду себя как на разведвыходе, и рассмеялся. Совсем одичал ты Серёга, отвык от гражданской жизни.

Глава 7

От военкомата я пошёл не к остановке, а в противоположную сторону, к небольшому кооперативному ларьку возле рынка. Ларёк этот я видел, ещё когда ехал с вокзала в больницу. Похож он был на маленький стальной бункер, весь увешанный толстыми решётками из арматуры и его ассортимент поражал. Он торговал не только сигаретами, жвачкой, и всякой мелочью, на полках стояли тушёнка, сгущёнка, рыбные консервы, крупы, сахар, чай, даже какие-то польские соки в стеклянных бутылках, видеокассеты, презервативы… да чего там только не было. Цены тоже поражали, в основном своими нулями за цифрами. Впрочем, сейчас меня это волновало меньше всего. Деньги у меня были. Колян со своим приятелем любезно профинансировали мои ближайшие расходы, пусть и не совсем добровольно.

За следующий час я купил всё, что могло пригодиться бабушке: нормальную колбасу, сгущёнку, печенье, сыр, масло, яблоки, пару банок компота, чай, сахар, туалетные принадлежности, не забыл про халат и тапочки. Купил и себе продуктов и всякой мелочёвки на первое время. Получилось три сумки, две в больницу, и одна, поменьше, уже мне.

Самому тащить передачку в больницу мне совершенно не хотелось. После сегодняшнего представления возле больничного корпуса появляться там второй раз было глупо. Я решил вопрос проще.

Такси нашлось возле рынка. Водитель сначала посмотрел на сумки, потом на меня.

Я назвал больницу, отделение и фамилию бабушки.

— Сумки отвезёшь. Передашь дежурной медсестре и скажешь, для кого. И смотри, если не довезёшь, лучше на эту точку не возвращайся. Вот деньги за поездку, а вот сверху.

Сумма «сверху» мгновенно улучшила его способность понимать сложные поручения.

— Возьмут. Только в руки передай, возле двери не бросай.

Я записал фамилию бабушки и номер палаты на клочке бумаги, сунул его в верхнюю сумку и только после этого отпустил машину. Одной проблемой стало меньше. Теперь дача.

Добирался я туда с двумя пересадками. Последний автобус ушёл прямо перед носом, поэтому часть дороги пришлось проехать на попутке, а последние километра три идти пешком. Когда впереди показались первые домики товарищества, уже окончательно стемнело.

Я свернул с дороги и остановился. Что-то было не так. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять. Свет. Наша улица была освещена. Я прекрасно помнил, как здесь было раньше. После захода солнца дорога превращалась в чёрную кишку между заборами. Если фонарик забыл, приходилось либо идти на ощупь, либо ждать, пока глаза привыкнут. Электричество имелось только на участках, да и то напряжение временами падало так, что лампочки светились красным. Теперь вдоль дороги стояли столбы, а на них через один горели фонари.

Я медленно пошёл дальше. Макс времени зря не терял. Правда, вряд ли освещение было его личной заслугой. Скорее это председатель договорился с кем надо. Уверен, что не бесплатно, но сам факт… И всё равно перемена была настолько неожиданной, что я пару раз даже сверился с ориентирами. Нет, улица моя. Вот старый покосившийся забор. Вот участок с двумя огромными берёзами. Вот синий вагончик соседа. А вот дальше должен быть мой.

Я дошёл до ворот и остановился во второй раз. Потом сделал несколько шагов назад, задрав голову. Дом был готов. Не коробка, накрытая крышей, а именно дом. Настоящий.

Я стоял перед воротами и несколько секунд просто смотрел через металлическую решётку верхней части забора. Когда я уезжал, здесь ещё вовсю шли работы. Был только цоколь, а впереди предстояло столько всего сделать, что я мысленно готовился ещё минимум год жить на стройке. И вот год прошел…

Стены были полностью отделаны. Цоколь облицован камнем, вокруг окон сделаны аккуратные откосы и наличники, под крышей появился водосток. Даже крыльцо, которое мы с Максом несколько вечеров рисовали на бумаге, стояло именно там, где должно было стоять.

Я открыл калитку. И тут из темноты на меня вылетело что-то огромное и лохматое. Рефлексы сработали раньше головы. Я мгновенно отшатнулся, и рука сама метнулась к пистолету. Цепь звякнула в полуметре от меня. Пёс взревел так, что, наверное, услышали даже в городе.

Собака явно придерживалась другого мнения. Здоровенный кобель рвался с цепи, хрипел и показывал зубы. Я его узнал не сразу. Щенком он был намного симпатичнее.

Пёс продолжал сообщать всему товариществу, что никаких «своих» здесь не наблюдает. Я медленно присел.

Он замолчал на секунду, вытянул морду, шумно втягивая воздух, потом снова гавкнул, но уже как-то неуверенно.

Кобель сделал шаг вперёд. Я протянул руку, не приближаясь. Он долго нюхал воздух, потом осторожно подошёл настолько, насколько позволяла цепь. Обнюхал пальцы. Хвост дёрнулся.

Ещё через секунду огромная морда ткнулась мне в ладонь.

Пёс завилял хвостом уже совершенно откровенно и попытался лизнуть меня в лицо.

— Всё, всё. Не надо любви. Лучше бы сразу вспомнил.

Я потрепал его за ухом. Выглядел он отлично. Шерсть густая, бока не впалые, миска возле будки чистая. Значит, сторож действительно выполнял договорённость. Перед отъездом я оставил деньги и попросил кормить собаку, пока не вернусь. Судя по размерам зверя, часть денег явно была потрачена по назначению.

Я прошёл дальше и окончательно обалдел. Участок изменился ещё сильнее, чем дом. Овраг, который раньше занимал почти половину территории, теперь был разбит на террасы. Подпорные стенки шли уступами вниз, между ними тянулись дорожки, а сбоку появилась нормальная, бетонная, обложенная диким камнем лестница. Землю выровняли, кое-где даже торчали молодые деревца. На площадке, которую мы оставляли под баню, стоял сруб. Правда, недоделанный. Без нормальной крыши, окон и дверей, закрытый сверху рубероидом. Но ведь стоял!

Я медленно прошёл вокруг дома. Сзади всё тоже было закончено. Выход из цоколя, площадка, лестница вниз. Даже металлические перила установили.

Я вдруг почувствовал себя человеком, который несколько лет копил деньги на машину, и неожиданно, купил по цене «Жигулей» новенький «Мерседес». Только вот этот «Мерседес» я когда-то сам нарисовал на бумаге, делая проект.

Макс… Я остановился. Радость моментально стала какой-то горькой. Мы ведь всё это вместе придумывали. Сидели вечерами, спорили, где будет кухня, куда вывести лестницу, сколько оставить места до оврага. Я уехал, а он всё сделал. До конца. Почти. А теперь сидел. Я посмотрел на дом.

Слова прозвучали тихо и как-то слишком уж зловеще, поэтому я больше ничего не сказал.

Дом открывать я не стал. Во-первых, понятия не имел, что там внутри. Во-вторых, если отопление не запущено, прогревать такую махину придётся до утра, если не больше. Да и вообще, сейчас мне меньше всего хотелось бродить по комнатам и выяснять, что там успели сделать рабочие. На краю участка всё ещё стояла старая бытовка. Вот она меня пока устраивала полностью.

Замок оказался новым. Я попробовал один ключ, второй, третий. Ни один не подошёл.

— Ну спасибо. — Пробормотал я, почесав затылок. — Похоже придётся ломать.

Кусок арматуры нашелся возле небольшой кучки до сих пор не вывезенного строительного мусора. Она то и решила проблему.

Внутри почти ничего не изменилось. Две койки, стол, полка, старый шкафчик. Только строительного барахла стало меньше. В углу стояла знакомая буржуйка, рядом лежала аккуратная поленница. Вот это уже было хорошо. Я проверил трубу, открыл заслонку, набил печку щепками и сухими дровами. Спички нашлись на полке в стеклянной банке. Через несколько минут внутри загудело пламя, а я снял куртку, сел на койку и вытянул ноги.

Тишина. Настоящая. Только дрова потрескивали в печи, слышался редкий лай собак где-то в товариществе и ветер, шуршащий по крыше.

Я достал пистолет. Немецкий Walther PP — газовую копию классического «Вальтера», со стволом из силумина. Эта версия была изготовлена в калибре девять миллиметров и внешнее была почти не отличима от боевого аналога. Магазин оказался полный — семь патронов, с жёлтой заглушкой. Значить газ внутри слезоточивый. С виду пистолет выглядел как настоящее боевое оружие, но по факту был просто опасной игрушкой. И опасной не для того, в кого стреляли, а для своего владельца. Если ствол хоть немного забьётся нагаром или грязью, то его разорвёт как осколочную гранату, калеча того, кто стреляет. Силумин настолько хрупок, что ствол можно расколоть даже просто, уронив пистолет на землю, не говоря уже о попытке выстрелить из него боевым патроном. Сидел я как-то с мужиком, с погонялом «Рябой», так вот он стал «Рябым», когда выстрелил из похожего, только рассверленного газовика.

Я всё равно проверил магазин, патронник и положил оружие рядом на стол. Потом усмехнулся. Гражданская жизнь, мать её. Нормальные люди, приехав на дачу, первым делом ставят чайник. Я проверяю оружие и думаю, откуда удобнее уходить, если ночью полезут через ворота.

Чайник, впрочем, я тоже поставил. Пока грелась вода, вышел наружу ещё раз. Кобель поднял голову из будки.

Я прошёл к краю участка и посмотрел вниз. Овраг был именно таким, каким я его помнил. Только теперь туда вела нормальная лестница. Внизу начинались кусты, дальше шёл лесополосой склон, а ещё дальше можно было выйти к старой дороге. Если кто-то перекроет ворота, уйти отсюда действительно не составляло труда. Но пока вокруг было спокойно.

Вернувшись в бытовку, я заварил чай, открыл банку тушёнки и съел её прямо холодной, с хлебом. Потом нашёл старое одеяло, бросил на койку.

Спать ещё не хотелось. Слишком много всего произошло за один день. Бабушка. Макс. Кооператив, Бандиты с их ментовской крышей. И ещё Леночка, которая каким-то образом оказалась в самом центре всей этой истории.

Я достал из кармана блокнот и положил перед собой. Привычка осталась ещё с Афгана: когда информации становилось слишком много, её нужно было перестать держать в голове и разложить на части.

Первое — Макс. Нужно увидеть уголовное дело или хотя бы понять, что именно ему вменяют. Найти адвоката. Выяснить, кто ведёт следствие, написать заявление на подделку моей подписи в протоколе, ходатайство о назначении почерковедческой экспертизы.

Второе — кооператив. Кому он сейчас принадлежит фактически. Кто распоряжается счетами, техникой, базой, договорами. Что успели переписать и что осталось нашим.

Третье — Леночка. Здесь вопросов было больше всего. Вроде же любила девка Макса… А может она не сама его предала? Может её заставили, надавили? Нужно было с ней поговорить, причём поговорить тет-а-тет.

Пятое… Я помедлил и написал: «УВД». Подчеркнул. Вот туда пока лезть было нельзя. Вообще. Сначала факты. Петрович правильно сказал: я уже не тот пацан, который когда-то решал проблемы кулаками просто потому, что других способов не знал. Теперь способов я знал намного больше. И именно поэтому торопиться было нельзя.

Я закрыл блокнот. Завтра нужно было найти адвоката, потом попытаться связаться с Максом, дать ему понять, что я на свободе и занимаюсь проблемой. Чтобы он не раскисал и держался. Как передать маляву в тюрьму, меня учить было не надо, я бы уверен, что решу этот вопрос без труда. Нужно ещё раз поговорить с Петровичем. Найти новую базу «Кунара», и посмотреть, что там происходит. Вечером явиться к Ильичу и официально заболеть какой-нибудь страшной военной болезнью, вроде внезапного воспаления хитрости.

Я подкинул в печку ещё пару поленьев, погасил свет и лёг, не раздеваясь полностью. Пистолет оставил под рукой. За стенкой бытовки тихо звякнула цепь. Пёс один раз коротко гавкнул, потом успокоился. Я закрыл глаза. Последней мыслью перед сном почему-то был не Макс и даже не бабушка. Я думал о доме. О том самом доме, который несколько часов назад увидел за воротами.

Когда-то я строил его потому, что хотел иметь место, куда можно вернуться. Своё. Такое, откуда никто не выгонит, куда не придут родители за деньгами, где не нужно оглядываться на соседей, милицию, бандитов и вообще на весь остальной мир. Дом теперь был. Оставалась сущая мелочь. Разобраться со всем остальным миром.

Проснулся я от звука открывающейся калитки. Глаза открылись мгновенно. Кто-то был на участке, причём собака не лаяла. Я бесшумно скатился с нар, натянул ботинки и оказался возле двери как раз в тот момент, когда снаружи хрустнул снег.

Шаги приближались. Я подождал, пока человек подойдёт почти вплотную, резко распахнул дверь и рванул его внутрь.

Мужик в телогрейке через секунду уже лежал на нарах, а я заламывал ему руку, и только когда он заорал от боли, я его узнал.

Я отпустил сторожа. Он отскочил к стене и ошалело уставился на меня.

— Значит, всё нормально. Если бы обосрался, пришлось бы тебе пол мыть.

— А я смотрю, замок на бытовке сломан. Думаю, опять кто-то лазит.

— Да пацанва бывает шастает. Летом больше, зимой редко. Я потому и пришёл посмотреть.

— Извини ещё раз. Я просто проснулся, а по участку кто-то ходит, и пёс зараза молчит.

— А чего ему лаять? Кто его, по-твоему, кормит каждый день?

Я посмотрел на лежавшего возле двери предателя. Тот даже хвостом стукнул по снегу.

— Не ругай его. Хороший пёс, службу знает. Чужих гоняет только так. А на меня чего ему лаять? Я с ним последним куском хлеба делясь, от себя отрываю, можно сказать.

— Поначалу оставлял. Потом перестал приезжать. Давно уже его не видел.

— Да месяцев пять точно. Может, больше. Я сначала думал, появится. Потом понял, что нет. Жалко животину стало. Не бросать же.

Это было ещё одним подтверждением того, что Макса действительно убрали внезапно. Я достал деньги. Сторож замахал руками.

— Не знаю. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — И ещё просьба. Меня здесь нет.

— В прямом. Никому не говори, что я приехал. Ни соседям, ни председателю, вообще никому. Если будут спрашивать — не видел.

— У меня они уже четвертый год не заканчиваются.

— И если кто-нибудь чужой возле участка крутиться будет, тоже запомни.

Я едва не рассмеялся. Куда он мне позвонит? Мобильного телефона у меня не было, домашнего сейчас тоже.

— Пока никуда. Просто запомни машину и людей. За мной не заржавеет, отблагодарю.

Я выпроводил его за ворота и ещё несколько минут стоял, прислушиваясь. Тихо. Теперь можно было заняться тем, ради чего я в том числе сюда приехал.

Тайник находился под бытовкой. Когда-то мы сделали его ещё до строительства дома. Под полом был зарыт бидон. Даже если бытовку разобрать, случайно обнаружить его было почти невозможно.

Провозился я минут двадцать, земля была мерзлой. Наконец крышка бидона звякнула о доски стола. Внутри так и лежали деньги. Много. Правда, гораздо меньше, чем я помнил. Я вытащил несколько пачек и начал перебирать. Часть общака мы ещё тогда пустили в дело, потом Макс наверняка продолжал брать отсюда наличные на стройку и другие расходы. Судя по оставшемуся, делал он это довольно активно. Но главное было на месте. Золото. Пакеты с украшениями лежали именно так, как я их когда-то сложил. Цепочки, кольца, серьги, несколько браслетов. Я развязал один пакет, убедился и снова затянул. Потом вернулся к деньгам.

И тут обнаружилась проблема. Пятидесятки. Сотни. Я взял одну красную сторублёвку и покрутил в руках.

О реформе я слышал ещё в Москве. В январе старые купюры по пятьдесят и сто рублей изъяли из обращения, причём обменивали их всего несколько дней и с ограничениями. Я тогда находился совсем не в том положении, чтобы думать о деньгах, спрятанных за сотни километров отсюда. Макс, как оказалось — тоже. Теперь передо мной лежали пачки аккуратно перевязанных бумажек, которыми разве что печку растапливать.

Я начал сортировать. Десятки, двадцать пять рублей, пятёрки, трешки, рубли — в одну сторону. Пятьдесят и сто — в другую. Минут через двадцать куча бесполезных денег получилась неприятно большой.

— Ну что, Серёга, — пробормотал я, глядя на неё. — Поздравляю. Первый раз в жизни потерял кучу денег, даже не успев их потратить. А ведь ты знал, дебил, что так оно и случиться…

Впрочем, расстраивался я недолго. Оставшихся действующих купюр всё равно было столько, что для моих нынешних задач хватало с огромным запасом. Мне сейчас не завод покупать и даже не дом строить. Нужны были, информация, транспорт, нормальная одежда, возможно, жильё, и деньги на непредвиденные расходы. А ещё нужно было нормальное оружие. И где его взять, я уже знал. На всё это должно было хватит. Причём хватит так, что считать каждую десятку не придётся.

Я отложил несколько пачек разных номиналов, остальное вернул обратно. Золото трогать вообще не стал. Сейчас пытаться его продавать было глупостью. Деньги у меня есть, а золото, в отличие от советских бумажек, от очередного указа правительства своей ценности не потеряет. Я восстановил тайник, вернул всё на место и только потом пошёл смотреть дом.

Днём он впечатлял ещё больше. Макс действительно почти закончил стройку. Внутри были двери, лестница, оштукатуренные стены, кое-где даже обои начали клеить. На первом этаже стояла печь, рядом была разведена система отопления. В кухне имелась мойка, правда, воды из крана не было. Мебели почти никакой, если не считать старого стола и нескольких стульев, заляпанных цементным раствором и краской. Всё выглядело так, словно люди работали, работали, а потом однажды просто перестали приезжать.

Я прошёлся по комнатам и неожиданно почувствовал злость. Макс когда-то смеялся, что я проектирую не дачу, а партизанскую базу, потому что у меня из цоколя обязательно должен быть выход в овраг. Теперь эта его шутка казалась совсем не смешной. Я спустился вниз, проверил дверь. Работала. Из цоколя можно было выйти прямо на нижнюю террасу, а оттуда за несколько секунд уйти в лесополосу. Удобно. Вот разве я думал, выходя из Лефортово, что всего через пару дней уже буду думать уже о том, откуда на меня могут напасть и куда бежать из собственного дома?

Я вернулся наверх и остановился возле окна. Собака сидела посреди двора и внимательно смотрела на калитку.

— Только сторожей больше пропускай с предупреждением. Я сегодня одного чуть не угробил.

До обеда я занимался хозяйством. Перенёс часть вещей в дом, но ночевать всё равно решил в бытовке. Её проще нагреть, да и от ворот она почти не просматривалась. Потом сходил к ближайшему магазину, купил несколько свечей, батарейки и всякую мелочь. А главное, внимательно осмотрел окрестности. За ночь никто возле участка не появлялся. Следов машин возле ворот не было. Кроме сторожа, сюда никто не приходил. Похоже, место действительно оставалось неизвестным. Это радовало. Теперь у меня была база. Смешно. Нормальный человек назвал бы это дачей. Я называл базой. Похоже, гражданская жизнь у меня опять откладывалась.

Глава 8

Сегодня я решил никуда не торопиться. Вчера хотелось сразу хвататься за всё: ехать в кооператив, трясти Леночку, бить, ломать, крушить… За ночь желание никуда не делось, но появилась простая мысль: прежде чем лезть в чужой муравейник палкой, неплохо хотя бы штаны нормальные надеть. А ещё лучше — обзавестись машиной и оружием.

До города я добрался автобусом, а первым делом отправился на рынок. За прошедший год он изменился едва ли не сильнее моей дачи. Вокруг старых торговых рядов выросли кооперативные палатки и магазинчики. В одном продавали импортную обувь, в другом джинсы, рядом висели турецкие свитера, спортивные костюмы, кожаные куртки и прочие признаки наступившей новой жизни.

Цены тоже были новые. Я минут пять смотрел на ценник хороших кроссовок, потом вспомнил, сколько денег лежит у меня во внутреннем кармане, и решил не портить себе настроение.

Кроссовки выбрал тёмные, без разноцветной мишуры. Потом хороший спортивный костюм, тоже тёмный. Сверху — короткую чёрную кожаную куртку. Продавец долго уверял меня, что кожа итальянская. Я посмотрел на этикетку.

— Итальянцы для Турции шили. Да и вообще… Вы молодой человек, берёте или разговаривать будете?

Я взял. Там же купил пару футболок, бельё, носки, ремень и небольшую спортивную сумку. Переоделся в общественном туалете и несколько секунд разглядывал себя в мутном зеркале.

Короткая кожаная куртка. Спортивный костюм. Кроссовки. Короткая стрижка. Рожа после последнего года тоже добрее не стала. Не хватало только золотой цепи толщиной с собачью.

— Ну здравствуй, новая жизнь, — сообщил я отражению. — Ещё вчера офицер, сегодня уже перспективный молодой бандит.

Отражение выглядело так, словно полностью со мной согласно. Впрочем, именно это сейчас и требовалось. Полгорода молодых мужиков одевалось примерно так же. Мой полувоенный костюм срезу бросался в глаза, а кожаная куртка со спортивным костюмом — нет.

Авторынок находился на окраине, возле старой автобазы. Добрался туда на такси и уже из окна понял, что без машины сегодня не уйду. Их там стояли сотни.

«Москвичи», «Жигули», «Волги», несколько старых иномарок, возле которых толпилось больше народу, чем возле всех остальных машин вместе взятых. Владельцы ходили между рядами, курили, открывали капоты, хлопали дверями и рассказывали покупателям удивительные истории о том, как их машины всю жизнь стояли исключительно в тёплом гараже и ездили только по воскресеньям за хлебом.

Я иномарки даже не рассматривал. Мне требовалась машина неприметная, достаточно быстрая, ремонтопригодная и такая, запчасти на которую можно найти в любом гараже. Подходящую «семёрку» нашёл меньше чем за час.

Тёмно-синяя ВАЗ-2107, не новая, но ухоженная. Кузов ровный, двигатель работал чисто, двери закрывались нормально. Хозяин назвал цену.

Теперь уже удивился он. Похоже, рассчитывал ещё минут двадцать изображать восточного купца. Оформили всё через знакомого ему нотариуса неподалёку. Генеральная доверенность с правом распоряжения машиной меня пока устраивала. Но одной доверенностью я ограничиваться не собирался. Когда хозяин пересчитал деньги, я достал лист бумаги.

— Доверенность говорит, что ты передал мне машину. А мне нужна бумага, что деньги за неё получил полностью.

Он поворчал, но написал. Я заставил указать паспортные данные, данные машины, сумму и отсутствие претензий. Только после этого убрал бумаги во внутренний карман. Вот теперь можно было ездить почти спокойно. Почти, потому что водительских прав у меня как не было, так и нет. Только запись в военном билете, что я имею право управлять военной спецтехникой, однако это меня не особо волновало. Деньги, вполне заменяли водительские права, да и штраф сейчас для водителей без прав был не большой. Ни каких электронных планшетов с собой у сотрудников само собой сейчас не было, так что вполне можно было соврать, что «права забыл дома», и отделаться небольшой суммой данной на «лапу». А вообще, через того же Петровича нужно и права «купить» Благо сейчас это не проблема. При следующей встречи нужно обязательно этот вопрос с ним «обкашлять».

Теперь нужно было найти нормальное оружие, взамен газового «Вальтера», который годился разве только в качестве пугача, и я знал, где его взять. Вернее, знал человека.

В этой жизни мы никогда не встречались, в прошлой сидели вместе. Звали его Сашкой, а кличка была Крот. Не вор, не бандит и вообще, если разобраться, совершенно мирный мужик. Работал где придётся, выпивал умеренно, любил историю и мог часами рассказывать, чем одна немецкая каска отличалась от другой. Была у него только одна страсть. Война. Точнее, всё, что после неё осталось в земле.

В начале девяностых таких называли чёрными копателями. Металлоискателей тогда почти ни у кого не было, зато имелись карты, щупы, лопаты и бесконечное терпение. А в наших лесах во время войны проходили интенсивные бои, сначала немцы гнали наших на восток, а потом уже наши гнали немцев на запад. Так что в округи хватало мест, про которые обычные грибники даже не подозревали.

Крот знал их десятками. Когда его в той, прошлой жизни всё-таки приняли, милиционеры несколько часов таскали из его гаража железо. Пистолеты, винтовки, автоматы, пулемёты, гранаты, патроны, снаряды, взрывчатку… Чего там только не было, даже немецкий миномёт. А к нему ящики с минами. Кто-то из коллег по незаконной археологии его сдал, из тех, кто в отличии от Крота находки всё же продавал, на чем и попался, а чтобы скостить себе срок, и было не скучно, заодно и всех знакомых копателей на нары отправил.

Большая часть изъятого была ржавая настолько, что годилась только на свалку. Но далеко не вся. Именно за это Сашка и сел.

Самое смешное заключалось в том, что никого из этого оружия он не убивал, не грабил и даже не продавал бандитам. Собирал. Чистил. Восстанавливал. Для него всё это было примерно тем же, чем марки для филателиста. Только за марки срок не давали.

Я сидел в машине перед выездом с автобазы и вспоминал его. В прошлой жизни мы познакомились уже на зоне. Там Крот и рассказал мне почти всю свою биографию: где жил, где работал, в каких лесах копал и где держал находки. Тогда эта информация была мне совершенно не нужна. Теперь пригодилась. Именно у Крота я и собирался прибарахлиться. Правда имелась одна небольшая нравственная проблема. Он мне ничего плохого не сделал. Вообще ничего. Более того, в прошлой жизни мы нормально общались.

Я постучал пальцами по рулю. Прости, Сань. Другого варианта я пока не видел. Идти к бандитам за оружием было хуже. Там любая покупка мгновенно превращалась в связь, долг или возможность шантажа. К милиции — смешно. Армейские склады мне тем более были не по чину. А Крот был один. Без крыши. Без братвы. Без привычки стрелять в людей. И главное — о его коллекции пока почти наверняка никто не знал. Я же не собирался делать ему ничего плохого, наоборот, я собирался спасти его от тюрьмы. По сути, доброе дело собирался сделать. Мне требовалось оружие, несколько исправных стволов и боеприпасы, а ему — вправить мозги, и дать понять, что о его незаконном увлечении многим известно. Пусть избавляется от всего стреляющего и взрывающегося, или хотя бы холостит свои стволы. Встряска для него должна получиться хорошая, ведь уговаривать его и предлагать деньги я не собирался, я собирался взять всё, что мне нужно бесплатно. Тем более, что пугать людей я умел. Особенно когда заранее знал о человеке столько, сколько знать не должен был. Тем более, что Крот всегда был трусоват.

Представить только: приходит совершенно незнакомый мужик и начинает спокойно рассказывать тебе, где у тебя гараж, куда ты ездишь копать и что именно прячешь от милиции. Я бы на его месте тоже сильно задумался.

Однако ехать к Кроту прямо сейчас было рано. Сначала требовалось убедиться, что моя память не подвела и Сашка действительно живёт там же. Посмотреть на дом, гараж, выяснить его привычки. Нет, я не собирался устраивать разведоперацию против безобидного копателя, просто последние несколько лет приучили меня сначала проверять, потом действовать. До поездки к Ильичу всё разведаю, а вот вечерком, после военкомата, уже и Сашке можно будет заглянуть.

Я завёл машину. В зеркале снова мелькнула моя новая физиономия. Кожаная куртка, спортивный костюм, короткая стрижка.

— Прекрасно, Серёга, — пробормотал я. — Быстро адаптируешься под новый образ, уже собираешься грабить археолога.

Следующие несколько часов я потратил на Крота. Адрес я помнил приблизительно. Район, улицу, даже двор, а вот номер дома из памяти выветрился. Пришлось немного покрутиться по кварталу, прежде чем нужное место наконец показалось впереди.

Старенькая пятиэтажка из серого кирпича, продуктовый магазин на углу, детская площадка с перекошенной металлической ракетой и ряд сараев за домом. Всё оказалось именно таким, каким Сашка когда-то описывал на зоне.

Я припарковался метрах в двухстах и некоторое время просто смотрел. Никаких джипов возле подъезда, никаких крепких ребят в кожаных куртках, никакой подозрительной суеты. Обычный двор обычного советского микрорайона.

Самого Крота я увидел минут через сорок и сначала даже не узнал. В моей памяти ему было уже хорошо за тридцать, с редкими волосами, мешками под глазами и зонной серостью на лице. Сейчас из подъезда вышел худой парень лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Волосы ещё густые, плечи сутулые, на носу очки в тонкой оправе. В одной руке авоська, в другой какая-то потрёпанная книжка. Я невольно усмехнулся. Вот он. Будущий страшный преступник, у которого через несколько лет милиция будет грузовиком вывозить оружие.

Сашка дошёл до магазина, купил хлеб, молоко и бутылку кефира, вернулся домой. Всё. Если он и состоял в организованной преступной группировке, то группировка специализировалась на кисломолочной продукции. Я выждал ещё немного и уехал. Теперь гараж.

Его я нашёл быстрее. Гаражный кооператив находился возле железнодорожной насыпи, километрах в трёх от Сашкиного дома. Старые кирпичные боксы, будка сторожа, шлагбаум, разбитая дорога между рядами.

Сразу внутрь я не полез. Подъехал к небольшому шиномонтажу неподалёку, оставил машину и минут десять разговаривал с мужиком, который курил возле ворот. Разговор начал с совершенно постороннего: спросил, где здесь можно заварить глушитель. Я знал, что Сашка когда-то собрал самодельный сварочный аппарат, и иногда калымил в гаражах, за денежку малую оказывая мужикам различные услуги. Денег у него всегда не хватало, а вот руки были золотые. Нужное я узнал мгновенно.

— Там Сашка есть, очкастый, — сказал мужик. — Он варит немного, если железку какую подправить. Правда, чудной. Всё какие-то каски домой таскает, железо ржавое.

— Не знаю, но вечером всегда тут. С работы пришёл, пожрал — и сюда. До десяти может сидеть, иногда дольше. Возиться чего-то всё время с железяками ржавыми. Говорю же — чудной.

— Вроде третий ряд на право, шестой что ли гараж по счёту… — Мужик задумался — Да, точно шестой. Синие ворота. Не промахнёшься короче, если что там у мужиков спросишь.

Я ещё немного поговорил, и уехал. Теперь я окончательно убедился, что передо мной именно тот Крот, которого я помнил. И пока он был именно таким, каким рассказывал сам: тихим, безобидным любителем истории, который медленно и уверенно копал себе яму. Во всех смыслах этого слова.

Следующим пунктом был военкомат. К Ильичу я приехал ближе к пяти и там всё прошло довольно гладко. Ильич отправил меня к врачу этажом ниже. Пожилой подполковник медицинской службы, судя по всему заранее предупреждённый, долго слушал меня, когда я перечислял свои ранения и становился всё серьёзнее.

— Со мной. — Пожал я плечами — Что-то не так?

— Я столько ранений даже у ветеранов войны не видел. Извините, я не то хотел сказать. Я про ветеранов Великой отечественной.

— Ничего страшного, я понял — Не стал я лезть в бутылку.

— Огнестрельные, осколочные, контузии… — Он перечислил в слух, всё то, что я ему только что рассказал — Голова болит?

Он записал. Потом измерил давление, послушал сердце, постучал молоточком по коленям и задал ещё десяток вопросов. Врать почти не пришлось. Организм после Афгана и Анголы действительно имел достаточно оснований объявить забастовку. Минут через сорок, когда меня осмотрели и ощупали со всех сторон, я снова сидел у Ильича. Он поставил подпись, печать, переложил бумаги в папку.

— Насколько больной? — Диагноз мне никто не объявлял, и мне самому было интересно.

— Настолько, что до части пока не доедешь. — Он ткнул пальцем в меня. — Но смотри. Не натвори здесь такого, чтобы мне потом пришлось объяснять, зачем я тебе отпуск продлевал. С тем что тебе написали, по городу особо не побегаешь.

Спорить я не стал. Подведу или нет, тут как получиться. В любом случае, говорить всю правду я Ильичу не собирался. Я забрал документы и вышел из военкомата около шести. Темнело рано. Самое время было познакомиться со старым знакомым, который пока ещё понятия не имел, кто я такой.

К гаражному кооперативу Крота я подъехал уже в сумерках. Не скрываясь заехал на территорию и припарковал «семёрку» прямо возле нужного гаража. То, что мне надо было оттуда забрать, лучше сразу спрятать в машине. Ворота гаража были закрыты, но из щелей пробивался свет. Я постучал. Внутри что-то звякнуло.

Голос молодой. Совсем не тот хрипловатый бас, который я помнил по зоне.

— Через ворота разговаривать будем? Мне тут сказали, что ты сварщик, а мне глушитель подварить нужно. Но если соврали, то так и скажи, я тогда поеду.

В гараже завозились, а потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и из щели показалось знакомое лицо. Молодой ещё. Худой. Очки, старый рабочий халат поверх свитера. Крот. В прошлой жизни мы познакомились лет через семь, когда он уже успел потерять половину зубов, получить срок и окончательно убедиться, что государство почему-то совершенно не разделяет его любви к военной истории. Сейчас передо мной стоял обычный заводской работяга…

Я посмотрел мимо него. Гараж был забит железом. Полки, ящики, инструменты. На стене висела немецкая каска. Рядом советская сапёрная лопатка, противогазная сумка, какие-то ржавые фляги. Посторонних в гараже не было. Дернув дверь калитки на себя, так, что Крот едва не вывалился наружу, я вошёл.

Он схватил меня за рукав. Ошибка. Я развернулся и ударил. Крот согнулся и отступил, хватая воздух. Я спокойно закрыл дверь и задвинул засов.

Я снова подошёл. На этот раз он успел поднять руки. Не помогло. Удар получился болезненным, но рассчитанным. Крот отлетел к верстаку, зацепил бедром табурет и упал. Очки съехали на нос.

Я схватил его за ворот халата и притянул к себе.

— Первой было оружие собирать. Второй — рот открывать, когда тебя не спрашивают, и порядочных людей суками называть.

Я снова ударил его, а потом ещё раз, и ещё. Первое время он пытался сопротивляться, но быстро сдался, и просто лежал поскуливая, закрыв лицо руками.

Я остановился и оглядел гараж, а потом сделал шаг к дальней стене, наблюдая за своей жертвой. И сразу увидел, как у него изменилось лицо. Совсем немного. Но мне хватило. Я усмехнулся.

Я ударил снова, Крот застонал. Я схватил его за волосы, и посмотрел ему в лицо.

И снова порция тщательно выверенных ударов. Прости меня, Сашка, но этот сегодняшний урок ты запомнишь на всю жизнь. Надеюсь теперь долгую, и счастливую. Без тюрьмы, срока и судимости. Откроешь антикварный магазин, и будешь зарабатывать любимым делом, как и мечтал в своё время на зоне.

— Да, падла, я ненормальный. Псих. — Приговаривал я, избивая ни в чём не повинного мужика — Мне не нравиться, когда мне врут. Хотел ведь по-хорошему, а ты не понимаешь. Ты что, думаешь я не знаю, где всё лежит?

Вот после этих слов он испугался по-настоящему. Не боли, и не меня, а того, что я знаю про его тайну. Я прекратил избивать бедолагу и медленно прошёл к нужному месту.

Сзади послышались шаги. Я резко развернулся и встретил его ударом в грудь. Крот снова отлетел назад.

— Ещё раз встанешь без разрешения — ноги переломаю.

— Нет. — Я посмотрел ему в глаза и улыбнулся. — Вор старается, чтобы хозяин его не видел. А я хочу, чтобы ты меня запомнил.

После этого я занялся тайником. Крот лежал возле верстака и смотрел. Испуганно, почти с отчаянием. Когда я начал доставать оружие, он не выдержал.

На его лице мелькнула надежда. Я подошёл и ударил его в живот. Крот сложился пополам. Я наклонился к его уху.

— Коллекция, это когда марки собирают. Монеты. Значки. — Я выпрямился — А когда в гараже лежит оружие и взрывчатка — это называется по-другому.

Я вернулся к тайнику. Выбирал только то, что внешне выглядело пригодным: два ТТ, старый «Парабеллум», ППШ, немецкую винтовку с оптикой, боеприпасы, капсюли-детонаторы, брикеты тола, несколько гранат Ф-1, одна из которых была вполне современным муляжом. Тол был явно кустарно переплавлен из артиллерийских снарядов. Крот следил за каждым моим движением. Когда увидел, что я взял «Парабеллум», почти простонал:

— Он редкий, я его почти два месяца восстанавливал.

Я несколько секунд смотрел на него. Потом специально положил пистолет перед собой.

— Значит, два месяца ты занимался тем, чтобы починить его для меня. Или ты его на продажу готовил?

На этот раз я ударил его по лицу. Без предупреждения. Крот взвыл и схватился за нос.

— Всем похер, что ты там себе думаешь. У тебя оружие. Много. Значит, рано или поздно сюда придут. — Я указал на дверь. — Или такие как я, или менты. И тебе очень повезёт, если это будут последние. И то, что первым к тебе пришёл я, тебе тоже повезло. Ты сам не знаешь, как сильно.

— Если придут не менты, они заставят тебя искать оружие, ремонтировать и продавать. — Я присел перед ним. — Из этого оружия будут убивать людей, а ты станешь соучастником. И отказаться ты не сможешь, тебе просто на просто не к кому идти за защитой. В милицию ты не сунешься, «крыши» у тебя нет, друзей тоже. Будешь пахать как раб, и делать всё, что тебе скажут. Но, есть нюанс. Повяжут тебя всё равно, или раньше, или позже. Возьмут киллера на мокрухе, и он тебя сдаст, или кенты твои, копатели хреновы, сдадут. Кто-нибудь захочет заработать, и тоже попадётся, и чтобы срок поменьше был, всю вашу банду любителей истории под молотки пустит. Так что будешь ты сидеть всё равно.

Он побледнел. Я знал, куда давить. Потому что всё это с ним уже произошло. Только он пока об этом не подозревал.

— Громче ори. — Я посмотрел на дверь. — Пусть соседи тоже узнают.

— Ты тупой, и в этом твоя самая большая проблема. Ты решил, что всё это игра. — Я кивнул на каски, ржавое железо, полки. — Сначала выкопал каску. Потом штык. Потом пистолет. Потом тебе стало интересно: а можно восстановить? Получилось. Потом захотелось ещё. И снова получилось. Но, глупо же иметь вот тот же самый «Парабеллум», и никому не показать? Надо же похвастаться. А вот теперь вспоминай, кому ты это всё показывал?

Крот смотрел на меня так, будто я залез ему в голову.

— До хрена людей получилось, правда? Любой мог сдать, и даже не сам, и не со зла. Просто ты похвастался им, они рассказали знакомым, и пошел хабар гулять по свету сам по себе. — Я ткнул пальцем ему в грудь. — И вот пришел я, а скоро придут менты. И для них ты не историк, ты человек с оружейным складом.

— Запомни одну вещь. Никто никогда не будет разбираться в твоей богатой внутренней жизни. Бандитам будет нужно оружие. Милиции — раскрытое дело. Следователю — обвиняемый. — Я постучал пальцем ему по лбу. — А ты сам всё для них приготовил.

Крот отвернулся. Я схватил его за подбородок и заставил смотреть на меня.

В его глазах мелькнуло что-то совершенно ошалевшее.

— Нет. — Я показал на сумку. — Сегодня я беру плату за урок.

— Урок номер один: если о тайнике знает один посторонний — тайника уже нет. — Я поднял палец. — Второй: если у тебя есть оружие, вокруг тебя рано или поздно появятся люди, которые хотят оружие. Третий: когда они появятся, твоё мнение их интересовать не будет. И четвёртый., ты всё равно сядешь. Ты обязательно продолжишь. Потому что тебе нравится. Потом кто-нибудь из твоих друзей попадётся. Его возьмут за жопу и предложат вспомнить всех знакомых. Он вспомнит тебя.

— Потом сюда приедут. — Я кивнул на ворота. — Откроют гараж, и ты поедешь сидеть. Так что ты сегодня должен мне сказать спасибо. Потому что после сегодняшнего вечера ты впервые поймёшь, во что вляпался.

— Именно. — Я пожал плечами. — И заметь, Саша, я ещё добрый. Потому что ты жив, и семья твоя пока ничего не знает. Милиция тоже пока не знает.

— Поэтому завтра ты начнёшь отсюда всё выносить. Потому что будешь бояться до усрачки. Услышишь машину во дворе — подумаешь, что приехали. Кто-то постучит в дверь — подумаешь, что за тобой. Увидишь незнакомого возле работы — решишь, что следят. — Я усмехнулся. — А самое весёлое — ты не будешь знать, кто ещё в курсе.

Крот сглотнул. Вот теперь я добился того, чего хотел. Не боли. Страх боли пройдёт к утру, а вот эта мысль останется. Я подошёл к двери и отодвинул засов.

— Саш. — Он поднял голову. — Каски собирай, медали, пуговицы. Да хоть сапоги и ремни. Но если после сегодняшнего дня в этом гараже останется что-нибудь стреляющее или взрывающееся, значит, ты совсем тупой.

Крот сидел на полу. Щека покраснела, губа была разбита, из носа текла кровь, очки опять съехали набок. Я его не жалел. Вообще. Потому что прекрасно помнил другого Крота. Зековскую робу. Шконку. Его вечное: «Да кому я мешал? Я же никому ничего не продавал». Вот сейчас, возможно, у него появился шанс никогда этого не произнести.

Я закрыл дверь. До машины я дошёл не оглядываясь. Загрузил сумки в багажник, обернутую мешковиной винтовку бросил на пол заднего ряда, сел за руль и только тогда позволил себе немного расслабиться.

Крот в милицию не пойдёт. Это я знал точно. Ему пришлось бы объяснять, что именно у него отняли, а такого заявления хватило бы, чтобы из потерпевшего он мгновенно превратился в подозреваемого. Зато гараж он теперь вычистит. Возможно, не завтра, но скоро. Потому что я оставил ему самое неприятное, что вообще можно оставить человеку, который считает свой тайник абсолютно секретным. Не синяки., и даже не пустое место на полке. Я оставил неизвестность. Теперь Крот не знал, кто меня прислал, сколько людей знают о его коллекции, и кто придёт следующим.

Я завёл двигатель. Извини, Сань. Подумал секунду. Хотя нет. Извиняться, даже мысленно я не буду. Если сегодняшний вечер убережёт тебя от нескольких лет зоны, переживёшь пару синяков.

«Семёрка» выехала на дорогу. Сегодня я решил почти все вопросы, которые ставил перед собой на этот день. У меня есть транспорт, я продлил отпуск, и у меня есть оружие. Теперь дело за малым, вернуть себе друга и то, что у нас украли.

Глава 9

На следующий день я проснулся рано. Дел было по горло, а я ещё толком ничего не узнал и не сделал, занимался только подготовительными работами, если продление отпуска, покупку машины и ограбление Крота можно было так назвать. Полежал немного на узкой койке в бытовке, глядя в потолок, и мысленно разложил день по полкам.

В первую очередь требовалось жильё в городе. Дача хороша как запасная точка, место, где можно спокойно хранить вещи и при необходимости исчезнуть на несколько дней, но мотаться отсюда каждый раз в город было неудобно. Тем более теперь, когда у меня появилось то, что вообще не стоило возить в багажнике без особой необходимости.

Я поднялся, подкинул дров в буржуйку и ещё раз перебрал вчерашние приобретения.

Крот оказался рукастым. Даже очень. Оружие, которое я у него забрал, выглядело куда лучше, чем я ожидал. Внешне, во всяком случае. Стрелять из него без проверки я всё равно не собирался. Одно дело отчистить железо до блеска, совсем другое — быть уверенным, что металл после сорока с лишним лет в земле выдержит выстрел.

На даче я оставил почти всё. ППШ, винтовку с оптикой, почти все боеприпасы, взрывчатку, капсюли, второй ТТ. В город забрал только «Парабеллум». Не с собой — для квартиры. Небольшой, удобный, и, если всё действительно работает, в качестве запасного ствола он годится лучше длинного оружия. Ещё один ТТ, который выглядел получше и единственный был с кобурой, занял свое место в самодельной наплечной системе, которую я соорудил на скорую руку из обрезков строп, найденных в куче строительного мусора.

Газовый «Вальтер» я сунул в карман куртки. Сейчас получать на него разрешение было не нужно, такие продавали свободно где угодно, в том числе даже на рынке, а для отвлечения внимания, и просто как «пугач» он иподходил идеально.

До города добрался на своей «семёрке» и первым делом занялся квартирой.

Нашёл её через женщину возле рынка, которая за небольшие деньги торговала адресами хозяев, сдающих жильё. Первый вариант отпал сразу: комната в квартире с какой-то бабкой. Второй — ещё веселее, хозяева собирались приезжать каждые выходные проверять, не испортил ли квартирант их драгоценный сервант. Третий вариант меня устроил.

Однокомнатная квартира в обычной девятиэтажке. Не центр, но и не окраина. До кооператива минут пятнадцать на машине, до больницы примерно столько же. Телефон есть. Мебель старая, холодильник гудит как трансформаторная будка, зато хозяйка живёт у дочери в другом городе и появляться здесь постоянно не собирается.

Женщина внимательно оглядела мою кожаную куртку.

Она посмотрела на меня ещё раз и, похоже, решила не выяснять, насколько именно. Я заплатил сразу за два месяца. После этого все вопросы закончились.

Ключей оказалось два комплекта. Один я забрал с собой, второй спрятал так, чтобы в случае необходимости попасть внутрь без основного.

«Парабеллум» я оставил в квартире. Не в шкафу и не под матрасом, разумеется. Спрятал более-менее нормально, за вентиляционной решёткой в санузле. Если хозяйка вдруг заявится без предупреждения и полезет проверять собственные простыни, ничего интересного не найдёт.

Теперь у меня было две точки, где я мог остановиться и переночевать. Квартира — для города. Дача — для всего остального. И самое главное, о квартире пока никто не знал. Кроме хозяйки, конечно. Но она понятия не имела, кто я такой и зачем приехал.

Следующим на очереди был Макс. Вот тут мне помощь никого не требовалась. Я слишком хорошо знал, что нужно человеку в СИЗО. В прошлой жизни сам столько раз стоял по другую сторону этих стен, что мог собирать передачу почти с закрытыми глазами.

Никаких стеклянных банок, никаких дурацких упаковок, которые заставят вскрывать и перекладывать. Всё максимально просто и привычно для приёмщика. Папиросы — побольше. Даже если Макс сам сейчас не курит, там это всё равно валюта. Чай. Хороший, крепкий. Сахар рафинад, халва, сухое печенье, сушки, сало. Сырокопчёная колбаса, которую не завернут обратно из-за упаковки или срока хранения. Сыр, лук, чеснок, конфеты без обертки, растворимый кофе, мыло, зубная паста, туалетная бумага, щётка, носки, трусы, две черные футболки, тапочки, кеды, дешёвый спортивный костюм, свитер, простая тетрадь, шариковые ручки.

На всё ушло больше часа. Я несколько раз перекладывал сумку, проверяя вес и вспоминая местные порядки. Тюрьмы везде немного разные, но принцип один: чем меньше ты заставляешь сотрудника возиться с твоей передачей, тем меньше причин у него докопаться.

Для Макса я написал два письма. Одно собирался отдать официально, и оно несомненно подвергнется цензуре, а второе, короткое послание, так называемую маляву, я собирался отправить в СИЗО не совсем законными методами. Впрочем, и там не было ничего такого, что могло бы вызвать серьезные опасения режимного или оперативного отделов. То, что малявы частенько попадали не по адресу, я знал не понаслышке.

«Макс. Я вернулся. Ничего не подписывай сверх того, что уже подписал. Отказывайся от показаний. Никому ничего не обещай и не говори (даже адвокату), тяни время. С кооперативом сам пока не дёргайся. Я занимаюсь. Серый». Подумал и добавил: «Держись брат, я тебя вытащу». Маляву я сложил несколько раз, смял и спрятал отдельно.

Вроде ни чего такого, и почти тоже самое я написал в обычном письме, но давать «советы», как вести себя на следствии было в официальной переписке строго запрещено, так что приходилось изворачиваться. Маленький кусочек газетной бумаги, свернутый в катышек, занял своё место в моём кармане, просто как давно забытый мусор.

За свою прошлую жизнь я успел насмотреться на десятки способов связи между волей и камерой. Где-то работали через адвокатов, младших сотрудников, где-то через хозяйственную обслугу, где-то через родственников уже осуждённых, которых гоняли на работы внутри. Здесь система оказалась знакомой.

У хозяйственного корпуса я довольно быстро заметил мужика лет сорока пяти в рабочей робе. Он подметал крыльцо, был без конвоя и здоровался с дежурным как со старым знакомым. Расконвоированный. Вот он мне и нужен.

Я не полез к нему сразу. Подождал, пока он сам, со своей метлой дойдет до нужного места, и как бы случайно оказался у него на пути, заставив остановиться. Мужик посмотрел на меня. Я, почти не двигая губами назвал фамилию Макса. Корпус и камеру я не знал, да это и не нужно было, моему посланию достаточно было попасть в любую камеру, а там «дорожники» уже разберутся, как и куда её доставить. Расконвойник секунду подумал, потом кивнул головой.

— Чего передать? — Едва слышно прошептал он.

Я будто случайно вытащил руку из кармана, и маленький шарик из бумаги упал на землю.

— Слышь, земляк! — Громко, играя на публику заговорил я с зеком. — Давно чалишься-то? Эх, довели страну, половина мужиков за решеткой гниют… На вот, держи, покури хоть по-человечески.

Я протянул «почтальону» две пачки сигарет «Magna» и пачку индийского чая.

— Грех не помочь человеку, у самого брат двоюродный на севере сидит. Давай, не унывай там! Скоро амнистия, может, всех распустят к чертям!

— Благодарю — Кивнул зек, пряча «подарки» за пазуху робы, прямо на глазах у пристально смотрящего на нас дежурного сержанта.

Я отошел в сторону, а расконвойник сделал шаг вперед, его метла прошлась по земле и грязный комок газеты оказался в совковой лопате, которую он тут же вытряхнул в стоящий рядом ящик. Малява начала свой путь по тюремным «дорогам».

Официальную передачу и письмо я отнёс следом. Там уже пришлось стоять в очереди, переписывать список, вытаскивать продукты, показывать упаковки и наблюдать, как женщина по ту сторону окошка перебирает всё с выражением глубокой личной обиды на существование арестованных.

После СИЗО я занялся бабушкой. Позвонил в больницу прямо с автомата. Долго ждал соединения, потом попал на пост и ждал, пока к телефону позовут того самого врача, с которым я до этого разговаривал.

Тут список оказался длиннее. Не то чтобы в больнице совсем ничего не было, но несколько препаратов и расходников родственникам предлагали купить самим. Я купил всё, что назвали, добавил фрукты, сок, творог, печенье и уже знакомым способом отправил пакет в больницу. Сам опять не поехал. Увидеть бабушку очень хотелось, но рисковать раньше времени я не стал.

Потом был визит к Петровичу, который меня ничем, кроме контакта адвоката Макса пока порадовать не смог. Петрович не волшебник. Прошло слишком мало времени с нашего разговора. Тем не менее вскоре я держал в руках плохо напечатанную визитку: «Адвокат Виктор Андреевич Самойлов. Уголовные и гражданские дела».

Контора юриста была в центре, и я тут же, не теряя времени поехал туда. Самойлов оказался на месте, но был занят, и я предложил ему встретиться через час в кафе неподалёку. Он согласился.

В час дня я уже сидел за столиком у окна и пил кофе. Самойлов пришёл без опоздания. Адвокат выглядел солидно. Лет пятьдесят, может, немного больше. Серый костюм, спокойное лицо, хорошие ботинки, потёртый кожаный портфель. Профессионал, который половину жизни провёл в судах и кабинетах следователя.

Мы пожали руки. Ладонь Виктора Андреевича была влажной и холодной. Он сел напротив.

— Максим говорил о вас. Чем могу быть вам полезен?

Он начал объяснять. Говорил грамотно. Видно было, что мужик действительно знает уголовку. Но тем не менее уже через пять минут меня начало раздражать другое. Самойлов всё время рассказывал, что делает следствие. Следователь допросил, следователь приобщил, следователь назначил, следователь получил показания, следователь установил…

— Виктор Андреевич. — Наконец перебил я его.

— Молодой человек, уголовный процесс — не драка во дворе. Здесь результат не всегда выглядит как бурная деятельность.

— Вот именно поэтому я и спрашиваю про результат, — сказал я. — Давайте без общих слов. Макс сидит сколько? Полгода?

— Хорошо. А теперь объясните мне одну вещь. В деле есть протокол общего собрания пайщиков?

— Тот самый, по которому Макса фактически отодвинули от управления кооперативом?

— Мне плевать, как там сформулировано. Подписи пайщиков под протоколом есть?

— Насколько мне известно, оснований для назначения почерковедческой экспертизы следователь не усматривает.

Я несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, издевается он или действительно собирается отвечать мне словами следователя.

— Я не спрашивал, что усматривает следователь. Вы ходатайство заявляли?

— Сергей, для назначения экспертизы нужны основания.

— А какие вам ещё нужны основания? — Я подался вперёд. — Макс наверняка говорил вам, что собрание было проведено с нарушениями. Да одного факта того, что я в нём не участвовал, достаточно! Я не видел документ, но если моя подпись стоит, то это подделка. После этого собрания он лишается возможности нормально распоряжаться собственным кооперативом, а человек, получивший полномочия, начинает действовать ему во вред. И вы даже не пытаетесь проверить документ, на котором всё это держится?

— Конечно упрощаю. Я вообще человек простой. Поэтому объясните мне тупому солдафону, что тут не так.

Он отвёл глаза. Вот это мне уже совсем не понравилось.

— Ладно. Дальше. Вы настаивали на допросе всех пайщиков кооператива? Как проводилось собрание, кто участвовал, кто подписывал? Нет!

— Только не надо опять про «насколько известно». Следователь пытался установить, где я нахожусь?

— В материалах есть сведения, что ваше местонахождение установить не удалось.

— Я военнослужащий. Не бомж без документов и не беглый уголовник. Но следствие почему-то не сумело меня найти.

— У защиты нет возможностей следственных органов.

— Зато телефон у вас есть, и есть право писать адвокатские запросы. Военкомат тоже существует. Вам стоило только обратиться туда, и меня тут же нашли бы. А вы даже не попробовали. Да ладно я, Анна Ивановна, такой же пайщик как я, была в городе все эти полгода, и даже из дома почти не выходила!

Самойлов сжал губы. Я откинулся на спинку стула. Голос повышать не стал. Незачем. Чем дольше мы разговаривали, тем сильнее я понимал, что дело здесь не в профессиональной тупости.

— Хорошо. Ещё проще. Макс говорил вам о том, что не знал о действиях своего поверенного? Говорил, что бухгалтер, на которого он выписал доверенность, действовал против его воли? Да чего там, действовал ему во вред! Это прямое основание оспорить решение, подписанное поверенным. Вы должны это знать лучше меня.

— Да хоть дело о разводе. Мне какая разница? Вы представляете интересы Макса или присутствуете рядом, пока его раздевают?

— С удовольствием. Как только вы начнёте отвечать на мои вопросы. — Он хотел что-то сказать, но я не дал. — Почему не ставится вопрос о действительности протокола? Почему не проверяются подписи? Почему не выясняется, кого и как уведомляли о собрании? Почему не опрашиваются пайщики? Почему никто не ищет меня, хотя моя фамилия там фигурирует? Почему не оспариваются действия человека, который получил полномочия и использовал их явно не в интересах Макса? Вы вообще хоть одно ходатайство по этому поводу заявили?

Он взял чашку, но кофе не отпил. Рука у него слегка дрожала. И тут до меня наконец дошло. Он не ленивый и не дурак. Он боится. Я перестал давить и просто посмотрел на него. Самойлов выдержал мой взгляд секунд пять, потом отвернулся к окну.

Он резко закрыл портфель, хотя доставать из него так ничего и не успел.

— Пока нет. Я хочу понять, почему человек, которому Макс доверил свою защиту, делает всё, кроме защиты.

— Послушайте, — заговорил он тише. — Вы очень давно отсутствовали в городе. Здесь многое изменилось.

Он бросил быстрый взгляд на соседний столик. Там сидели две женщины с пирожными и какой-то мужик с газетой. Никому до нас дела не было. Самойлов наклонился ко мне.

Он ещё раз посмотрел по сторонам и почти беззвучно произнёс:

— Господи… Найдите другого адвоката. Желательно вообще не здесь.

— Москва. Ленинград. Куйбышев. Откуда угодно. Главное, чтобы человек не был связан с местной коллегией, судами, прокуратурой и милицией. И чтобы приехал сюда специально по этому делу.

Вот теперь всё становилось гораздо интереснее.

— Не скажу! Всё что я для вас могу сейчас сделать, это выиграть время, до того, как дело передадут в суд. Остальное к сожалению не в моей власти.

Я видел, что дальше давить на него бесполезно. Мужик и так только что пересилил себя. Я видел, с каким трудом ему давались эти слова.

Он посмотрел прямо мне в глаза, которые всё сказали за него.

Я тоже встал. Самойлов сунул портфель под мышку, сделал два шага к выходу, потом неожиданно остановился и вернулся. Наклонился так близко, что я почувствовал его дыхание.

— И ещё одно. Не ищите просто хорошего уголовного адвоката.

— Такого, который понимает хозяйственные дела. Кооперативы, имущество, решения собраний. Здесь уголовное дело только половина проблемы.

Мы вышли из кафе почти одновременно. Самойлов первым толкнул тяжёлую дверь, придержал её для меня и, оказавшись на улице, сразу поднял воротник пальто. День был серый, сырой, с мелкой крупой снега, которая тут же таяла на асфальте.

Мы прошли несколько шагов вдоль тротуара. Моя «семёрка» стояла метров через сто пятьдесят, возле гастронома. Самойлов же собирался дойти до светофора и перейти на другую сторону дороги, где был расположен его кабинет. Каждый из нас думал о чём-то своем, мы даже не смотрели больше на друг друга.

Я заметил машину случайно. Белая «копейка» очень медленно выползла из-за угла, слишком близко прижимаясь к тротуару. Грязная, обычная, таких по городу, наверное, тысячи. Но на переднем бампере не было номера. Глаз зацепился за пустое место автоматически. Потом я увидел человека на заднем сиденье. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел на нас. Всё произошло за секунду.

Я ударил Самойлова плечом и сам рванул в сторону подъезда. Хлопнул выстрел. Потом второй. Стекло витрины за спиной лопнуло с сухим треском. Кто-то на улице закричал. Самойлов рухнул на землю. Я же уже был за каменным выступом подъезда, когда услышал ещё два выстрела. Обе пули с глухим стуком врезались в камень.

«Копейка» дёрнулась вперёд. Я машинально сунул руку под куртку и коснулся рукояти ТТ. Я мог его выхватить. Мог попробовать ответить огнём. Расстояние небольшое. Но вокруг были люди. Машина уходит. Стрелять по движущейся машине посреди улицы — значит подарить им всё, чего они только могут хотеть.Повод схватить меня с поличным и засунуть в соседнюю с Максом камеру.

Оружие я не достал. Вместо этого выглянул из-за угла. Белая «копейка» уже набирала скорость. На заднем стекле грязь, левый фонарь треснут, номера нет и сзади. В машине двое, водитель впереди, стрелок сзади. Больше я ничего рассмотреть не успел. Она ушла за перекрёсток.

Я повернулся к Самойлову. Он лежал возле стены, прижимая ладонь к боку. Между пальцами быстро расползалось тёмное пятно.

Он посмотрел на меня совершенно ошалевшими глазами.

Я присел рядом ровно на секунду. Ранение, судя по всему, не мгновенно смертельное. Он был в сознании, дышал нормально. На крики уже выбегали люди из кафе, из гастронома, кто-то высунулся из окна второго этажа. Сейчас здесь через несколько минут будут милиция и «скорая». А мне оставаться нельзя. Потому что первый вопрос будет очень простой: кто я такой. Второй — почему стреляли именно в нас. Третий — откуда у меня под курткой ТТ. И дальше разговор станет гораздо интереснее.

— Помогите ему! — крикнул я выбежавшему из кафе мужику. — «Скорую» вызывайте!

Совет был разумный. Я осторожно высвободил рукав и пошёл. Не побежал. Бегущий человек после стрельбы запоминается гораздо лучше, чем ещё один прохожий, который торопливо уходит от опасного места. Через полминуты свернул во двор, прошёл насквозь между домами, потом ещё раз сменил направление. К своей машине сразу не пошёл. Сделал круг вокруг квартала, несколько раз посмотрел, нет ли хвоста, и только потом вышел к «семёрке», с другой стороны. Сел. Захлопнул дверь. И секунд десять просто сидел, держа руки на руле.

Внутри было удивительно спокойно. Вот и всё. До этого ещё можно было делать вид, что происходит какое-то мутное хозяйственное дело. Что у нас просто решили отжать кооператив. Что кто-то купил милицию, запугал адвоката, подделал бумаги. Теперь по мне стреляли. Не угрожали. Не намекали. Стреляли.

Причём средь бела дня, в центре города. Я медленно выдохнул. Значит, ставки оказались выше, чем я думал. И что особенно приятно — начал не я. Я завёл двигатель.

Первый звонок я сделал не с квартиры и не с автомата рядом с кафе. Уехал в другой район, бросил машину во дворе и нашёл междугородний переговорный пункт.

Казань заказал через телефонистку. Равиля пришлось ждать минут пятнадцать. Наконец в трубке щёлкнуло.

— Очень хороший. Не местный. Лучше ваш, казанский. Чтобы уголовку знал и в хозяйственных делах понимал. Кооперативы, имущество, доверенности, собрания пайщиков.

— Расскажу при встрече. Найди человека, которого не напугают звонком из областной милиции.

Я посмотрел через стекло кабинки на женщину у кассы.

Вот за это я Равиля и ценил. Никаких двадцати вопросов подряд.

— Чем быстрее, тем лучше. И возьми с собой ребят.

— Тех, кому доверяешь. Но скажем так, футбольная команда соперников насчитывает человек десять-пятнадцать. Хотя возможно у них есть и второй состав.

— Равиль — Я укоризненно покачал головой, хоть он и не мог меня видеть — Ничего по телефону.

— Понял. — На том конце что-то загремело. — Серый, мы сегодня выедем.

— В сам город не заезжайте. Рядом есть садовое товарищество, там и встретимся. Запиши адрес.

— Тогда хотя бы живым останься до нашего приезда.

Связь оборвалась. Из стеклянной кабинки я вышел уже с немного другим ощущением. Равиль — это не просто несколько крепких мужиков. Это свои люди. Люди, которым не нужно объяснять каждую мелочь и которые не разбегутся после первого выстрела или звонка из милиции. Но и этого было мало.

Адрес Морозова я помнил, телефон тоже. Когда-то мы с ним договорились, что, если кому-нибудь из нас действительно понадобится помощь, второй приедет без вопросов. С тех пор прошло несколько лет и многое изменилось, но Морозов был мне должен.

Длинные гудки. Никто не отвечал. Меня попробовали соединить снова.То же самое. Третий раз звонить я не стал. Морозов мог быть на службе. Мог уехать. Мог сменить квартиру. Мог вообще находиться неизвестно где — с его работой это было вполне нормально. Но адрес у меня был.

Я нашёл ближайшее отделение связи. Передо мной в очереди старушка отправляла посылку, потом мужчина долго заполнял какой-то бланк. Когда подошла моя очередь, девушка за окошком протянула телеграфный бланк.

Я взял ручку. Долго думать не пришлось. Написал всего четыре слова.

Ни фамилий, ни объяснений. Внизу — только имя отправителя. Сергей. Морозову этого хватит. Я отдал бланк девушке.

Она подсчитала слова, назвала сумму. Я заплатил. Вышел на улицу и остановился возле машины. В городе уже начинало темнеть. Где-то далеко завыла сирена. Возможно, сейчас «скорая» везла Самойлова в больницу, а милиция опрашивала людей возле кафе. Хотя нет, слишком много времени прошло, наверняка адвокат уже в операционной, а вот следственно-оперативная группа ещё работает. Интересно, что скажет Виктор Андреевич? Что мы просто разговаривали? Что он меня не знает? Или после пули в бок страх перед теми людьми станет меньше страха перед смертью?

От момента, когда Самойлов согласился встретиться со мной, до белой «копейки» возле кафе прошло меньше двух часов. Случайностью здесь даже не пахло. Кто-то следил либо за мной, либо за адвокатом. Скорее всего «пасли» именно его. Эти твари были уверены, что я с ним встречусь.

Глава 10

Я захлопнул дверь «семёрки», но двигатель заводить не стал. В голове уже крутилась следующее имя. Лена.

До сегодняшнего дня я собирался сначала разобраться с бумагами, найти людей, поговорить с бывшими работниками кооператива, а уже потом идти к ней. Теперь порядок менялся. После того, как кто-то средь бела дня открыл стрельбу возле кафе, изображать из себя следователя-любителя и неспешно собирать сведения стало глупо. Да и наверняка люди Кравцова, сейчас легли на дно, да и от меня активных действий не ждут, думая, что я, опасаясь за свою жизнь тоже смоюсь в свою берлогу. Наивные, сегодня рядом со мной просвистели всего четыре пули, в Асадобаде мы на такой пустяк даже внимания к концу срока службы почти не обращали. Не попали — и ладно.

Сейчас мне нужен был человек, который знал всё изнутри. И таким человеком была Лена. Когда-то она была не просто бухгалтером или доверенным лицом Макса. Они собирались пожениться. Макс ей верил настолько, насколько вообще умел кому-то верить. Именно поэтому всё случившееся выглядело особенно мерзко. По тем обрывкам, которые я уже успел собрать, выходило, что именно через Лену были проведены документы, после которых Макса сначала отодвинули от кооператива, а потом посадили. У меня оставался её старый адрес. Если она всё ещё живет там, сегодня я с не встречусь.

Я доехал до нужного района, оставил машину в стороне и минут двадцать просто ходил вокруг. Пятиэтажка, серый фасад, двор, заставленный «Жигулями» и «Москвичами», детская площадка, на которой из-под снега торчали только верхушки металлических грибков. В окнах уже загорался свет. Я устроился так, чтобы видеть Ленкин подъезд, и стал ждать. Время тянулось медленно.

Лена появилась около семи. Я узнал её сразу. Она изменилась, конечно. Волосы стали короче, одета гораздо лучше, чем раньше: хорошее пальто, сапоги, дорогая сумка. Но походка осталась прежней. Чуть торопливая, будто она постоянно боялась куда-нибудь опоздать.

Лена вышла из такси возле бетонного блока, который преграждал проезд во двор и пошла к дому. Я двинулся следом, пока не приближаясь.Просто смотрел. Она ни разу не оглянулась. Шла одна.

Лена миновала двор, свернула между гаражами и вышла на плохо освещённую дорожку, которая сокращала путь по газону. Вот там я её и догнал.

Она обернулась. Несколько секунд смотрела на меня, не узнавая. Потом глаза расширились.

Я подошёл ближе. Она побледнела. Испуг явственно читался на её лице.

Она посмотрела по сторонам, словно ища кого ни будь, кто сможет прийти к ней на помощь. Я расстегнул куртку и показал рукоять ТТ. Совсем немного. Этого хватило. Лена замерла.

— Не кричи, — сказал я. — И не делай глупостей.

Она не сопротивлялась. Вообще. Это удивило меня сильнее всего. Я ожидал крика, попытки вырваться, хотя бы вопросов. Вместо этого Лена послушно пошла рядом. Даже когда увидела машину и поняла, что я собираюсь её увезти, только всхлипнула.

Она села на переднее сиденье. Я обошёл машину, устроился за рулём и поехал. Минут пять мы молчали. Потом Лена спросила:

Она закрыла глаза. Больше не спрашивала. Я выехал в промзону и свернул на старую дорогу, проехал ещё несколько километров и остановился возле пустыря. Летом здесь, наверное, сваливали строительный мусор. Сейчас вокруг лежал грязный снег, торчали голые кусты, а до ближайших домов было далеко. Я заглушил двигатель. Лена сидела неподвижно.

Она послушалась. Мы отошли от машины метров на десять.

Лена молчала. Я достал ТТ. Не направил на неё, просто держал возле бедра. Этого оказалось достаточно.

Лена вдруг заплакала. Не красиво, как в кино, а сразу, тяжело, с перекошенным лицом.

Я его помнил. Щуплый пацан, который когда-то крутился возле Макса и постоянно просил дать покататься на машине.

— Глупость… драка, потом ещё что-то добавили. Я уже сама не знаю. Дали срок.

— Я не знаю. Мне никто не говорил сумму. — Она судорожно вдохнула. — Кравцов пришёл ко мне домой. Просто вечером. Сел на кухне, как хозяин. Я вообще сначала не понимала, откуда он знает про Сашку. А потом он всё рассказал.

— Сказал, что долг уже не денежный. Что брат теперь должен людям, которые деньги не берут. И что если я сделаю всё, что от меня требуют, вопрос закроют.

— Сказал… — Голос у неё сорвался. — Что переведут в… в эту касту. Навсегда. Или вообще найдут в бараке мёртвым.

Она снова заплакала. Я поморщился. Вот теперь многое становилось понятнее.

Она посмотрела на меня так, будто я ударил её.

— Вот именно! Кравцов сразу сказал: если хоть слово Максу, Сашка не доживёт до следующего утра.

— Протоколы. Доверенности. Акты. Некоторые документы переделывали задним числом. Я должна была говорить, что Макс всё знал. Что решения принимались с его согласия.

— К моей бабушке документы подписывать ты ходила?

— Да. Иногда ходила, иногда подписи подделывали.

— Правда не знаю! Мне приносили уже готовое. Иногда Кравцов, иногда другие люди.

— Нет! — Она вскинула голову. — Серёжа, я тебе сейчас всё говорю! Мне уже всё равно!

Лена закрыла лицо руками. Я понял ответ и без слов.

— Что Макс выводил деньги. Что оформлял сделки через подставных людей. Что часть документов велел уничтожить. Что брал деньги по фиктивным договорам у клиентов.

Она произнесла это так резко, что я даже вздрогнул от неожиданности.

Некоторое время слышно было только её плач. Потом она сказала:

Она посмотрела на меня. В её лице было столько отвращения, что вопрос сразу показался лишним.

— Я всё ему позволяю. — Она неожиданно рассмеялась. Тихо, болезненно. — Вообще всё.

— Хочет, чтобы я готовила — готовлю. Хочет, чтобы ехала с ним куда-то — еду. Хочет, чтобы ноги раздвигала…

— Нет, не ладно! — Лена вдруг сорвалась. — Ты хотел знать? Знай! Я делаю всё, что он хочет! Всё! Потому что каждый раз, когда я пытаюсь отказаться, он напоминает про Сашку. Иногда просто говорит: «Как там братец?» И всё. Больше ничего не нужно.

— А потом он идёт в ванную, а я лежу и думаю, что Макс сейчас в камере! Из-за меня! Понимаешь⁈

— Да какая разница⁈ — Она ударила себя ладонью в грудь. — Ты думаешь, я не знаю, кто я теперь⁈

— Предательница! Шлюха! — Она всхлипнула, посмотрела на пистолет в моей руке и вдруг шагнула ко мне. — Убей меня Серёжа!

Я от такого напора даже опешил и отступил на шаг.

Она схватилась за мою руку. Я резко отдёрнул её.

Теперь это была уже настоящая истерика. Лена плакала, задыхалась и повторяла одно и то же:

— Убей меня… пожалуйста… я не могу больше так… убей…

Она опустилась прямо в грязный снег. Я убрал ТТ под куртку.

— Я уже пыталась, — проговорила она сквозь рыдания.

— Вначале из окна выпрыгнуть хотела, но не смогла. Потом таблетки выпила. Много. И испугалась. Сама скорую вызвала. Сказала, что перепутала дозу.

Я несколько секунд молчал. Вот честно, сейчас я попросту не знал, как реагировать. Передо мной сидел на земле не пленный дух, не бандит-отморозок, а молодая девчонка, с размазанной по лицу от слез косметикой. Верить её или нет, вопрос уже не стоял. Я просто смотрел на неё и знал, я её не то что убить, я её и ударить даже не смогу. Там, в Анголе, ради легенды я бил женщину, но она держалась достойно, и я знал, что по-другому нельзя, а тут…

О ком она говорит, не надо было и гадать. Уж точно не про ублюдка Кравцова. По крайней мере мне бы это в лицо она не сказала. На жалость давит, или искренне говорит? В моей голове была каша.

— Я знаю. — Потом добавила — Если он выйдет, я даже к нему не подойду.

Она посмотрела на меня с каким-то отчаянием.

— Я подписывала на него бумаги. Давала показания. Сплю с человеком, который его посадил. — Она судорожно сглотнула. — Что я ему скажу? «Прости, Макс, я тебя любила, поэтому помогла посадить»?

— Ты можешь исправить часть того, что сделала.

Лена мгновенно перестала плакать. Просто замерла.

— Ты хочешь, чтобы я дала показания против Кравцова.

— Для начала — рассказала всё новому адвокату.

Страх вернулся мгновенно. Причём теперь она боялась уже не меня.

— Нет. Ты уйдёшь. А он останется там. — Она ткнула пальцем куда-то в сторону города. — Кравцов узнает за день. За час! Ему позвонят, и всё. Я даже не успею понять, что случилось.

Я не ответил. Как? Да масса способов. Нет, не вытащить его с зоны, а выбраться именно из той ситуации, в которой он оказался, если только Лена мне не врала. Так себе конечно варианты, для порядочного арестанта, но если хочешь жить, и остаться с целой филейной частью, выбирать особо не приходиться. Самый простой способ, пойти и «ломануться на вахту», то есть рассказать всё администрации, а потом перейти в СП, а проще говоря, в секцию правопорядка. Стать «козлом» короче. Жизнь спасена, но статус «фуфлыжника» закрепиться навсегда. На общую зону он больше не вернётся. Будет работать на ментов, дежурить на вышках или шмонать бывших сокамерников. И всё равно до конца срока придётся жил в постоянном страхе, что братва достанет его и там. Если этот вариант исключить, то можно уехать на больничку, «вскрыться» по полной программе, не жалея себя. Так, нанося себе увечья, можно даже весь срок просидеть, если у тебя воли хватит. Правда можно выйти инвалидом, в дурку загреметь, или статью за дезорганизацию получить, но зато не в петушатнике жить. Можно к оперу пойти, и явку с повинной написать, навесив на себя новое уголовное дело. Тогда тебя закроют в ШИЗО или БУР, а потом в СИЗО вывезут… Способов достаточно. Но Сашка, если всё правда, предпочел, чтобы по его долгам сестра платила, а такого урода не жалка и в гарем отправить. Хотя она ему сестра, ей мои рассуждения и выводы не понять…

— Будешь дальше выполнять всё, что он скажет?

Лена долго молчала, потом кивнула. Мне очень хотелось встряхнуть её. Сказать, что она дура, что нельзя так жить, что Макс сидит из-за её страха, что брат, возможно, вообще уже давно никому ничего не должен. Но я остановился. Потому что она это и без меня знала. Если она конечно не актриса, достойная Оскара за лучшую женскую роль. Её рассказ звучал слишком правдоподобно, и самое главное, его легко можно проверить. Тот же Макс сейчас внутри системы, а тюремная почта работает исправно, даже иногда лучше официальной. Такие вещи не придумывают на ходу. Особенно человек, который несколько минут назад просил его пристрелить.

— Нет, но последние два дня он какой-то злой. Несколько раз куда-то ездил ночью. Сегодня звонил мне на работу и спрашивал, во сколько я вернусь. Он со мной вообще про свои дела не говорит, ничего не рассказывает.

Я задумчиво кивнул. Значит не доверяет своей подстилки Кравцов. И правильно делает, между прочим. Макс вот доверился….

— Меня и его сегодня пытались убить. Стреляли в нас. А это значит Лена, что твой Витёк перешёл красную черту. Гулять ему по земле осталось не долго… — Я встряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями, а потом дернул Лену за воротник — Встань.

Лена поднялась. Колени на чулках промокли насквозь, мокрое пальто было в грязных разводах.

— Потому что убивать тебя мне пока не за что, а пригодиться ты ещё можешь. Теперь ты будешь сообщать мне, о всех движениях твоего трахаря. Будешь стучать, проще говоря. Заметь, я не прошу тебя дать официальные показания. Пока. Делай что я скажу, и тогда, может бы у тебя и у твоего брата жизнь ещё наладиться. Но запомни, я каждое твоё слово проверю! Всю твою историю. И если ты соврала, или соврёшь потом, и тебя и твоего братца уголовника, я из-под земли достану. Ты знаешь кто я и где служил, мне человека убить, как тебе высморкаться. Неприятно, но ничего страшного. Я даже не помню уже, сколько я вообще человек убил. Надеюсь ты меня поняла.

Она побледнела. Я специально сказал жестоко. Иногда жалость только мешает. Мы пошли к машине. У самой двери Лена остановилась.

— Если сможешь… — Она долго не могла договорить. — Макса вытащи.

Я ничего не ответил. Лена села в машину и отвернулась к окну. Обратно мы ехали молча. Высадил я Лену не возле самого дома, а там же, где она вышла из такси. Она вышла, захлопнула дверь и быстро пошла через двор. Я подождал, пока её фигура не исчезнет между домами, и только после этого тронулся.

На душе было погано. Вроде узнал много полезного, получил человека прямо под боком у Кравцова, а радости никакой. Впрочем, жалеть Ленку, если она не врала конечно, времени у меня не было.

На дачу я приехал уже в полной темноте. Пёс встретил меня возле калитки коротким ворчанием, потом узнал и завилял хвостом. Я отстегнул цепь, выпустил его побегать по участку и первым делом обошёл дом. Следов чужих не заметил. Всё было спокойно.

Не смотря на позднее время, я затопил печь в доме. Одному мне и бытовки хватало, но ночью должен был приехать Равиль. Сколько именно людей он возьмёт с собой, я не спрашивал, но в бытовке мы явно все не поместимся.

Пока первая партия дров прогорала в котле, я вернулся в своё временное убежище, снял куртку, положил ТТ рядом на стол и налил себе чаю. Спать не хотелось. Слишком много всего произошло за один день.

Самойлов лежит в больнице. Новый адвокат ещё только едет. Макс в СИЗО. Лена живёт с Кравцовым и теперь, если не передумает от страха, будет моими глазами в его доме. Где-то наверху всего этого сидит Хайдар, а за его спиной маячит начальник областного УВД.

Хорошая компания собралась. Я усмехнулся и отпил горячего чая. Зря они сегодня стрелять начали. До этого у нас ещё оставалась возможность разобраться по закону. Бумаги, суд, адвокаты, экспертизы. Теперь разберёмся по-другому.

Около полуночи пёс вдруг поднял голову и тихо зарычал. Через несколько секунд со стороны дороги донёсся далёкий шум двигателя. Я посмотрел на часы, накинул куртку и взял со стола ТТ. Похоже, Равиль приехал.

Глава 11

Я вышел из бытовки и прикрыл за собой дверь. Пёс уже стоял возле калитки, вытянув шею в сторону дороги. Не лаял, только глухо ворчал. Хорошая собака. Сначала разберётся, потом шум поднимать будет. Я взял паса за ошейник, и отвел в вольер, закрыв решетчатую дверь. Оно мне надо, что бы он моих гостей на вкус проверял?

Пес меня как будто понял, и взглянув ещё раз в сторону забора, зевнул и лег на доски настила. Мол я свою работу сделал, а дальше сам разбирайся. Умный, я же говорю.

Через минуту между деревьями мелькнули фары. Потом показалась одна машина, следом вторая. Обе иномарки — BMW пятой серии. По этому времени офигеть какие дорогие. Машины были темно синие, ухоженные настолько, что на нашей дачной дороге смотрелись почти нелепо. Первая остановилась возле ворот. Из неё вышел Равиль.

Я открыл калитку. Через несколько секунд мы уже обнимались. Без слов, крепко, по-настоящему, как братья.

Он отстранился, взял меня за плечи и оглядел с головы до ног.

— Не ел, не спал, тебя дождаться не мог. Волновался.

Я рассмеялся. А тем временем из машин начали выходить остальные. Всего Равиль привёз шестерых. Двоих я помнил ещё по Казани. Одного звали Тимур, имя второго не сразу вспомнилось. Остальных четверых видел впервые. Но кто они такие, объяснять мне было не нужно. Не шпана. Мужики от двадцати пяти до тридцати с небольшим, крепкие, собранные. Никто не глазел по сторонам, не задавал вопросов и не изображал крутых. Пока мы с Равилем здоровались, двое остались возле машин, остальные молча начали вытаскивать вещи.

— А сколько тебе надо? Роту? Ты сказал, что там их футбольная команда, нас вместе с тобой теперь восемь, не хватит?

Равиль повернулся к парням и представил меня:

— Это Серёга, кто не знает. Мой брат. Слушать его как меня.

Парни кивнули. Без вопросов. Вот это мне понравилось. Потом открыли багажник, и я увидел содержимое одной из сумок. Пистолеты. Магазины. Коробки с патронами. А сверху лежал короткий автомат. АКСУ. Я посмотрел на Равиля. Тот отмахнулся.

— А тебе и не надо спрашивать, у тебя все вопросы на морде написаны.

Больше эту тему мы пока не поднимали. Чем Равиль теперь занимался в Казани, было и так примерно понятно. По крайней мере, ясно одно — явно нетолько кооперативной торговлей. Две дорогие машины, вооружённые люди, дисциплина и короткий автомат просто так возле человека не появляются. Но мне сейчас было плевать. Я попросил его приехать — он приехал. Не через неделю, не завтра вечером, а сразу. Бросил всё, собрал шестерых бойцов, оружие, сел в машину и проехал несколько сотен километров, рискуя нарваться на досмотр милиции и получить кучу проблем. Вот это для меня было важнее всего остального.

Машины загнали во двор. Вот только чем дольше я на них смотрел, тем меньше они мне нравились. Слишком заметные, и номера не местные. На таких хорошо ездить по Казани, показывая, что ты человек серьёзный. А следить за кем-то возле базы кооператива или торчать полдня во дворе Хайдара — худший вариант не придумать.

Я ничего пока не сказал. Сначала разместили людей. Дом уже успел немного прогреться. Мебели почти не было, кроватей тоже, но никого это не волновало. Парни оценили обстановку, вернулись к машинам и через несколько минут шесть спальных мешков уже были раскатаны по полу, который они предварительно накрыли куском полиэтилена.

— Пока так парни, удобства во дворе, из еды только консервы.

Честно говоря, мне было немного не удобно смотреть на то, как мои гости устраиваются на бетонной стяжке, но ничего другого я им предложить пока не мог.

— Могу ещё ковёр предложить, в бытовке на стене висит.

Равиль распределил дежурство, велел оружие держать рядом и через несколько минут всё уже было организовано так, словно люди приехали сюда не впервые. Ну а мы с ним ушли в бытовку. Я поставил чайник, подкинул дров в буржуйку и рассказал всё.

Про Макса, кооператив, документы, Кравцова, Хайдара, начальника областного УВД. Про людей у больницы. Про адвоката Самойлова и стрельбу возле кафе. Про Лену и её брата. Про то, что она живёт с Кравцовым и теперь, возможно, сможет передавать мне информацию. Равиль слушал, почти не перебивая. Когда я закончил, он спросил:

— Историю с братом проверю. Максу передам. Если пацан действительно сидит и действительно проигрался, там быстро узнают.

— А в то, что она про Кравцова информацию сливать будет?

— Ты знаешь… — Я задумался — Верю. Будет сливать. Если не сломается конечно и чего ни будь не учудит. С башкой у неё явно не всё в порядке.

— Она полгода делает всё, что ей говорят. Ты её напугал ещё сильнее и думаешь, теперь она твоя?

— Вот и правильно. Использовать можно. Верить нельзя. Что завтра будем делать?

Я кивнул, соглашаясь с другом и подвинул кружку в сторону.

— Да, с Леной понятно, теперь насчёт завтра. Один я больше ничего не успеваю. Даже если разорвусь. А главное — мне самому слишком часто светиться нельзя. В городе меня знают. Не все, конечно, но достаточно людей. На кооперативной базе точно узнают. В милиции фамилия уже наверняка всплыла. Люди Кравцова теперь тоже знают, как я выгляжу.

— По одному или по двое. В зависимости от задачи. Мне нужна полная картина по всем, кто замешан в деле.

— Кравцов. Хайдар. Генерал. Бухгалтеры и юристы, через которых гоняли бумаги. Люди, которые сейчас работают на базе. Если выясним ещё фамилии — добавим. За каждым надо посмотреть.

— Где живёт. Где бывает. Во сколько выходит из дома. Куда ездит. С кем встречается. Какая машина. Семья. Есть ли постоянная охрана. Где обедает. Где проводит вечера. Кто приезжает к нему домой. Обычный ежедневный график.

— Мы ни хрена не знаем брат. Я за два дня выяснил что мог, но этого мало. — Я загнул палец. — То, что я перечислил нужно знать обязательно и отдельно база кооператива. Там надо посидеть весь день. Посчитать машины, людей, кто заезжает, кто выезжает. Сколько там бойцов и вообще есть ли они постоянно. Где охрана сидит. Когда меняются. Кто из работников старых остался.

— Я серьёзно. На этих иномарках можно только сообщить всему городу: приехали чужие и что-то ищут.

— У меня есть «семёрка». Забирайте её. А завтра… нужно купить ещё одну или две машины. Старые, недорогие, обычные. Чтобы на них никто внимания не обращал. «Жигули» или «Москвичи». Что подвернётся. Главное — неприметное, на местных номерах. Оформим по доверенности на твоих парней.

— Мой человек утром будет в городе, он уже выехал — Равиль усмехнулся — Дядька с понятиями, лишних вопросов задавать не будет, да и за хорошие деньги готов любого порвать, но везти его с собой я не стал. Сам видел, почему. Лишнего ему знать тоже не надо.

— Ну это понятно — Я кивнул — С таким-то арсеналом в багажниках. Я кстати тоже не пустой, кое-что иметься. Потом покажу. Так вот, насчёт адвоката. Его надо встретить сразу. И никуда одного не отпускать.

— После того, что случилось с этим Самойловым, да.

— Именно. Один или двое постоянно рядом. Не в кабинете у следователя, конечно, но привезти, отвезти, дождаться, присмотреть, подстраховать. Чтобы никто не решил повторить сегодняшнее.

— Понял, я сам этим займусь, пока братва будет работать.

— Отлично. Тебя тоже тут никто не знает. — Согласился я с предложением друга — Первым делом адвокат должен попасть к Максу.

— Да. Нужна нормальная встреча с ним. Не передача через кого-то, не записка. Пусть узнает всю картину от самого Макса. Это будет сложно. Соглашение от имени Макса мы подпишем, деньги адвокату заплатим и ордер скорее всего он уже везёт с собой, но нужно получить ещё разрешение следователя на допуск его в качестве защитника и допуск в СИЗО. Если следователь заряженный, он может неделями тянуть время.

— Валиуллин адвокат опытный, и бабок берет много — Отмахнулся Равиль — Пусть отрабатывает. Задачу поставим, а дальше его проблемы.

— Ну будем надеяться, что он своих денег стоит — Согласился я — У нас пока другого выхода нет. И кстати скажи мне потом, сколько я тебе за это всё должен.

— Ты что, обидеть меня хочешь? — Надулся Равиль — Ничего ты мне не должен брат, ты бы сам для меня последнее отдал, а у меня деньги есть, и во многом благодаря тебе и твоему совету. Я про деньги на машины просто потому спросил, что много с собой не брал. И я помню своё обещание, у тебя есть доля в моём бизнесе. Как разгребём тут всё, поедем в Казань и официально оформим.

— Неужели ЦНТТМ стрельнул? — Удивился я — Получилось?

— Всё получилось брат, всё как ты сказал — Улыбнулся Равиль — Я хорошо поднялся. В Германию съездил, машины сейчас гоняю оттуда и с Владика, технику вожу, партнёры там у меня появились. Только попробуй это всё довези до Казани, чтобы по дороге не отжали, да и там, любителей халявы хватает…

Равиль враз погрустнел, но потом снова улыбнулся

— Так что пришлось пацанов набирать, чтобы сопровождали и охраняли. Хотел вот честно, по закону жить, но не получается пока. Разная шушера повылазила, которая только силу понимает, так что или своей бригаде плати, или «крыши». Такие дела брат… Вот эти пацаны, что со мной приехали, как раз из «экспедиторов», все что были свободны. Остальные в рейсах или на объектах. Извини что мало привёз.

— Нормально всё братка, главное, что ты сам приехал — Прервал я оправдания друга — Потом мне всё подробно расскажешь, а пока давай продолжим. На чём я там остановился? Да, адвокат. Короче после того как он официально вступит в дело, нужно сразу начинать бумажную работу.

— Жалобы. Ходатайства. Запросы. Требование экспертизы моей подписи. Заявление о подделке документов от меня и от моей бабушки. Запрос оригиналов документов по продаже пая. Доверенности. Протоколы. Движение денег. Кто подписывал. Кто заверял. Кто принимал решение. Жалобы на давление, со стороны следствия от Макса. Всё официально и сразу по нескольким адресам. Следователю и в прокуратуру.

— Именно. Сейчас они чувствуют себя спокойно, потому что Макс сидит, адвокат запуган, а я неизвестно где. Надо сделать так, чтобы уже завтра у них на стол начали ложиться бумаги.

— Не количеством будем брать. Нужны правильно составленные. Чтобы на каждую потом пришлось отвечать.

— Надо узнать, в каком он состоянии. Если может говорить — поговорить. Узнать, что произошло после стрельбы. Что он сказал милиции. Кого видел. Описал ли машину. Сказал ли, что был со мной.

— Не знаю, но могут. И если ищут, то скоро найдут эту дачу, поэтому тут я ночую последний день. Пока всё не выясним, лучше мне не светиться. Я пока поживу на съёмной квартире, адрес будешь знать только ты. Вы кстати свои стволы спрячьте как следует, не думаю конечно, что дойдет до обыска, но на всякий случай.

— Надо аккуратно выяснить, ищут ли меня официально. Есть ли ориентировка. Интересовались ли моей дачей, бабушкиной и родительской квартирой. Может, уже спрашивали в военкомате.

— Это сложнее. С Самойловым ладно, с ним может встретиться наш новый адвокат, это не вызовет вопросов. Просто новый защитник придёт узнать у старого нюансы дела, а вот остальное…

— Только без покупки милиционера в первом попавшемся отделении.

— Спасибо, Серый. А я как раз собирался с пачкой денег к дежурному УВД идти.

— Значит, на завтра: двое на кооперативную базу. По одному на Кравцова и Хайдара. Остальные — адвокат, больница и машины.

— Примерно так. Только не жёстко привязывайтесь к объектам наблюдения, меняй людей. Возможно если кто-то из объектов поедет куда-то в интересное место, нужен будет кто-то на подхват.

Мобильных телефонов у нас, разумеется, не было, а бегать каждые два часа к автомату — тоже удовольствие. Равиль задумался.

— Догадливый — Хмыкнул Равиль — Есть. А как ещё связь между водителями автовозов и сопровождением ещё держать? У меня в каждой тачке есть рации.

Мы помолчали. Теперь всё выглядело гораздо яснее. До приезда Равиля я действительно пытался делать всё сам. Больница, адвокат, Лена, Петрович, военкомат, СИЗО, документы, наблюдение. Так можно бегать ещё месяц и в итоге знать понемногу обо всём, но ничего толком. Теперь людей хватало. Мне не нужно было завтра самому торчать возле базы, потом нестись к больнице, потом искать Хайдара. Этим займутся другие. Причём люди, которых здесь никто не знает. А я смогу заняться тем, что действительно требует моего присутствия.

— Ладно, выясним мы всё, а потом? — Равиль прервал мои размышления — Что делать будем?

— Разведаем и решим. Если бы не крыша генеральская, всё было бы куда как проще. Возможно, придётся действовать жёстко. Они меня убить хотели брат, Макса на посадить хотят, отобрали у нас всё, а я такое спускать никому не буду. Да и с этим генералом у меня старые счёты. В городе его не достать, но я знаю место, куда он выбирается по выходным. Там людей нет, почти дикая природа, а на природе всякое может случиться. Лодка перевернётся, случайный выстрел на охоте, пожар в лесной заимке… Короче я думаю, но пока, только наблюдение.

— Хорошо — Кивнул Равиль. — Тут я с тобой согласен, но, если до дела дойдёт, шесть человек тебе всё равно будет мало.

— На первое время хватит. Мы с тобой ещё шестерых стоим, да и твои парни судя по всему тертые. И Равиль.

— Пока никого больше не тащи. Здесь не Казань. Чем больше чужих рож, тем быстрее город загудит.

— Ну а насчёт подкрепления… — Я подумал и решил пока не говорить другу про Морозова — Возможно оно у нас будет, и, если всё срастётся, оно будет такое, что дополнительные люди нам не понадобятся.

Мы легли, и я выключил свет. Теперь мне впервые за последние дни стало немного спокойнее. И совсем не потому, что рядом лежал мой ТТ, а в доме находились шестеро вооружённых мужиков. Просто завтра мне больше не придётся пытаться находиться сразу в десяти местах. Каждый займётся своим. А когда к вечеру начнут стекаться первые сведения, у меня наконец появится не куча слухов и отдельных фамилий, а нормальная картина. Вот тогда и можно будет решать, куда бить дальше.

Сергей наконец на свободе и больше всего хочет одного - жить спокойно. Только страна, в которую он вернулся, уже стала другой. Вокруг дикий капитализм девяностых, передел собственности, вчерашние друзья становятся врагами, а на территории бывшего СССР вспыхивают межэтнические конфликты.

Сергей не ищет приключений и не собирается снова воевать. Вот только в такое время спокойная жизнь - роскошь, которую ещё нужно суметь себе позволить.

Title Info
Genres	sf-history popadantsy-vo-vremeni back-to-ussr
Author	Андрей Панченко
Title	Дикий
Date	2026-08-22 02:58
Language	ru
Document Info
Author	Цокольный этаж
Program used	Elib2Ebook, PureFB2 4.12, FictionBook Editor Release 2.6.7
Date	2026-08-22 03:16
Source URL	https://author.today/work/635428
ID	2C90E7C5-C3B0-42BD-BA40-F08D45454CFA
Version	1.0
Custom Info
donated	false
convert-images	true