Славянин 2. Глава рода

Мы с Бледой возвращались в поселение. Я встречал недвусмысленные усмешки, даже кивки в одобрении. Люди радовались. Особенно яркая, искренняя улыбка была на лице у Воеслава. Получалось, что я сделал свой выбор не в пользу его Мирославы. Да уж… Запутанные отношения.

Ещё одна причина, почему мне необходимо было быть с женщиной: меня просто не понимали, почему я отказал Данае, которая была бы не против не только просто быть со мной, но ещё и сестрой мне быть. А до этого, бывшая проститутка точно была не против близости со мной. Потом все ждали, что Мирослава станет моей. Все — а её муж точил нож.

Если бы не Мирослава, то на поселении извергов было ещё двенадцать женщин. Я мог выбрать любую — и никто бы не воспротивился. Но я словно был женоненавистником. Или даже, побоюсь подумать, какие дурные фантазии могли приходить в головы моим нынешним родичам.

А теперь, видимо, всё стало на свои места. Стоны и вскрики Бледы были слышны и в поселении: «Островок любви» находился близко. Пусть завидуют. А в мужском обществе такие вот победы на любовном фронте ценятся порой чуть ли не наравне с военными подвигами.

— И что ты теперь будешь делать? Я рассказала тебе всё, о чём услышала. Ты в опасности, — крепко сжимая мою руку, явно демонстрируя, что теперь она моя женщина, спрашивала, считай, что жена.

— Тебе необходимо вернуться сейчас к древлятичам и поговорить со своими и твоими родственниками. Я приму их всех, кто захочет перейти ко мне. И важно: я не собираюсь воевать со своим отцом. Но и он не должен препятствовать переходу ко мне людей. И защищать своих родичей буду всем оружием и всеми силами, — говорил я.

— А можно я уже сейчас останусь? Я не хочу уходить от тебя, — говорила Бледа. — А ты спросишь моего отца. Он не будет проти нас с тобой.

Я остановился, прислушался. Вроде бы ближайшие кусты вновь пошевелились. Зверь? А не самый ли опасный и жестокий среди животного мира? Не человек ли. Я стоял и слушал, а Бледа сделала еще несколько шагов вперед.

— Вжух! — услышал я звук приближающейся стрелы.

Я сделал шаг вперёд, чтобы закрыть девушку собой, но Бледа оказалась необычайно стойкой — не скажешь, что маленькая и хрупкая. Она выгнулась так, что…

Стрела пронзила молодое женское тело. Бледа посмотрела на меня опечаленными глазами.

— Вжух! — почти срезу же вторая стрела улетела в опасной близости от моей головы.

Я тут же оттянул Бледу и сам спрялся за поваленным деревом, которое еще не успели обработать для строительства. Теперь стрелок достать не может. Да и кусты зашевелились и оттуда, уже верхом, прочь устремился убийца.

— А я ведь только тебя любила… Я только с тобою хочу… — сказала она, закатила глаза и обмякла.

— Найти этого лучника! Живьём! Шкуру с него сдирать буду! — кричал я. — Это брат мой подослал убийц. Я обвиняю его. Мы идём к моим бывшим родичам! Но прежде — лучника ко мне! — жёстко и решительно отдавал я приказы, держа потерявшую сознание Бледу на руках.

А ведь я не хотел войны. Был шанс решить всё миром. И всё равно пролилась кровь. Но я буду тем, кто крови прольёт больше. Как минимум, — моего брата. Не я начал, но я закончу эту вражду.

Ничто по-настоящему значимое не создаётся так, чтобы на алтарь Великого не были положены человеческие судьбы. Никакое государство не создаётся добрым словом и абсолютным согласием. Но и ни одно разобщённое общество не выдержит натиска организованного государства. Так что через кровь, обман и интриги, но моё государство будет создано.

Выкрикнув необходимые приказы, я тут же разорвал платье на женщине. Она сейчас представлялась мне такой беззащитной, пострадавшей из-за меня. Сущий ангел, женщина которая вот только что была ближе всего, чем иные мои влюбленности, к замужеству. И на тебе! Стрела попала в брюшную полость.

Однако, насколько позволяли мои элементарные медицинские знания, была вероятность, что вошла она неглубоко и, даст Бог, даже не задела серьёзные внутренние органы — где-то чуть ниже печени.

— На стол её положите! Уксус несите! Вырвите шёлковые нитки из обрезов ткани и проденьте их в иголки! — кричал я. — Быстрее! И огонь разводите, грейте ножи.

Хлавудий, не сразу переставший похабно улыбаться и всё ещё заострявший взгляд на обнажённом женском теле непреходящей в себя Бледы, всё-таки подбежал ко мне и помог перенести ее на стол.

Многие мои бойцы ринулись в погоню за стрелком. И пусть я хотел покарать его, самостоятельно настигнуть своего врага, но у меня сейчас задача куда важнее.

Быстро ополоснув руки в уксусе, я продезинфицировал нож и сделал надрез там, куда вошёл наконечник стрелы. И правильно сделал: если бы вырвал стрелу сразу, мог бы разорвать ещё сильнее кишку, которую стрела и без того немного распорола.

Кладу пальцы вокруг древка. Осторожно. Оцениваю угол проникновения стрелы, глубину. Пальцы скользят по коже, нащупывая, куда ушла стрела. Тут важен каждый миллиметр, каждое движение. Если чуть дернуться и может случиться уже непоправимое.

— Глубоко, — шепчу я. — Но не смертельно. Повезло. Наверное. Дай Бог и боги… Дайте все!

Я оторвал кусок льняной ткани от платья Бледы, на миг задумался: а что, если я сейчас смочу обрез, который собираюсь использовать как тампон, уксусом — и обожгу внутренности раненой?

Но решил, что это лучше, чем гарантированно занести в рану инфекцию. Так и сделал, приложил ткань, как только сделал еще один надрез и расширил канал. Хлынувшая было кровь перестала ручьём вытекать из тела женщины.

Я начинаю тянуть стрелу. Медленно. Плавно. Стрела сопротивляется. Кажется, что тело держит её, как в пасти. Но я не останавливаюсь. Тяну, чувствуя, как железо скользит по тканям, как преодолевает сопротивление. И вот — с тихим, влажным звуком — наконечник выходит наружу. Кровь хлещет, но не фонтаном — значит, крупный сосуд не задет.

Другим отрезом ткани я стал вычищать рану. Потом протёр её ещё и тканью, смоченной водой. А затем — прижёг канал ранения раскалённым ножом.

Бледа пришла в сознание — и тут же вновь потеряла его. Но лучше так: иначе она могла умереть не от моего лечения, а от болевого шока, который возник бы от такого вмешательства.

И всё-таки пришлось шить: кишечник поврежден. Порез был маленьким, тонким, но он был. Взяв небольшую паузу, полностью сосредоточившись, отринув лишние эмоции, я принялся зашивать сперва разрыв на кишечнике.

— Гирметичность, — твержу я сам себе под нос.

Вокруг молчание. Все смотрят за тем, что я делаю, стараясь дышать через раз. И даже несколько кур, что были на поселении, казалось, что прониклись ситуацией и не кудахтают, сбежали куда-то. Медленно накладываю два шва, расстояние между ними буквально в миллиметрах. Обрезаю шелковую ткань и понимаю, что скорее всего придется еще раз сюда залазить, чтобы убирать остатки нити. Знать бы еще… А можно ли оставлять нитку?

Потом внимательно смотрю на творение рук своих, осматриваю рану, чтобы лишних ниточек не было, грязи, везде было промыто и протерто. И только после этого начинаю зашивать рану.

Не знаю, насколько правильно я все делал. Но бездействовать точно не мог. Думаю, что после моей операции у Бледы больше шансов выжить, чем если бы я ничего не сделал. Она могла просто истечь кровью и умереть. Есть надежда еще и на то, что люди в этом времени более стойкие.

Я выдохнул и даже не сел — рухнул на бревно возле стола.

— Почему лавки до сих пор не сделаны? — отрешённым, усталым голосом спросил я. — Завтра же порядок наведите! И копать, строить город не прекращать!

Руки начали трястись. Это первая моя подобная операция в жизни. Я был так перегружен, что чуть было не взял вместо вина уксус и не выпил его.

Я жадно глотал неразбавленное вино — кислое, невкусное. Но дрожь в руках постепенно проходила.

— Хлеб заплесневелый дайте! — сказал я, зная, что есть пшеничный хлеб, покрывшийся зеленой плесенью, уже созревшей.

Не знаю, сработает ли это, или так, что мертвому припарка, но лучше сделать. Если начнется жар… Я не смогу помочь ничем.

— Отнесите её аккуратно в лучший дом и постелите шкуры, чтобы ей было мягче. Еды пока не давать, пить тоже. На третий день — жидкую кашу. Рану перевязывать два раза в день. Если начнётся жар или будет сильно сочиться кровь — отправляйте за мной немедленно, — давал я указания.

Мира стояла заплаканная и кивала. Но обращался я не к ней — обращался к её мужу. Он из всех извергов, если не считать ещё и однорукого Щура, показался мне самым адекватным.

Если бы Воеслав был откровенным нехозяином, я бы точно не позволил ему находиться рядом с моим сыном. А так… Но всё равно нужно будет подумать, как эффективно участвовать в воспитании наследника.

Надо же. У меня есть сын. А ещё, судя по всему, у меня есть жена. Дай только Бог, чтобы выжила.

Как-то всё слишком быстро и нелепо происходит в моей жизни. Но, может, так оно и надо. А те, кто будет тянуть кота за причинное место, откладывая вопросы женитьбы и потомства, так и останутся одинокими бобылями.

— Хлавудий, собирай всех воинов. Воеслав, и ты тоже собирайся и возьми пару человек с собой из бывших извергов. На переговорах или на войне с моим отцом все должны видеть, что мы родичи и что среди нас нет извергов. И нет тех, кто их покорил. Мы единый род! — сказал я.

— Так все ратные люди отправились в погоню за стрелком, — оправдывался Хлавудий.

И понимал: на эмоциях отправил почти всех боеспособных общинников ловить одного стрелка. А если бы сейчас была атака на наше поселение? Отличный ход: выманить большую часть воинов и быстро взять пустое селение.

Хорошо, что врагу не пришло это в голову. Сейчас хватило бы двух-трёх десятков опытных бойцов, чтобы уничтожить оставшееся без охраны поселение.

— Мира, расскажи мне всё о своих родичах. Сколько у них силы, сколько за ними пойдёт людей? — потребовал я, начиная облачаться в доспех, забранный мною у крепости Дара, у убитого Бессмертного.

Мирослава охотно рассказывала всё, что нужно, и даже больше. Кто кому обещан в жёны, какие женихи, где у неё ещё близкие родственники, какие связи в общем роду древлятичей.

Нет, это не оппозиция, родичи почти что моей жены и матери моего сына не были активными, да и не принято у склавинов интриговать в своих родах. Почти что не принято. Есть семья главы рода. Если большинству он будет не годен, то ничего не мешает созвать Совет Старейшин и решить, как дальше жить. Мирно, большинством.

Мне рассказывали, а я в это время морально настраивался не на разговор, а на то, что мне придётся воевать со своим отцом. Прислушивался к сознанию и к телу: нет ли внутри существенного протеста. Ещё не хватало, чтобы в бою на меня напал ступор и я стал бороться с эманациями своего реципиента, противящегося происходящему.

Между тем, я не горел желанием воевать. Уж точно — не с теми людьми, для которых я всё-таки ещё родственник. Есть серьезные шансы на то, что я могу стать новым наследником союза родов под названием древлятичам.

Были у меня в мыслях аналогии с созданием Древнего Рима: убил брат Ромул брата Рема. По всему выходило, что мне нужно сделать то же самое.

— Ушёл! Не смогли нагнать стрелка, — соощили мне.

Через два часа, когда я уже собрался не дожидаться отправленных на поимку лучника людей, они вернулись с крайне нежелательным ответом.

— Нам предстоит быстро добраться до поселения моего отца! Смотрите и читайте следы того стрелка. У меня нет сомнений, кто покушался. Так что и стрелка найдём! — сказал я и решил добавить, опираясь на слова Бледы: — стрелка зовут Смел. Его нанял мой брат, чтобы убить меня. И мы идем разбираться с этим. Отказаться быть со мной уже никто не может. Свой выбор вы сделали ранее.

Сказав это, я оглядел людей. Не сомневались. Жаль, что половина отряда все еще в гостях у родственников и никто не вернулся. Но и этих бойцов мне достаточно, чтобы навести большого шороха в любом роду.

— Выходим! — скомандовал я и отряд отправился в сторону главного поселения древлятичей.

Похоже, что моя экспансия начинается. И не я это начал, но мне это возглавлять.

К сожалению, быстро идти всем отрядом не выходило. У нас оставалось всего сорок шесть коней. А если двигаться на медлительных повозках, которые ещё и отданы моему отцу, потратим больше суток.

К тому же я перестраховывался: братец мог решиться на ещё более глупый поступок — атаковать поселение бывших извергов. Поэтому оставить половину отряда здесь, посадив людей на фасад, я счёл приемлемым вариантом.

Мы спешили. Я отбил себе всё седалище, другие бойцы также на привалах ходили, растопырив ноги. Но никто не пожаловался. И мне, конечно, не следовало этого требовать.

И вот, передвигаясь всю ночь, к утру мы были у поселения моего отца. На валу стояли дозорные. Или ожидали нас, зная о покушении и что я могу прийти для мести, или отец проявил дальновидность и усилил охрану главного поселения. У рода было ещё два селища. Если бы я хотел ударить по древлятичам, скорее, совершил набег на одно из них: там и людей меньше, и воинов явно мало.

Скоро я въезжал в поселение — гордо, подбоченившись, как истинный завоеватель. Внешний вид и показные эмоции в это время значат немало. Нужно соответствовать.

— Слезь с коня и предстань перед отцом своим, склонив голову! — потребовал Годята.

— Ты мне предлагаешь склониться перед тобой? Но я глава рода, я военный вождь. Мне не предстало, — отвечал я.

— Если ты этого не сделаешь, я буду считать тебя не сыном, а тем, кто напал на мое поселение. И тогда я буду драться, — решительно говорил отец.

Мда… Проблемка. Если сейчас начнется бойня, не факт, что нам удастся победить. Ну а если это и случится, так я потеряю точно большую часть людей, которые пошли за мной.

Склониться? Или кровь? Или все же третий вариант существует?

Я не сразу послушал. Во мне снова забурлили эмоции, когда я увидел залитые влагой глаза матери. Но не только это побудило меня спешиться.

Я не хотел усугублять ситуацию. Начать здесь и сейчас боевые действия — значит по локоть вымараться в крови. Если бы это была кровь врагов славян, тех, кого сейчас все ждут после сбора урожая, я бы не задумался ни на секунду.

Но нет ничего хуже для общества, а тем более для государства, чем война внутри рода. Потому я оставлял шанс мирному урегулированию.

— Я спешиваюсь только потому, что ты, отец, неконный. Я буду равный тебе и не стану возвышаться на коне, — выкрутился я и лихо спрыгнул с коня.

— Что привело тебя сюда? Почему ты прибыл с отрядом? Почему облачён ты в доспехи в отчем доме? — последовали вопросы отца.

Рядом с ним, по правую руку, стоял братец. И даже если бы я не слышал слов Бледы, у меня всё равно не было бы подозреваемого более подходящего, чем Добрята.

Кто ему такое это имя дал? У славян часто имена дают и парням, и девушкам по достижении совершеннолетия — не всегда, но бывает. И имя должно соответствовать человеку. Это или физические характеристики, или указывать на характер.

— Он! — я указал пальцем на братца. — Он подослал ко мне убийцу. Это был лучник по имени Смел. Бледа, — я повернулся к компактно стоящим родственникам Мирославы и Бледы. — Она прибыла предупредить меня о том, что слышала разговор Добряты и Смела, слышала приказ убить меня. Но Смел стрелял и попал в Бледу.

Я взял паузу и анализировал обстановку. Отец внимательно посмотрел сперва даже не на старшего сына, а на родственников Мирославы и Бледы. Среди них началось брожение. Мужчины осмысленно схватились за ножи, женщины пытались вразумить вспыльчивых мужей. Ситуация накалялась.

И только потом отец посмотрел на Добряту. Тот стоял невозмутимо, будто и вовсе ни при чём.

Тут из-за спины отца вышла матушка. Вытерев рукавом слёзы, она отвесила старшему сыну пощёчину. Отец тут же оттёр жену за свою спину.

Добрята нахмурил брови и полным ненависти взглядом посмотрел на меня.

— Где воин Смел? Он ушёл от моих людей, но может сейчас скрываться в лесу, или только недавно вернуться в поселение. Он скажет правду. Я видел его в тех кустах, из которых он подло пустил стрелу. Но та, которую я пообещал взять в жёны, приняла удар на себя! — Кричал я, как мне казалось, великолепно отыгрывая роль.

Впрочем, несложно играть, когда роль совпадает с тем, что бурлит внутри. Так что говорил я с надрывом. У меня даже проступили слёзы — как доказательство искренности.

— Найдите Смела! — рявкнул глава рода древлятичей.

Я выждал минуту, вторую. Поиски лучника не увенчались успехом. Однако через три минуты привели одну из девушек. Она была юна, почти ещё ребёнок, перепуганная, с широко раскрытыми глазами смотрела на всех.

— Где отец твой? — прорычал, словно разъярённый зверь, Годята. — Отвечай и останешься жить!

— Два дня тому убыл спешно. Приказал: если через три дня не вернётся, идти на поклон к наследнику рода, к сыну твоему Добряте, — не раздумывая, дрожа от страха, девчонка с потрохами сдала отца.

— Отец, неужели ты поверишь этому? — оправдывался Добрята. — Разве ты не понимаешь, что он хочет забрать у тебя то, что тебе принадлежит! Он обвиняет меня в том, чего я не совершал, только потому, что я стою у него на пути. Ему мало извергов — он хочет покорить своей власти всех твоих родичей!

— Живы ли дочери мои? — послышался не менее грозный, чем у главы рода, рык ещё одного мужика.

Несложно было догадаться: возмущался мой вероятный тесть. И я заметил: после слов о том, что Бледа может стать моей женой, эти люди оживились. Может они и не на моей стороне, но желания докопаться до правды явно прибавилось

Как минимум мне удалось внести раскол в сообщество древлятичей.

— Бледа может умереть. Я вынул стрелу и зашил рану. Но как это у меня получилось и будут ли благоволить боги, позволят ли ей выжить — сказать не берусь, — не пришлось играть, я говорил искренне.

— Ответь, глава рода, Годята! Если всё так, как он говорит, что сделаешь ты со своим старшим сыном? — вырвавшись из рук жены, заговорил мужик, вероятный отец Миры и Бледы. — Я молчал, когда мою дочь Мирославу отправили в изверги. Но сколько мне ещё молчать, чтобы при этом не потерять достоинство?

Глава 2

Люди с недоумением, но и с неподкупным интересом наблюдали за происходящим. Еще бы! Такой спектакль наверняка возможно увидеть только раз жизни, но вряд ли дважды. Не уверен, что многие сейчас размышляют, какую сторону им занять. Не до этого. Уж больно пьеса и постановка хороши.

— Добрята, сын мой, почему ты молчишь? — уже растерянно спросил наследника Годята.

— Я должен сказать? Отец, разве ты не видишь: это задумка! Это заговор против тебя и меня! Разве ты молчать будешь? Твое слово! — видно было, что и Добрята растерялся.

Интересно: только мне одному ясно, что он пытается переложить ответственность на отца и закрыться им? Но по всему видно, что люди это почувствовали.

Как в сказке про Маугли: «Акела промахнулся». И теперь — «ату Акелу». В данном случае — Годяту.

— А ты, братец, за свои поступки отвечать будешь — передо мной и перед богами? — сказал я и резко сделал два шага к Добряте.

Есть. Он дёрнулся и откровенно спрятался за спину отца. Годята с недоумением, а затем и с презрением посмотрел через плечо, где стоял наследник. Добрята понял, что показал слабость, и тут же вышел вперёд.

Ничего не остаётся. Нужно вызывать Добряту на бой и перед богами доказывать правоту.

— … Она обманутая тобой, что ты обещал взять ее в жены, но с позором отказал, выживет. Сейчас она под охраной. И даже если ты пошлёшь людей добить её, как свидетеля, — не выйдет. Ты сам подстроил то, что случилось у тебя же в ту брачную ночь. Ты не хотел жениться на Мире и знал, что она мне нравилась. Ты нашептал мне об этом, а потом сделал вид, что уснул. У нас было… У нас сын, которого я признаю своим. Но ты выгнал Миру, ослабил её род, опозорил и себя, и мой род, — говорил я и с каждой фразой делал шаг к брату.

За моей спиной стоял Хлавудий. В данном случае он был моим «ядерным щитом». Любая атака противника могла закончиться для него же полным истреблением.

Как и в будущем: кроме стратегического вооружения, у государства есть и другие системы. Они не остановят самых пылких — в основном молодых, которые тянулись к Добряте. Но, как и их лидер, молодые воины растерялись, не знали, что делать, и ждали приказа.

— Да ты ответишь, наконец, на обвинение⁈ — прокричал, будто гром грянул, глава рода.

Крик был адресован старшему сыну. Годята явно ощущал: наследник позорит не только себя, но и отца.

И это мне было выгодно. На контрасте со старшим братом я выглядел напористо, действовал в рамках права. Был достойным военным вождем. Еще и богатым, в доспехах, которых нет ни у кого. Я был на войне и побеждал.

И сейчас мне нужно было, чтобы от Добряты прозвучал вызов. Ведь обвиняю его я, а значит, он и должен потребовать поединка: пусть боги рассудят.

— Я вызываю тебя на суд богов! Пусть они рассудят, кто прав, а кто виноват! — сперва нерешительно, а потом всё громче, словно окунувшись в ледяную прорубь, говорил Добрята. — И обвиняю тебя во лжи. Я обвиняю тебя в том, что ты захотел забрать то, что принадлежит мне. Я обвиняю тебя… во всём.

— Как драться будем? — спокойным, обыденным и уверенным голосом спросил я. — Рад, брат, что ты, наконец, поборол трусость и произнёс то, что должно было прозвучать сразу же, как только я вошёл в поселение.

Я даже не ответил. Умные люди, а таких всегда большинство, и так увидят, кто здесь трус, а кто действует хладнокровно.

Отец опустил голову. Я его понимал: два его сына сейчас будут драться, скорее всего, насмерть. Но это и его вина, что подобное возможно. Значит, неправильно воспитывал, не так расставлял приоритеты.

Впрочем, воспитательных методик здесь ещё не придумали.

— Бороться будете, — сказал глава рода Годята.

— До смерти биться! — прокричал отец Миры и Бледы.

— Я сказала: они не будут бороться! — прорычала матушка и схватилась за меч.

Мой вероятный тесть грозно посмотрел на моего отца, но промолчал. Видимо, глава рода был достаточно силён и авторитетен, чтобы оппозиция не могла поднять голову.

— Они будут драться. Такова воля богов! — вперед вышел волхв, до того наблюдавший за происходящим, но не вмешивающийся. — Это случится завтра. Нужно предупредить богов, чтобы они наблюдали за поединком. Потому к ночи мне нужно для жертвы две овцы.

А не плохо так батюшка… э… волхв, зарабатывает. За одну ночь аж две овцы. Но и мероприятие вроде как не рядовое. Так что…

— Я принимаю условия. И пусть поклянуться все, что за ночь ни мне ни моим людям, не будет зла. И… — я посмотрел на отца и матушку. — Мне горько, что в отчем доме я, словно бы чужой, а родной брат более всего хочет убить меня, но ранит жену мою.

Мать уже уронила меч и рыдала на плече отца. Годята тоже явно не был равнодушен. Младшая сестрица стояла бледная, младший брат не понимал, что происходит.

Я подошел к матери. Поклонился. В моих руках было золотое украшение. Это одно из немногих драгоценностей, что получилось найти некогда на захваченном корабле торговца, ставшего пиратом.

— Прими, матушка. Знайте с отцом, что я уважаю и люблю вас. Но так сложилось, что должен я честь свою отстоять. Не будет этого, меня застрелят, как утку. Но я твоей крови, отец, я не могу терпеть унижения, — сказал я.

— Займешь мой второй дом. Там разместятся большая часть твоих людей. И да рассудят вас боги завтра по утру, — сказал отец, когда мать с новой силой стала плакать.

* * *

Две женщины стояли на террасе галереи Дафны Большого Императорского дворца в Константинополе. Их лёгкие, просвечивающиеся, туники развевались под порывами ветра, врывающегося в покои императора Юстиниана с моря.

Две женщины с идеальными телами, которых вожделеют почти все мужчины, стоит лишь увидеть столь совершенную красоту. Они были демоницами в ангельском обличье. И даже сейчас дразнили императорских букеллариев одним своим видом.

Но, как бы ни старалась Антонина, жена дуки Месопотамии Флавия Велизария, выглядеть эффектнее подруги — императрицы Феодоры, — это никак не получалось.

Императрица Феодора — это слом всех понятий о том, что римские патриции — какие-то «другие люди», Богом которым уготовано быть красивее, статнее, образованнее. Они, дескать, всегда благородные поведением. Выросшая в конюшнях ипподрома, имея крайне предосудительное прошлое, Феодора стала поистине величественной женщиной, с которой не мог сравниться никто.

Красота Феодоры поражала. Тёмные пышные волосы, лоснящимся каскадом спадающие ниже плеч. Упругая, высокая грудь императрицы была не менее острой, чем её природный дар — острота ума. И дело было уже не в красоте — а в самой женщине, ее железном характере. Решительная, властолюбивая, она всегда знала, как поступить. Или, точнее, чувствовала, что нужно сделать, чтобы её муж — император — становился поистине великим.

На террасе, кроме двух красивейших женщин империи и трёх охранников-букеллариев, был ещё один человек. Перед ним эти женщины и вовсе ходили обнажёнными, а порой так и дразнили. Главный евнух империи Нарсес уже привык к таким шалостям подруг. Бывало, Феодора могла пройти в термы, примыкавшие ко дворцу, и предстать перед мужчинами в своём первозданном виде. И этот образ потом еще долго будоражил сознание мужчин.

Так что влюблённых в Феодору было, может быть, не меньше, чем тех, кто ненавидел её за красоту, за то, что выскочка, что дочь младшего конюха на Ипподроме.

— Что там за история, дорогая моя, с гунном Сенакасом? — поправив, будто случайно, выпавшую грудь и заставив сразу трёх охранников сглотнуть слюну, спросила Феодора.

— Недостойна твоих ушей такая мелочь, дорогая подруга, — Антонина будто отмахнулась и взяла виноградину на высоком столике, что стоял радом с женщинами.

Феодора резко мотнула головой, задела волосами, пропитанными благовониями, лицо Антонины.

— Дозволь мне самой решать, что для моих ушей благо, — жёстко сказала императрица.

Потом она лукаво улыбнулась, провела кончиком указательного пальца по щеке подруги и уже елейным голоском объяснила, почему гневается:

— Твои интриги, Антонина, вышли за рамки одной фемы. Мало того, что некий склавин Андрей, явно участвующий в подстроенных тобой хитросплетениях, по дороге к склавинам через Понтийское море напал на одного достопочтенного торговца. Так ещё и гунны запрашивают у императора дозволения направиться набегом на склавинские племена. Все по той же причине, что задето их самолюбие. А склавины пока были мирными: уже давно не пробовали пересекать Дунай и нападать на наши земли. Вот к чему приводят до конца не продуманные интриги. Или ты сомневалась, что я оставлю твоего мужа дукой Месопотамии? Зачем все было усложнять?

Голос Феодоры был елейным — таким, каким она могла уложить под себя или на себя любого мужчину. Но Антонина не обманывалась: если подруга завела подобный разговор, значит, она недовольна. А недовольство императрицы может дорого стоить — если не самой Антонине, то через неё мужу, Велизарию.

— Да не беспокойся ты так. Управителем Месопотамии твоему мужу не быть. Оно и не нужно. Но он герой, и пока такой герой полезен парфинородному супругу моему. Так что уже на днях вас будут ждать в Восьмиугольном зале для чествования, — сказала императрица.

Молчала Феодора. Ни звука не произносила Антонина. Первая ждала реакции, вторая размышляла: что хорошо, а что плохо.

Понятно: гуннам, скорее всего, разрешат набег на склавинские земли. И то, как дальше сложится судьба Антонины и Велизария, во многом зависит от успехов гуннов.

Пока события происходят за пределами империи, то никто не станет обвинять Антонину и ее мужа будь в чем. Но если склавины, что вряд ли, но отобьются, да в ответ нападут на приграничные земли империи… Вот тогда нужно искать виноватых. Они уже сейчас назначены, на что намекнула Феодора.

Империи же нужно много рабов. Тем более, что верстать в рабство христиан считается неправильным. Начинаются грандиозные стройки. Уже заложен фундамент под собор Святой Софии, и для его строительства нужно не менее двух тысяч рабов. Уже начали перестраивать некоторые здания Большого Константиновского дворца.

Империи нужна рабочая сила, должное количество сильных гребцов на галеры. И одной лишь войной с персами — пусть даже удачной — эти проблемы не решить.

— А он хорош? — неожиданно для Антонины спросила Феодора.

— О ком ты говоришь, моя дорогая подруга? — жена полководца, действительно, не сразу поняла, кого имеет в виду императрица.

— Я хорошо тебя знаю. И мы неплохо проводили время с другими мужчинами, пока я не нашла тебе достойного и перспективного мужа. Я знаю, как ты реагируешь на хорошего жеребца. Тот склавин — он хорош? Почему при упоминании его у тебя дёргается левый глаз? — не поворачиваясь и продолжая любоваться морем, спросила Феодора.

— Я не знаю, что тебе ответить… — выигрывая время, сказала Антонина.

— Мне ещё раз повторить вопрос? Ты сегодня медленно думаешь. Пребывание в крепости в Месопотамии не пошло тебе на пользу, — уже не елейно, без игры, с металлом в голосе сказала Феодора.

Антонина молчала: она искренне испугалась. Если императрица злится — недолго дождаться и отделения головы с плеч. Может даже и заживо быть зажаренными в чреве металлического быка. Что скажет Феодора, то исполнит Юстиниан.

— Я не знаю, что тебе ответить, госпожа, — Антонина перешла на официальный тон. — Но в нём есть какая-то загадка, которая не даёт мне забыть этого склавина.

Феодора посмотрела на букеллариев, продолжавших пожирать её похотливыми глазами. Ещё минуту назад это забавляло. Теперь же нет. Раздражало.

— Нарсес, сам выйди вон и забери этих… — Феодора указала рукой на телохранителей.

Она хотела их оскорбить — и из уст бывшей проститутки, а ныне императрицы Восточной Римской империи, бранные слова звучали бы легко. Но Феодора прекрасно понимала, как происходят дворцовые перевороты и как быстро одни парфенородные сменяют других. Противников у приёмного сына — неродного, но занявшего престол — хватало. С телохранителями нужно дружить. И даже иногда показывать грудь, а после посылать одну из своих служанок, чтобы она избавила воинов от сексуального напряжения. Чтобы они и думать забыли строить заговоры, а ценили, что получают.

— Разве ты не поняла, Антонина, подруга моя, — с явным ёрничаньем продолжила Феодора. — Гунны запросили у моего мужа разрешение совершить несколько набегов на склавинов. Твоя интрига с этим Андреем может привести к тому, что склавины объединятся и совершат очередной набег на империю. Славяне сейчас не в ссоре: нам пока не удалось натравить антов на склавинов. И болгары не особо свирепствуют, не требуют большой дани со славян. Сможет ли твой муж, способен ли Велизарий, выигравший лишь одно своё сражение, остановить масштабный набег славянских племён? Вот о чём я думаю. А не чувствую. Я смотрю сильно вперед.

Феодора, только что наседавшая на Антонину, заставившая её согнуться, — хотя жена Велизария была чуть ли не на полголовы выше подруги, — выпрямилась и вновь явила лучезарную улыбку.

— Ну же, моя дорогая. Расскажи мне о нём. Ведь я даже его не знаю, но у меня складывается ощущение, что у склавинов может появиться сильный лидер. А ещё, как мне сообщили, он увёз с собой тысячу, может и больше, хороших доспехов, в том числе взятых у бессмертных. Это преувеличение. Но все же… Склавины и без того умеют воевать, но делают это почти обнажёнными. А что будет, если они облачатся в броню? Какой он, Андрес?

Антонина быстро пришла в себя. Она дружила с Феодорой странной дружбой ещё с тех времён, когда бывшая проститутка и актриса цирка была лишь подругой приёмного сына императора Юстина.

— Он мудр. Он знает греческий. Когда я собиралась говорить на латинском, он отвечал нам, давая понять, что всё понимает. Он держался так, словно был патрицием. Он силён, красив, высок. Видно, что в нём сочетаются природный ум, приобретённое образование и одновременно необузданность и дикость варваров…

— Всё, хватит. Я начинаю возбуждаться. А мой муж сегодня пребывает в тоске, никак мне не поможет в этом: выбрал себе новую подругу — римское неразбавленное вино, — усмехнулась Феодора. — Два дня с этой подругой в обнимку спать будет. Давно он уже так не расслаблялся.

Усмешка императрицы была лишь проявлением её светскости — того качества, которое бывшая проститутка пестовала в себе долгие годы.

Но на самом деле Феодора задумалась. Всё может быть. Как и вокруг почти каждого императора или высшего сановника империи ходили слухи, что предыдущий василевс, Юстин, имел внебрачных детей — не признанных, но будто бы воспитанных где-то на стороне.

Бывало и так: в какой-то знатной семье вдруг появляется ребёнок. Матрона сановника, казалось, и беременной не была — и вдруг… семья объявляет, что обзавелась наследником.

Но тогда непонятно, почему, если Андрей и правда «из тех», он оказался среди дикарей.

— Дорогая, — подумав, соблазнительно прикусив нижнюю губу, сказала величественная императрица. — Разузнай для меня, у кого из вельмож империи рождались сыновья в год, что и Адрес родился, а потом эти сыновья исчезали. Особенно обрати внимание на тех, кто пропал во время последнего набега склавинов. В те времена они как раз тревожили наши границы.

— Не думаешь ли ты, дорогая подруга, что он может быть отпрыском патриция? Или даже сыном твоего тестя? — удивилась Антонина.

— Назови мне причину, по которой я не должна это проверить! Или назови мне тех варваров, которые знают и греческий, и латынь, да ещё умеют держать себя на людях! — сказала Феодора.

Внутренне Антонина даже возрадовалась. Как же тяготило её то, что ей поистине приглянулся этот склавин, и она то и дело вспоминает о нём. Неприлично думать о грязном варваре. А если Андрей — сын кого-нибудь из знатного римского семейства, это многое объясняет.

— Но как же его светлые волосы? — вспомнила Антонина примечательную деталь.

— А как тебе рыжие Комнины? Тоже удивительно. В нашей империи нынче столько пороков, что скоро римляне сами на себя не будут похожи, — сказала Феодора так, будто только она одна радеет за моральный облик ромейских мужчин и женщин.

— А нынче предлагаю тебе в термы сходить. Оттуда выгонят сегодня всех мужей. Но я хочу быть чистой и выпить вина, — сказала Феодора.

Глава 3

Я был готов к тому, что меня попробуют убить и охрана не остановит. Но братца не было, ни видно, ни слышно. Впрочем, я не выходил из того дома, который был мне предложен для временного проживания.

Странно, но никто не заходил, никто не пробовал со мной пообщаться. Вместе с моими воинами на выходе из дома дежурили ещё четыре ратника, представленные отцом. Так что если кто-то и горел желанием со мной обсудить вероятности развития будущего после поединка, то был остановлен.

До вечера я только и делал, что периодически ел, пил, а также отрабатывал некоторые удары. Думал о комбинациях, как построить бой. Нужно было показать своим родичам, что я, как борец, состоялся.

Странное дело, когда в роду активно культивируется культ борьбы, как это имеет место быть в семье моего отца, но при этом я уже слышал разговоры, сколько нужно будет отдать кочевникам, когда они не позднее, чем через месяц придут грабить наши поселения.

Причём до конца так и не понял, кто именно должен прийти и забрать выстраданный урожай. Судя по всему, тут работает такое правило, что если один кочевой народ приходит грабить славян, точнее брать с них выход, то между собой они потом решают, кто из них достоин части сбора славянского урожая.

Возникает тогда вопрос: а почему между собой не перегрызутся за славянскую дань? Было бы не плохо, на самом деле, когда волки друг друга едят. Или всё-таки я не до конца понимаю здешние порядки.

А вечером, когда я уже изрядно заскучал, но был радостным от новостей о самочувствии Бледы, меня позвали на обряд. Ритуал и был причиной, почему поединок откладывался.

Мы прошли не менее двух вёрст, когда вышли на небольшой холм у самого берега реки. По сути, это был небольшой полуостров. С востока — река Буг, с севера и юга — небольшие затоки, бурно поросшие камышом и рогозом. Был бы холм больше в размерах, так отличное место для городища, и строить оборонительные сооружения можно только с одной стороны.

Это было святилище, ну или капище. Истуканы с грозными мордами смотрели в сторону реки, а иные имели сразу несколько ликов и смотрели по разным сторонам. Самым большим был Сварог. Ему первому и поклонились все присутствующие.

Грозный, руками не объять такой толщины, идол Сварога возвышался метра на четыре. Вокруг него, словно бы охраняя главного бога дунайских склавинов, стояли истуканы другим богам. Сложно было отличить, кто есть кто. Но по разговорам я понял, что тут есть и не славянские идолы.

Хотя нет. Перуна я узнал. У него словно бы на груди было высечен то ли наконечник стрелы, то ли наконечник копья. По размеру — так точно копья. Была ещё и женская фигура, и вот к ней тут же направились женщины.

Они несли венки Ладе, «угощали» богиню мёдом, хлебом. С опаской, лишь только кончиками пальцев прикасались к истукану и что-то просили. Впрочем, а что ещё могут просить женщины, кроме как благополучия и любви? По крайней мере, если обращаются к Ладе.

А вот мужики всё своё внимание уделяли Сварогу. Центральным персонажем был волхв-жрец, одетый в тёмную мантию с капюшоном, с резным посохом в руках, с огромным множеством амулетов на шее и на запястьях… Он словно бы сошёл с киноэкранов, настолько угадывался образ.

Мы стояли рядом с Добря́той. Я прямо слышал его дыхание — тяжёлое, болезненное. Всё же, когда перекручивает человека от ужаса, порой, если прислушаться, то можно услышать и почувствовать его страх, даже если внешних проявлений этому, казалось, и нет.

Я чувствовал страх моего врага. Именно так. Ибо если я буду думать о том, что Добря́та мой брат, родственник, если я буду ковыряться в психологии своей и всего того, что происходит… Я проиграю, ибо буду нерешительным. Жалость уместна, но только если она не влечёт опасности. И все же… А не вызовет ли излишняя жестокость по отношению к родственнику протест?

Между тем, волхв бормотал что-то нечленораздельное, словно молитвы. Люди стали укладывать свои руки ближайшему соседу на плечи и раскачиваться в такт всё более громкого и громкого бормотания жреца, переходящего в крик, но все так же почти что неразборчивый. Они входили в экстаз.

Скоро некоторые из присутствующих начали вести себя неадекватно. Они рычали, кричали. Создавалось впечатление, что вдруг все пришедшие на капище сошли с ума.

В это время мой отец, глава рода, поднёс нож жрецу, а ещё двое мужиков подвели овец.

— Взываю к воле твоей! — заорал пуще прежнего жрец.

Тут же он перерезал горло овце и подставил глиняную миску, в которую стала стекать кровь. И вот, когда миска наполнилась, волхв стал макать свою пятерню и обмазывать истукана кровью жертвенного животного.

После того как он ещё и своё лицо измазал кровью, подошёл ко мне и Добря́те.

— Сварог дарует жизнь одному, достойнейшему. Сварог забирает жизнь у того, кто не достоин, — с этими словами мужик в балахоне стал измазывать моё лицо овечьей кровью.

Ничего приятного при этом я не ощущал. И был далёк от религиозного экстаза. А вот, что странно, страх Добряты словно бы испарился. Он стал казаться уверенным и отчаянным человеком. Сильна все же сила внушения!

А в целом антураж был соблюдён. Впечатлительный человек явно проникнется обстановкой. Вокруг капища были расставлены горящие факелы, у подножья главного истукана был разожжён очаг. Впечатляло. Красивая картинка. Вряд ли больше что-либо значащее для меня.

Между тем, на этом обряд закончился. Точнее сказать, закончилось то, для чего мы пришли. А люди, измазывающие друг друга кровью жертвы, и орущие, продолжали этим заниматься ещё не менее двадцати минут.

И, поглядев на всё это, я понимаю христиан, которые боятся язычников и обязательно считают их, идолопоклонников, пособниками дьявола. Такое мракобесие увидишь — точно не станешь думать об адекватности людей.

А что же тогда происходит во время купальской ночи? Коллективная оргия? Вот это любопытно.

— Сварог всегда благоволил мне. Не допустит моей смерти. А вот ты умрёшь и уж точно не попадёшь в ирий, — прошипел Добря́та.

— А тебя, если этой ночью не убьют, с радостью убью я. Если уснёшь — тебя ждёт смерть, а если спать не будешь, то смерть тебя ждёт только завтра, — сказал я и ускорился, чтобы больше не слышать этих бесполезных и ненужных стенаний и угроз.

Пускай Добря́та теперь глаз не сомкнёт, будет переживать, что вот-вот придут его убивать. Я знаю: переживания, как и бессонная ночь, обязательно скажутся на его возможностях как бойца.

Ведь я не стану недооценивать своего брата. Уже потому, что он старший. А я… мой реципиент, оказывается, был очень хорошим бойцом-рукопашником. И братец не кажется хлюпиком: поджарый, спортивный, явно занимается упражнениями.

Воины моего отца проводили меня до дома. Я разделся, дал нужные указания и приказы своим людям, распределил вахты. А потом ещё минут пять боролся с собственными эмоциями и переживаниями, пока их не успокоил, и не уснул.

Утро выдалось пасмурным. Была повышенная влажность, но дождь так и не начинался, пусть все и указывало, что ему быть.

— Боги плачут от того, что должно произойти, — один из моих бойцов говорил другому.

Думаю, что эта версия изменения погодных условий будет принята остальными за участие богов в утреннем мероприятии. Ну и пусть плачут боги. Сегодня мне важны только лишь одни слёзы — моей матери. Вот кому сейчас будет тяжелее всего. Впрочем, я даже не могу догадываться, какие внутри бушуют эмоции у отца.

Два его сына выходили из дома лишь только в одних штанах и с голым торсом. Сейчас мы будем убивать друг друга. Нелепая ситуация, но вынужденная.

— И да свершится Божий суд! — провозгласил жрец рода.

А мы уже стояли друг напротив друга в самом центре поселения, и вокруг нас столпилось такое множество людей, что я даже думал, что пришли ещё из других поселений. Весьма вероятно. Но мне казалось, что всё-таки два других поселения древлячей находятся примерно в одном дне пути.

Я ещё ожидал, что будут сказаны какие-то слова, ещё жрец не вышел из круга, а мой братец уже сломя голову летел в мою сторону.

Я отреагировал. Готовлюсь уйти в сторону, чтобы поставить подножку. Всё указывает на то, что мой противник потерял голову, или я всё-таки переоценил его как бойца.

И вот мы уже должны были столкнуться, как неожиданно Добря́та прыжком уходит в одну сторону. Я следую за ним — он тут же меняет траекторию и заходит мне сбоку. Удар!

Мне мощно прилетает в голову. Делаю вынужденно несколько шагов назад. Брат напирает. Максимально закрываюсь руками. Противник бьёт не переставая. Но я уже почти в норме, и особо опасные места на голове получилось закрыть. Если бы он отрабатывал еще по печени, мне пришлось бы кисло. Но удары сыпались в голову, вернее в руки, которыми я прикрывал голову.

И тут он подхватывает меня и почти что прогибом, лишь только чуть больше заваливаясь на бок, опрокидывает на землю.

Резко перекатываюсь в сторону. Добря́та уже встал и намеревается забивать меня ногами. Рано ему ещё праздновать победу. Хотя я точно не в выигрышной позиции.

Нога противника устремляется мне в голову, перекатываюсь чуть дальше, и в это же время подгребаю ноги немного под себя и бью из положения лёжа в коленную чашечку своему врагу. Или мне показалось, или там всё-таки что-то хрустнуло.

Добря́та пытается сделать шаг, но чуть было не падает. Мой удар достиг цели. Резко поднимаюсь, делаю два шага назад. Потом, замечая, что меня не преследуют, ещё раз пробиваю в то же колено.

Потом бью Добряту кулаком в голову, после, согнувшегося противника, уже своим коленом в челюсть. Он лежит. На некоторое время теряюсь. Всё-таки добивать лежачего?

Даю возможность ему подняться. С больным коленом братец не боец.

Явно превозмогая боль, Добря́та всё же не сдаётся. Он ковыляет ко мне, подволакивая правую ногу, пробует схватить за руку. Берет мое запястье. Смотрю — у него уже начинает подрабатывать бедро, чтобы провести бросок.

Изгибаю свою кисть, закручиваю руку на излом и тут же ломаю кость. Тут же со всей мощи пробиваю кулаком в кадык. Противник хрипит. Ему не хватает воздуха, и он задыхается. Вот сейчас точно что-то хрустнуло.

— Нет! — голосом, полным боли и несчастья, кричит мать.

Я делаю несколько шагов в сторону. Предоставляю возможность оказать помощь моему брату. Но сам не предпринимаю больше никаких действий.

Толпа безмолвствует. Все смотрят на то, как брат умирает, не имея возможности дышать.

Проходит десять секунд, двадцать, тридцать… Никто так и не ринулся помогать умирающему наследнику главы рода. Никто не имеет права вмешиваться в Божий суд. Добря́та ещё некоторое время, как рыба, выброшенная из воды, пытается извиваться на земле, хватается неполоманной рукой за горло. А потом он обмяк.

Глаза, полные ужаса и боли, застыли навсегда.

— Я не хотел этого, но это случилось! — сквозь слёзы кричу я.

Нет, я не плачу от того, что потерял брата и что собственной рукой его убил. Так я реагирую на скорбь и стенания моей матери. Однако уверен, что подобные мои слова и такой мой вид придутся по душе этим людям.

Я не бесчувственный убийца. Я лишь отстаивал своё, и так боги распорядились, что именно я выиграл этот поединок. Причём, будучи сам бойцом, я прекрасно понимал, что мой противник имел реальные шансы убить меня. Это видели многие.

Я не рассчитал. Брат, может, и был труслив, но в нужный момент собрался и использовал всё то, чему тренировался и чему учился. Или обряд на капище на него повлиял. Может и каких грибов поел, а то глаза братца были безумными.

Жрец устремился к месту нашей схватки. Я видел, как отец его грубо оттёр за свою спину. Волхв ничего не сказал, остался стоять на месте, до того чуть было не упал.

Отец шёл ко мне, глядя прямо в глаза. Я пытался понять его эмоции. Осуждает ли он меня? Хочет ли обвинить в коварстве? Но так и не понял, что именно сейчас чувствует родитель.

Думаю, что он и сам до конца не понимает, не может вычленить из урагана эмоций, которые внутри его бушуют, что именно сейчас чувствует. Кого обвиняет… Но прозвучавшие слова дали понимание, что отец принял решение ещё раньше.

— Люди! Родичи мои! Я долгое время был вам головою. Но могу ли я оставаться мудрым по отношению к вам и давать советы, если не смог воспитать любовь внутри своей семьи? Я отказываюсь быть вашим поводырём. Я призываю вас избрать нового! — с надрывом кричал отец.

Он всё ещё смотрел на меня. Наверное, именно так должны смотреть на своих детей отцы, когда чада вырастают. Более того — когда они бросают вызов родителю и выигрывают поединок. Боль, гордость, обида и радость от успехов сына… Тут хватало всего и много.

— Мы поймали лучника Сме́ла. Он признался во всём. Мой старший сын совершил ошибку, и не другой мой сын должен был покарать его, а я сам своей рукой. Таково моё слово…

А вот сейчас мне даже показалось, что отец усмехнулся. Но так болезненно, словно бы прямо сейчас его охватывает инсульт. Я даже заволновался, но других признаков приступа больше не увидел.

— Выбирать вам, но если будет возможность, я своё слово говорю в пользу сына своего, Андрея, — сказал отец.

А потом он, кривясь, всматривался в лица всех тех людей, которыми управлял ещё минуту назад и от которых сейчас отказывался.

Многие рыдали, даже мужчины не стеснялись проявлять своих эмоций. Слышались выкрики, призывающие Годя́ту не отказываться быть главой рода. Но слова прозвучали — решение было принято.

— Если Андрей берёт в жёны мою дочь Бле́ду, то я поддерживаю его всей своей семьёй! — выкрикнул мой вероятный тесть.

Вчера ближе к ночи пришли сведения из поселения извергов, уже ставших моими родичами. Я просил о том, чтобы прислали кого-нибудь с новостями, как себя чувствует Бле́да. Она всё ещё была жива.

Девушка пришла в сознание, и её даже покормили жидкой кашей. И ей не стало плохо после этого. Так что я почти уверен, что она и будет жить. А если бы я занёс какую-то инфекцию, то она уже могла бы проявлять себя.

Так что, судя по всему, если в прошлой жизни мне не удалось этого сделать, то в этой жизни в самое ближайшее время я буду жениться.

— А ты, Андрей, скажи, чего ждать нам, если выберем тебя! — выкрикнули из толпы.

И всё-таки мир жесток. Тело моего брата до сих пор лежит — никто его не убирает. И о нём словно бы все забыли. Людей интересует моя предвыборная программа. Мне есть что им сказать.

И нет, я не столько сокрушаюсь о том, что убил брата, а беспокоюсь, что я такой милосердный. Ведь мне-то жалко Добряту.

Я пытаюсь понять этих людей, и до конца так и не выходит. Ещё раньше я сокрушался о том, что могу показаться жестоким, жестокосердным, если буду хладнокровно убивать своего брата. Возможно, я всё-таки и проспал первую атаку из-за того, что не был решительным. И это несмотря на то, что я себя настраивал на смертельный бой.

Но нет. Все люди спокойны. Только будущее их волнует, а не то, что, по сути, случился государственный переворот. Произошло то, на что я надеялся, немного поняв характер своего отца, но то, что было маловероятным и должно было сойтись воедино много разных обстоятельств.

На самом деле, главы рода, действительно, сильно переживают за то, что им доверились люди. Если они где-то себя опорочили в каких-то связях, преступлениях, то они сами делают самоотвод. И куда это всё ушло со временем? Было бы так в будущем… Впрочем, для меня будущее не определено.

Глава 4

Люди смотрели, ждали ответов. Я должен был что-то сказать. Вот же… А предвыборная речь то и не готова! Значит, говорить правду? Как-то это не по-вождески, не политично. Неужели мне предстоит быть честным политиком? Дикие времена! Тут можно даже быть правдивым, ну или почти.

Я сделал пару шагов, чтобы оказаться точно по центру поляны. Состроил, как мне казалось, гордый вид. Но говорил серьезно, без фальши, честно.

— Вы хотите услышать меня? Я скажу вам, — я всё-таки пришёл в себя и решил перебить повестку убийства собственного брата. — Я скажу вам, что не соглашусь никогда отдать часть того, за что вы проливали пот и ради чего вы разбивали свои руки в кровь. Я не отдам урожай никаким степным людям. Я буду драться!

Молчание. Не такого хотели услышать? Такой вот парадокс: люди-то и не трусливы, но нет какого-то стержня, который бы подвигнул их рискнуть, но не отдать своего. Мол, это же вполне разумно, чтобы сохранить жизни себе и своим близким, отдав половину урожая.

— Если не отдадим, то нас побьют! — прозвучало из толпы. — Железа у нас нет, броней нет, коней боевых столь мало, что почитай и нет.

— А если мы постоянно будем отдавать, то никогда не станем сильными. У нас не будет боевых коней, железа, ничего. Мы всегда будем для кого-то рабами. Придут и заберут наших женщин, наших детей. Оставят нас без еды и навязывать станут богов своих, — начал я свою пропагандистскую работу.

— Не было такого, чтобы богов других насаждали! — сказал жрец. — И наших не трогают.

Сказал — и я сразу понял, что он будет моим противником. Если ещё недавно я его не замечал, он был будто бы каким-то предметом мебели, атрибутом, необходимым для антуража, то сейчас понял, что у жреца есть своё видение ситуации. Нет, пусть хранитель культа занимается своим делом. Религия для души, а вождь, глава рода — для общества.

— Не было такого? Не трогают богов наших? А разве же на капище только славянские боги? — усмехнулся я. — Не потому ли капище не трогают, что там и чужие боги?

Действительно, в круге, конечно же, не на главном месте, и даже где-то пониже остальных истуканов, но было изображение какого-то бога или богини — то ли Тенге, то ли Тенгре. Это я слышал возмущение людей, что как-то не правильно такое. Но возмущались так тихо, что я не сразу и разобрал.

— Когда приходят кочевники, они могут зайти на наше кладбище. Если там не будет их бога, то они посчитают это за обиду, — сказал жрец, но при этом явно растерялся.

Тут, как не крути, но подобное выходит за рамки допустимого.

Там был мой отец, и он уже вбивал в землю одного молодого парня. А рядом лежали лук и стрела. Что? Дружок моего убитого братца? Молодец! Верным остается и после смерти Добряты. Жаль, что не со мной.

— Взять его! — выкрикнул я, обращаясь к своим воинам.

А вот теперь нужно показать силу. Навстречу десяти моим бойцам вышли пятеро.

Молодые люди, которые поспешили проявить строптивость, но уже лежали на земле. Мои бойцы на удивление быстро сбили боевой запал с дружков братца. Наверняка, он, занимаясь борьбой, не настаивал на тренировках и своего окружения. Хотел быть «царь горы» в собственном окружении.

— Ещё кто-то выступит против меня — я буду убивать. Вы вправе выбрать меня или нет, но больше никто не будет покушаться ни на меня, ни на моих родных и близких. Если кто-то захочет посчитаться или поквитаться с моим отцом или матерью, то знайте, что я приду и вырежу всю вашу семью. А что до того, что нельзя нам отдавать своего и что нужно объединяться — на том моё слово, и я от него не отступлю ни на шаг. Готовы биться за свою свободу, за наших богов, за наших женщин и детей? Тогда вы пойдёте со мной. Согласны ли вы оставаться рабами и отдавать своё имущество тем, кто работать не хочет, а только лишь силой оружия забирает себе пропитание, — тогда вы останетесь без меня.

И с этим я направился в родительский дом. Нужно было всё-таки успокоить мать, нужно поговорить и увидеть отношение ко всему происходящему со стороны сестры и младшего брата. Они малы, но все же. Я же не хотел разлада в семье.

Если уж я действительно стану главой большого рода, в который обязательно должны будут войти изверги, то для моего семейства ничего не должно измениться. Они должны оставаться всё так же привилегированными.

Может, в этом и был расчёт моего отца? Он понял, что после истории, когда его сыновья до смерти бились, к нему может возникнуть крайне много вопросов. И если на эти вопросы не будет ответов, то Годя́та может и покинуть, так сказать, свой пост.

А выходит, что он передал его по наследству. Если я всё правильно понял, то отец далеко не глупый человек. И мне нужно было бы иметь рядом с собой такого прозорливого управленца. Да и не против он, судя по тому, что не стал возмущаться, чтобы мы оказывали сопротивление любому, кто станет посягать на нас.

Сердце всё равно было не на месте. Быстрее бы решить все вопросы здесь. Я хотел вернуться в то поселение, где живут бывшие изверги, где сейчас должна находиться моя будущая жена. Я за неё беспокоюсь. И всё-таки любовь не любовь, но определённые эмоции эта женщина во мне вызывает. Мы, мужики, всегда должны быть в ответе, кого…

Ну и политически верно будет жениться на ней. Так тому и быть: и возглавлю род древлятичей. Всё-таки название «Андреевичи», более подходящее для фамилии семейной, но не для всего рода.

Люди расходились. Им тоже нужно теперь обсудить все мной сказанное. И я видел, что эта нерешительность мне на пользу. Нет тут явного лидера, который мог бы противопоставить себя мне.

Волхв? Очень даже, но он стать главой рода не может. Собрать вокруг себя власть? Придумать, что боги там что-то прошептали…

— Если ты придумаешь знамение, знак, слова богов, что меня нельзя принимать, как главу рода, утром не проснешься, — сказал я жрецу.

Он только стоял и хлопал ресницами. Еще чуть чаще делал бы это, так мог бы и взлететь. Не привык к такому обращению. Ну так я перед культом не приклоняюсь. Понимаю значимость религии, но только в социальном плане, и как инструмент для достижения цели.

— Я буду почитать богов и с тобой совет держать, — решил я несколько сгладить углы.

— Ты убил своего брата! — сказала мне мать, когда я был приглашён на семейный ужин.

Вот так, словно бы и не родной. По особому приглашению.

— Да! И ты, матушка, знаешь, что мой брат собирался убить меня, — спокойно отвечал я.

— Что произошло, того уже не вернуть! Боги сделали свой выбор, и кто мы такие, чтобы осуждать? — мудро заметил отец.

Я встал из-за стола, ведомый внезапным порывом, подошёл к матери, обнял её.

— Прости, что сделал тебе больно, — сказал я.

Ещё молодая женщина. Особенно для меня, человека, который покинул прошлую жизнь, будучи даже старше моей нынешней матери. Она развернулась ко мне. Встала. Крепко обняла и начала целовать щёки, теребить волосы.

— Я волновалась за тебя. Я корила и себя, что позволила тебе уйти. Я не знаю, что и думать, но я не хочу и тебя потерять, — приговаривала мама.

— Будет тебе! — сказал отец. — Сказано же, что боги так распорядились.

Тут же стали ставить на стол горшки с едой. Я посмотрел вслед этой женщине, которая нас обслуживала. Молодая, с явно большим животом. И это не от того, что она много ест.

Я с осуждением посмотрел на отца. Он всё ещё старался быть невозмутимым. Мать же отвернулась. Понятно, кто именно сделал беременной рабыню. И мама об этом знает.

Да, здесь было рабство. Не в том классическом варианте, как это было в Древнем Риме или в Древней Греции. Уже потому, что после, в конец стола, но служанка, как только выставила на стол еду, села и сама. При этом с особой нежностью посмотрела на отца.

Значит, у меня будет ещё один братик или сестричка. Сводные. И это просто новость. Ни радости, ни горечи по такому поводу я не ощущал. Будет и будет.

Мы сидели в длинном доме, не в типичном том убогом жилище, где в основном проживали родичи. Можно было бы этот дом сравнить с коровником. Правда таким — обустроенным и ухоженным. Да и почти не воняло тут, хотя животные, несколько коз и овец, собака, были здесь же.

Дом в длину, наверное, был не менее двадцати метров, в ширину — метров пять. Относительно жилищ, которые распространены в этом мире, следует еще указывать и про глубину дома. Но, в отличие от других более глубоких землянок и полуземлянок, здесь углубление было не более, чем на полметра.

Внутри дома было зонирование: пространства, огороженные тканью. В самом углу на входе была комната, где жили три раба. Не сказать, что они жили намного хуже, но все-таки точно не лучше, чем остальные. Я бы даже не назвал бы их рабами, а прислугой.

— Я говорил с людьми. Они готовы избрать тебя главой рода. Что первым прежде всего ты сделаешь? — спрашивал отец. — Неужели собрался сопротивляться?

— Буду делать из поселения город. Любой, даже небольшой отряд кочевников, если сюда придёт, то возьмёт приступом поселение. Но мне нужно ещё успеть до холодов отправиться в Понт. Ещё и вопрос со своей женитьбой нужно решить… С людьми, которые пошли за мной и которых я оставлять не собираюсь, и нужно будет их перевозить сюда, либо же мне переселяться в другое место.

Я говорил, скорее, даже размышлял вслух. Идея остаться в главном поселении древлятичей мне не нравилось. Не видел в этом смысла. То поселение было словно бы ключом к земле, что занимали древлятовичи. Если кто и придет сюда мзду брать, то только через бывших извергов. Не потому-то ли им и позволили строиться в тех местах?

— Я соглашусь быть головой рода. Но у меня будут свои правила. И жить здесь я не стану. Поселение бывших извергов находится ниже по течению. И, если кто-то будет приходить для того, чтобы пограбить, то обязательно пройдет через те земли. Я буду там защищаться. И если уж проиграю, то вы сможете сказать, что это изверги ваши сопротивлялись, но не вы, — сказал я и с нескрываемым пренебрежением посмотрел на отца. — Это всем людям будет по душе?

— Брат, ты собираешься биться со степняками? — до этого сидевший тихо и не проронивший ни звука, с горящими глазами, спросил меня мой младший братишка.

Вот к Третьяку я сразу относился как-то душевно. Чувствовал даже родственные чувства к этому парнишке. Так что сейчас невольно улыбнулся.

— Отвечай! Но подумай еще раз! — потребовал отец. — Я не хочу потерять еще одного сына.

— Да, я буду драться со степняками, даже если меня не изберут главой рода. Если иным хочется позора и унижения, то я другой. Я уже бил степняков, могу сделать это ещё раз, — решительно говорил я.

Отец качал головой, мать осуждающе смотрела, но молчала. Сестрица, которая тоже сидела за столом, была вроде бы безразлична к тому, что здесь происходит и о чём говорят. Она больше смотрела на еду и отца, чтобы он начал есть и тогда можно всем остальным столоваться. Сестрица была пухленькой. Братишка всё так же с огнём в глазах смотрел на меня.

— Без совета родов тут не решить. Если ты станешь главой рода, ты сможешь взять сильных мужчин из древлятичей и с ними сопротивляться болгарам, или кто в этом году придет им на замену. Но другие рода в таком случае, чтобы не испытать гнев кочевников, могут прийти за тобой и потребовать тебя у родичей, — описывал мне расклады отец.

— Тогда я прошу тебя о помощи, чтобы собрать этот совет. Сколько дней для этого потребуется?

— Не менее двух седмиц. И то соберутся не все: верхние словене, что от Буга до Днестра, нижние, дунайские, не придут, — сказал мой родитель.

— Тогда пошли к людям, и пусть объявляет меня главой рода, и надо начинать действовать. А если будем только обедать и рассуждать о том, что можно сделать, а что нельзя, то придут болгары… — сказал я.

Как-то мне непривычно думать о том, что болгары враги. Вот вроде бы же славяне, родственные нам. Я даже не сразу вспомнил о том, что болгары на самом деле — это название кочевого народа, который то ли объединился с некоторыми славянскими племенами, то ли покорил их. Но получившееся сообщество взяло имя именно кочевников.

— Так боги распорядились, — пробурчал отец, оправдывая свое согласие со мной сверхъестественными силами.

Очень удобно так перекладывать ответственность.

Через три дня я был в том поселении, которое теперь собирался назвать Острогом. Странно, но такого слова у нынешних славян нет. Городить, ограждать — это есть, а вот «острог» нет. Между тем я назвал строящийся городок этим названием, не предполагая нарицательно имя, но оно тут же разлетелось среди всех остальных.

За пять дней, которые я пробыл на поселении Годном… да, вот так я его назвал, исходя из того, что первый дом на этом поселении построил как раз-таки мой дед, имя которого было Годный. Так себе, конечно, фантазия у моих предков на имена: если не Годный, то Годята. Так вот, за пять дней я, как заправский политик, вел переговоры, выслушивал глав семейств, объяснял свою позицию.

Воевать, на самом деле, люди хотели. Но… Они не хотели проигрывать войну. Кто же хочет⁉

— Не лжа в том, что ты от себя с пришлыми биться будешь, а не от рода? — именно этот вопрос и был тем, который решал все.

Но а что делать? Если не хотят сражаться, пусть тогда снабжают. Кому-то война, кому-то кормить воина — это нормальный общественный договор.

Конечно, сразу же, как я прибыл в Острог, я направился к девушке.

— Хорошо. Боги не захотели принять меня, значит, буду жить долго, — пусть и дрожащим голосом, но быстро и без промедления говорила моя пациентка.

— Дочь! — сказал мой будущий тесть, входя в небольшой дом.

Здесь, на лавке, на которую наложили сена, и лежала Бледа.

Он прибыл со мной и некоторым образом представлял общественность. Нужно же людям узнать, что это за такое новое поселение возникло. Как воевать, так нет. Как полюбопытствовать — всегда.

Я оставил родственников, пошёл посмотреть, как обустраивается крепость. За мое отсутствие почти ничего и не изменилось. Придется серьезно разговаривать со всеми, но прежде всего с Воеславом, который вызывался за всем присматривать.

— Эх… земля русская, — вдохнул я прохладного воздуха.

— Как? Почему русская, глава рода? — спросил Хловудий.

— А почему не русская? — ответил я и не особо отличающийся умом и сообразительностью, великан, не нашелся что сказать.

Решение принято. И захотят ли главы других родов мне помогать или нет, но никто не будет брать дань с… русских. Определённо мой род будет называться теперь не древлятичами, а русичами. И почему я этого не провозгласил позавчера?

Меня избрали без какого-либо пафоса. Не было никакого посвящения. Хотя вроде бы так оно и нужно. Думаю, что это своего рода саботаж со стороны волхва. Но как-то так… На зло бабушке отморожу уши. Без него обошлись. А если часто обходиться без жреца, то зачем он тогда нужен?

Так что собрались главы семейств, сказали, что теперь будут меня слушать и все… Я уехал, а должен был по всем правилам отправиться на неделю в лес, чтобы самостоятельно там прожить, потом вернуться — и только после этого меня уже назначили бы главой рода. Вот этот обряд обязательный.

И, скорее всего, когда решу первоочередные задачи, откладывать которые просто нельзя, я совершу этот обряд и проживу положенную неделю один в лесу. Мне пробовали в этом возражать, указывая на то, что нельзя традиции и обряды предков нарушать.

— Я сказал вам, что поступлю так, как вы хотите. Но сделаю это тогда, когда будет возможным, — словно бы мантру повторял я на том всеобщем собрании всех родичей.

День… Другой… Они были словно бы один. Мало отличались друг от друга. Просыпались, воины делали зарядку, потом работали, два часа, ну или около того, на тренировку, обед. Работа. Тренировка, ужин. Сон. Привыкнуть к тому, что еда только два раза в день сложно. Но если люди так привыкли, я не видел смысла вводить пятиразовое питание. Нам еще зиму зимовать и дополнительно продукты закупать.

— Тревога! — закричали на четвертый день, как я вернулся с поселения Годного. — Тревога!

Я бил фашистов на войне и служил флоту. В 90-е свои приказали сдать боевой катер тем, кому мы тогда не сдались. Я напомнил им: советские офицеры корабли не сдают.

Глава 5

— Что случилось? — спросил я, тут же устремляясь к своей кибитке, чтобы облачаться в достпехи. — Почему тревога?

Я быстро накинул брони, даже не затянул ремешки и шнурки, взял оружие. В таком виде залез на смотровую вышку и крутил головой практически на триста шестьдесят градусов, силясь с рассмотреть, где же опасность. Однако безрезультатно.

Только показалось, что вдали, на реке, была точка, которая, при должной фантазии, могла быть распознана, как лодка-однодеревка. Но и все.

Слез с вышки и принялся выяснять, кто первый начал кричать о тревоге. Такими словами не разбрасываются и возможно кто-то будет и наказан.

Сказал и смотрит на меня виноватыми глазами. Молчит.

— Ну? — подтолкнул я к разговору рыжего. — Или затрещину тебе нужно дать, чтобы докладывал?

— Так прикинулся хворым, на тренировку не пошёл, а сам рыбу удил. Потому-то и признаться нельзя…

— А том после поговорим, что видел? — нетерпеливо, но так, чтобы парень вовсе не ушел в себя, спрашивал я.

— Так лазутчики были, степняки. Трое. А если они были, значит, рядом отряд. Прознать хотели, что и как у нас тут, — наконец, доложил Славмир.

Резонно. Если есть разведка, то в наличии и тот, кто ее послал. И теперь нам нужно готовиться.

— Тревогу не отменять! — выкрикнул я, а потом продолжил расспрашивать Славмира: — Что они могли увидеть?

— Так только стройку нашу, и все. Ратных много не увидели бы. Они на другом конце города, — сказал Славмир.

Воины облачались в брони, разбирали оружие. Уже начали выставлять телеги на те участки холма, которые не были защищены стеной. А это ещё добрая половина. Натягивались тетивы, изготавливались к бою арбалеты.

— Баб успокойте! Нечего им мешать? — прокричал я, подумав о том, что и женщин было бы неплохо вооружить хоть чем.

Лучше, конечно, арбалетом, путь и со слабым натяжением. Все равно чуть больше усилится плотность стрельбы. Ну если только у баб будет еще доставать духа на то, чтобы пускать арбалетные болты во врага.

Через полчаса все уже были готовы встречать врага. А никого не было. Прошел еще час. Работа вся встала. Палило солнце. Быть в железе не так и легко. Тепловой удар схватить можно быстро.

— Дозволь изведать! — попросился в разведку Хлавудий.

— Ты мне здесь нужен. Такой всадник рассмешит степняков, если это они, — сказал я, не обращая внимания на обиду великана.

Но предложение дельное. Скоро десяток конных отправились посмотреть в ту сторону, откуда могли прийти какие-то степняки. Судя по тому, что я уже понял, визит степного рэкета прямо сейчас несколько преждевременный.

Урожай ещё не собрали. Мы даже не выкопали всю репу и капусту, которую посадили на огороде изверги. А ячмень, насколько об этом говорили люди, ещё до конца и не созрел. Нужно было не менее чем две недели, чтобы уже говорить о полноценном урожае и быстром его сборе.

Но не будут же просто так лазутчики пробираться через камыш, чтобы посмотреть на наше поселение, и при этом ничего не делать. Не на женщин же наших пришли поглазеть. Или уже высматривают, паразиты, себе наложниц? Так хрен им!

Разведчики вернулись только ближе к вечеру.

— Есть отряд. Сколь не рассмотрели. Все же степные, они глазастые, — сообщал разведчик.

Мда… Неинформативно. Все же у меня в отряде нет тех, кто мог бы конно полноценно заниматься разведкой. Плохие из склавинов наездники. И быстро это не изменить.

А когда я уже раздумывал над тем, чтобы дать всем отбой и отдохнуть, так как даже просто находиться облачёнными в железо под палящим солнцем было ещё той задачей, все же вдали, где было большое поле, показались чужие всадники.

— И чтобы никто не выстрелил без моей команды! — сказал я.

Как бы то ни было, но сперва нужно поговорить. Но если наши противники не будут разговороспособными, тогда нужно их бить. И так, чтобы жестко, без сомнений.

— Шесть десятков? — усмехался Хловудий. — Их всего шесть десятков.

— А, может быть, семь десятков. Ты сам посчитал? — спросил я.

Великан посмотрел в сторону сотника Некраса. Понятно было, кто считать умеет. Ну, так в Некрасе я и не сомневался.

— Нечего расслабляться. У нас тут тоже не две сотни, — сказал я.

На самом деле, мой отряд сейчас состоял из ста двенадцати человек. Это с теми родичами моей будущей жены, которые пришли проведать своих дочерей. Ну и десяток извергов, возглавляемый Воеславом.

Между прочим, нынешний муж моей бывшей любовницы, ну или любовницы моего реципиента, оказался славным воином. В отличие от большинства склавинов, он не только умел хорошо метать дротики, но ещё работал с мечом и щитом на загляденье хорошо. Уж точно лучше меня. Хотя я трижды его выигрывал, но, скорее, за счёт и неожиданных ударов, в основном ногами. И он не был готов к такому. Хотя и я не особо готов к его профессионализму. Будет мне наставник по современному фехтованию.

Отряд потенциальных противников приближался. Сперва они ехали быстро, но, видимо, смогли рассмотреть, что мы готовы к обороне. Остановились. По всей видимости, о чем-то между собой договорились, приняли решение двигаться дальше.

Пока я приказывал воинам не светиться ни на стенах, на над повозками, чтобы противник не видел, что мы облачены в хорошие доспехи. И сколько нас. В этом мире быть в броне — это всё равно, что иметь против автоматчика не только хороший автомат, но ещё, наверное, крупнокалиберный пулемёт. То есть воевать против нас можно. Но явно недолго, если только противник не будет в такой же защите.

Шесть десятков степных людей приближались к нам. Кони у них были вполне нормальные, такие, как и у нас, не приземистые, которые, если верить истории, использовали монголы. В полноценные доспехи облачены были из них только пятеро, вот они и были впереди отряда.

Остальные тоже были в доспехах, но в кожаных, нашили деревянные дощечки на грудь, или у них были неровные железные пластины, но не полностью закрывающие даже грудь. И всё-таки мы получили большое преимущество, когда прибыли сюда с большим количеством оружия и броней.

— Говорить хотят! — констатировал факт Некрас.

— Я пойду с головой рода, — сказал мой будущий тесть, пытаясь отодвинуть себе за спину сотника Некраса.

— Нет, — я посмотрел, что степняки остановились и четверо из них, один явно уступающий во всём, в том числе и в облачении, вышли вперёд.

Не хотелось позориться, садиться верхом, наверняка хорошие наездники сразу разглядят во мне неумеху. Но ничего не поделаешь.

И уже через минут двадцать я, выдвинулся сопровождении Некраса и Хловудия, который и вовсе держался в седле, будто бы оседлал медведя, порой даже хватался за конскую гриву. Вот в такой компании мы выехали вперёд.

Хлавудия я бы не брал с собой, но он такой большой, представительный, что даже если будет стоять в сторонке и ничего не делать, всё равно любой противник так или иначе заострит внимание на этом громиле. А в этом времени параметры роста, веса, мощи воина сразу же внушали либо страх, либо, если этот воин был маленьким, снисхождение. Ведь нет ещё огнестрельного оружия, которое всех уравнивает.

Мы подъехали, я посмотрел на людей, которые вальяжно сидели в седле, перекинув две ноги на одну сторону. Один из них в хорошем доспехе, может быть, только немного уступающим моему, что-то прокурлыкал.

— Славный бек спрашивает тебя, кто ты такой, и по какому праву ты городишь город, когда это не было дозволено, — без какого-либо акцента, будучи явно носителем славянского языка, переводил всадник.

— А почему я должен спрашивать у кого-то дозволения? Не слышал я, чтобы мой род платил кому-то выход, — спокойно, не выказывая высокомерия, даже немного недоуменно, говорил я.

Не нужно дразнить своего собеседника до того, как я получу хоть какую-то внятную информацию. Так что пока показываю непонимание ситуации. Пусть объяснят.

— Великим ханом Аспарухом славному беку поручено по осени собрать выход с того рода, который здесь живет. Иные бейки будут собирать с других родов славянских. Наш Великий Хан одолел всех тех, кто мог бы прийти к вам за хлебами, красивыми девами и вашим скотом, — сказал толмач.

— Вот как? А ведь и раньше никто не брал у нас дев, и скот наш не уводил. Почему вы посчитали, что в этом лете будет иначе? — поинтересовался я.

Тот, который говорил переводчику, не спешил с ответом. Он снял шлем и пристально посмотрел на меня своими немного узковатыми глазами. Словно бы в процессе создания этого человека участвовал не только азиат, но и родитель европейского вида. Впрочем, остальные тоже были такими же. Но все неизменно черноголовые, низкого роста.

— Ты хочешь сопротивляться славному беку? — через некоторое время произнес переводчик, пытаясь даже передать интонацию своего хозяина.

— Но я уж точно не отдам своего. Ты приходишь по праву сильного забирать то, что принадлежит мне. Так почему же по праву сильного я не могу отбиться от тебя и, может быть, даже прийти к тебе и забрать то, что принадлежит тебе? — сказал я.

Хотелось бы и дальше продолжать разговор, не объясняя раскладов, но, видимо, этого у меня не получится. Пора уже и указать о своих намерениях.

— Понимаешь ли ты, славный воин, который одел чужую броню, ту, которую славяне никогда не умели делать, что в таком случае мы сожжём все ваши жилища, убьём всех ваших мужей, заберём всех ваших дев и юных мальчиков? — мой собеседник уже явно раздражался.

Он, будучи росточка невеликого, смотрел, скорее, не на меня, хотя я тоже был на голову выше своего собеседника, он не мог отвернуть своего взгляда от Хлавудия. А тот будто бы даже не понимал, что происходит. Увлёкся мухой и пытался её отогнать от своего лица.

Дебил! Но свой, родненький! Право слово, природа наделила его мощью, но при этом такой подарок компенсировала разумом.

— Ты должен пустить меня в своё поселение, чтобы я посмотрел и оценил, сколько у тебя воинов. И вправе ли ты говорить, как тот, кто силой обладает, — последовал новый посыл от пришельцев.

— Нет. Ты не зайдёшь на моё поселение, и ты не увидишь, сколько у меня воинов. Часть из них я, пожалуй, покажу тебе. Ту часть, чтобы она была числом сравнима с войнами, что ты привёл, — сказал я, потом позволил себе усмехнуться. — Но скажи мне, если бы я пришёл к тебе домой и сказал то же самое, то ты пустил бы меня в свой дом, чтобы я посмотрел, как он защищён и что можно богатого из него взять?

Ответ последовал не сразу. Сперва бек даже схватился за свою саблю, но вовремя понял, что явно погорячился. Тем более, что борьба Хлавудия с мухой закончилась убийством насекомого, и теперь великан грозно взирал на парламентёров, не отвлекаясь на более «важные» дела. Показывал всем своим видом, что он готов прямо сейчас вступить в бой.

Но я не хотел сегодня драться. Судя по всему, врагов у нас столько много, что драки в самое ближайшее время будут обыденностью, как поесть или попить. И, если есть хоть какая-то, пускай малая возможность избежать драки, но заключить какой-то договор, то я бы последовал дипломатическим путём.

— Я так и не понял, с кем я говорю. Болгары ли вы, или авары. Кто пришёл к моему дому и со мной разговаривает? — спрашивал я.

Оказалось, что болгары. Ну да я вспомнил, когда напрягал максимально свою память, что именно в эти годы болгары совершили два набега на Византию. А если они это сделали, то явно проходили через земли склавинов. Авары же должны быть где-то на Волге, или между Доном и Волгой. И, скорее всего, аварам платят дань анты, другой славянский народ.

— Послушай меня, славный бек. Я просил бы тебя донести мысль мою до своего великого хана, что со славянами можно подружиться. У нас могут быть смешанные браки, мы можем дополнять друг друга. У нас в скором времени будет сильная пехота и тяжёлая конница. У вас уже есть славные войны на конях. Так почему бы нам не быть вместе? А уж кому управлять всем этим обществом… можно разобраться и в поединках, — сказал я.

Нет, я не был таким наивным, полагая, что прямо сейчас болгары кинутся ко мне в объятия и скажут о том, что они только о том и мечтали, чтобы стать единым государством, единым народом со славянами. И не должно смущать даже то, что в иной реальности, хоть и значительно позже, но подобное произошло.

Однако, я прекрасно знал, в чём суть окон Овертона — того явления, о котором в будущем немало было сказано. Сперва должно прозвучать что-то невозможное, то, что будет отвергнуто любым здравомыслящим человеком.

Если этого не произойдет, если не будет провозглашено невозможное, то оно так и останется не реализованным. А уже потом, когда будет поиск путей выхода из какого-то кризиса, в любом случае в голове то и дело будет всплывать ранее неприемлемое решение. И кто знает, может быть когда-то и воплотиться в жизнь моё предложение, которое сейчас вызывает смех у отнюдь не славного бека.

— Скорее реки потекут вспять, и небо обрушится на землю, чем болгары станут единым народом с рабами, — явно нехотя, переводил толмач.

По всему видно, что у этого раба, переводчика, ещё осталось немного самолюбия. И не нравится ему, что так обращаются к его соплеменникам. Ну либо он ант, а не склавин. Но разве же от этого слова болгарина становятся более приятными?

— Я приду сюда через три недели. Сейчас с вас брать нечего. Но вы подготовитесь здесь и в этом городке отдадите мне половину всего того, что соберёт ваш род. А потом мои люди пойдут и посчитают, сколько осталось у вас от урожая. И если будет обман, то я всех вырежу и ваше жилище спалю, — сказал бек. — И каждую четвертую деву заберем и ребенка от шести летов до четырнадцати.

Хлавудий было дело уже хотел что-то возразить, схватился за большой топор, который висел у него на поясе.

— Но, как же так, вождь? — голосом обидевшегося ребёнка спросил Хлавудий, но руки от оружия убрал.

— Хорошо, приходи, славный бек. Если ты позволишь, то я не буду показывать тебе своих воинов, ибо кто они против твоих славных богатырей. Приходи через три недели, я буду здесь, — сказал я, и поймал на себе удивлённый взгляд славянского великана.

И всё-таки было ошибкой брать Хлавудия с собой на переговоры.

А вот болгары были удовлетворены моим ответом. И по всему видно, что они не так уж и стремились вступать в противостояние. Наверняка, этот малочисленный отряд лишь только проезжал мимо, может быть, от кого-то узнал, что здесь ведётся строительство, решил посмотреть. Но основные войны находятся где-то в другом месте.

В скором времени мы возвращались в свой ещё недостроенный город.

— Почему мы их не побили? Их же меньше и одеты они хуже. Разве нам их кони не нужны? — бурчал Хлавудий.

Но я ему отвечал только лишь после того, как мы удалились на приличное расстояние, чтобы ни в коем разе потенциальный враг нас не услышал. Причём я предложил объяснить ситуацию Некрасу. Я был почти уверен, что он понял все мотивы, которые двигали мной во время переговоров.

— Если я тебя правильно понял, вождь, то ты не передумал давать бой. Лишь только наших врагов решил усыпить незнанием о том, что мы можем ему противостоять. Но ты и достаточно показал, чтобы прямо сейчас враг на нас не обрушился малыми силами, и не имел впоследствии возможности прийти с крупным отрядом и уничтожить нас, — говорил сотник.

Вот после такой догадливости и гибкости ума, мне даже захотелось сделать его своим заместителем. Судя по всему, на днях должен вернуться Пирогост, если он вовсе будет возвращаться, и тогда я не знаю, кто именно будет моей правой рукой. Впрочем руки-то у меня две, так что и заместителей может быть двое.

— И всё же я не знаю, прав ли ты, — когда после переговоров я собрал небольшой Военный Совет, куда пригласил своего тестя, он и высказывался первым. — Но я с тобой. Уж такой отряд, да если он и будет в два раза больше, со всеми воинами, что с тобой пришли и которые должны вернуться к тебе… С такими воинами одолеть болгар будет можно.

— В прошлом году, когда приходили степняки и брали дань, сколько их было? — спрашивал я у своего родича.

— Четыре сотни приходило, разделились они на разные поселения, но никто им не сопротивлялся. Мы не сможем выставить своих воинов и две сотни.

— Что думаешь, однорукий? — спросил я у своего градоначальника.

Пусть этот умудренный мужик и был калекой, и уж точно никак сейчас не мог являться воином, да и строителем, но голова у него работала отменно, компенсируя увечья.

— Бек этот приведёт не более четырех сотен своих воинов, даже три сотни воинов, да ещё и вооружённые всем тем, что ты, глава, принёс, то мы не просто выставим, мы их разгромим и станем ещё сильнее, — сказала однорукий.

— А помощь он брать ни от куда не будет? Если нет, то подготовиться к бою с четырьмя сотнями мы сможем. А вот если их будет уже тысяча, то тут сложнее, — адресовал я вопрос ко всем собравшимся.

Хотя я сам знал ответ. Вряд ли этот бек, по сути, князёк своего рода, будет просить у кого-то помощи. Ведь таким образом он распишется в собственном бессилии. А такого неудачливого и трусливого правителя тут же свергнут, даже если и устойчивая власть была до этого.

Так что придёт он только своим родом, причём, ему обязательно надо будет оставлять в степи со своими женщинами со своей ордой немалую часть воинов. Поэтому да, четыре сотни он приведёт, и то это уже завышенные цифры.

— Все ли сейчас поняли, что нам нужно готовиться к войне? — состроив суровый вид, спрашивал я.

— Ты, Бранко, — обратился я к своему тестю, — Тебе поручаю отправиться на поселение нашего рода и призвать всех молодых и здоровых мужей, чтобы они прибыли сюда не позднее, чем в течение недели.

— Они не могут быстро стать славными воинами. Многие из них редко когда брали в руки топор или метали сулицу, — качал в отрицании головой мой тесть.

Однако, я всё равно настаивал на своём. Перезаряжать арбалет и стрелять из него можно научить любого неполного идиота за один день. Ха! Если Хлавудий научился! Тем более, что многие из славян были охотниками потому и луками владели вполне лихо.

Правда, охотники, как правило, что для меня стало удивительным, не шли на войну. По крайней мере, в моём отряде, который отправился в поисках своего военного счастья на чужбину, было только первоначально не более трех десятков охотников. Они же и стали основой для сейчас уже выделенного в отдельный отряд лучников. С охоты сейчас немало кормятся.

Но, так или иначе, что именно делать бойцам, я найду. В крайнем случае, будут готовить ловушки и ямы для наших противников. Стройотряд тоже пригодится.

— Некрас, оставляю поселение на тебе. Сам я завтра с Хлавудием и ещё тремя десятками воинов отправляюсь в Понт. Иной возможности, чтобы сходить туда и выкупить рабов, как и прикупить оружие, припасы на зиму, у меня не будет, — сказал я.

Так что готовимся к сопротивлению. Наращиваем мускулы, но пока, к сожалению, нет у меня никакой возможности для того, чтобы создавать прогрессивные вещи.

Но надеюсь, что когда придёт зима, когда кочевники перестанут рыскать по округе, то найдётся час-другой, может быть, и целый месяц, чтобы, как тот Прометей, или, он же славянский Сварог, буду давать людям новые ремёсла и знания.

Глава 6

Когда в школе учился, был практически уверен, что рабство ушло с развалом Западной Римской империи. Но это не так. Оно, может, чуть меньше стало играть роль в экономике, но уж точно вдруг кто-то не озаботился тем, что рабство — это не гуманно. Не запретил.

Но когда это и плохо, вот только сейчас для меня — благо. Нужны люди, их можно купить. Серебро и даже ткани, что можно продать, есть. По моему скромному мнению, или не очень скромному, серебро или золото — это только лишь металл. Важнее то, что люди готовы его менять на всё что угодно, включая и на самих же людей.

А вот я как раз-таки считаю, что самым главным капиталом являются люди. Тем более, когда в планах много развития, война, усиление собственного рода. Поэтому я посчитал необходимым купить людей. И тех, которые будут усилением моего рода.

Самым богатым городом на рабов была Феодосия. Наверное, эта традиция впоследствии перекочевала и в Высокое Средневековье, где город Кафу, та же самая Феодосия, оставался крупнейшим рынком рабов.

Вместе с Данаей, Пирогостом, Хлавудием и Славмиром… вот этой уже отработанной командой мы и прогуливались по портовому городу Феодосии. Ничего из того, что было в том же Трапезунде, здесь не было. Похожие города. Может только Трапезунд немного больше. Хотя, если брать в расчет рабов, то в Феодосии людей больше.

Пирогост вернулся в Острог уже на следующий день после того, как мы отбыли в Крым. И он вполне здраво рассудил, что может и должен быть рядом со мной. Так что во главе небольшого отряда этот, считай, уже сотник, так как привел людей и стал командиром сотни, отправился следом. И нагнал нас, вынужденных передвигаться чуть медленнее, обременённых повозками, уже на второй день.

Я оказался прав, когда не препятствовал никоим образом размыванию своего отряда и уходу многих воинов к себе в род. Правильным решением было и то, что всем погибшим славянским ратникам, что были под моим началом, полагалась некоторая своя доля в добыче.

Однако те роды павших героев, которые могут претендовать на наследство, должны сами прийти ко мне. Таким образом я хотел зарабатывать лояльность, привлекать в свои ряды и ещё большее количество боевых людей.

Люди посмотрели, каким богатым и с какими конями и дарами прибыл их родич — Пирогост, так больше четырёх десятков, в основном молодых мужчин, тут же загорелись идеей поступить на службу и таким образом возвыситься. И если у нас все получится, они-таки и возвысятся.

— Лучшие девы, сильные мужи — вы найдёте невольника по своим средствам и желаниям! — звучала рекламная кампания одного из работорговцев.

И таких точек, где можно было бы купить людей, на Большом базаре было три. Судя по всему, не так-то и хорошо шёл товар. Оно и понятно. Для Византии сейчас всё ещё продолжается успешная война. И на рынке как бы не половина всех рабов были персами, ну и представители других народов, которые проживал в персидской державе, — те же армяне или курды.

Но были здесь и славяне. Прежде всего, анты. Я уже успел узнать: Даная рассказала, что можно говорить об окончании долгой и вялотекущей войны антов и аваров. К сожалению, но проиграли родственные нам племена.

Так что рынок просто перегрелся. Если уж говорить цинично, то наблюдался кризис перепроизводства. Рабов много, каких хочешь, а вот покупателей не хватает. Тем более, какой рачительный хозяин будет покупать себе раба практически уже перед зимой? Это же получается, что раб не будет ничего производить, а между тем его нужно кормить и содержать до весны. До нового полевого сезона.

Так что ещё каким-то спросом пользовались красотки, ремесленники. А вот с бывшими воинами никто не хотел связываться вообще. Их-то было немало.

— Кто таков? — спрашивал я одного из на вид мощных невольников.

Не знаю, но что-то меня зацепило в нём. И этот непокорный взгляд, и явно славянские черты лица. Вот так ставить себя, вести себя нужно ещё уметь. Тут элементарной гордости и чувства собственного достоинства мало. Это порода. Привычка повелевать и быть над многими людьми.

А ещё я заметил у себя, что несколько обостряются животные инстинкты. Я даже было дело хотел приписать себе какие-то сверхъестественные способности. Но нет, конечно! Хотя разве был бы я против запустить какой-нибудь огненный шар в сторону своих врагов? Или силой воли подчинять других?

Так вот, я стал чувствовать людей. Их силу. И, скорее всего, это не только эмоции. Но ещё и примечаю вот такое поведение. Так что пройти мимо этого раба я не мог.

— Ант Хорив я! — гордо назвал своё имя невольник.

— Тебя взяли в бою, и ты был предводителем антов? — спросил я.

— Ведун ты? Или я ещё не растерял ту силу рода, с которой выходил на бой? И ты чуешь ее во мне? — спрашивал Хорив.

Авось? Сложно в это поверить, что такое… Возможно но всякое бывает…

— Есть у тебя братья Кий, Щек, и сестра у вас Лебедь? — сказал я.

— Ну а ты из какого рода будешь? И почему не видел я тебя на той славной битве на порогах, где мы чуть было не одолели аваров? — раб не особо удивился.

Посчитал, что я из его племени. А вот у меня внутри прям похолодело. Насколько же это всё интересно! Неужели я попал в то время, когда возник легендарный Киев? Ну, а почему нет? Или совпадение. Такие имена распространены у антов. Причем они передаются у глав родов по наследству. Так что свой Хорив мог быть и сто лет назад. И через столетие такой же будет. Как в будущем Александр Первый, Второй…

— Сколько стоит раб? — спросил я у торговца, указывая на Хорива.

— Так золотой! — не задумываясь отвечал работорговец.

— Не смей меня покупать! Мне обратно в род нужно, — шёпотом и грозно прорычал Хорив. — Меня выкупят. А я не стану рабом!

Я пока на него не реагировал. Нужно было быстрее заключать сделку, чтобы торговец не понял, какой именно у него товар. Ведь по нынешнему праву, он мог завышать цену хоть и в сто раз. А братьям Хорива пришлось бы тратить явно не имеющийся в изобилии ресурс.

— Уважаемый, ни один раб здесь не стоит золотого, — пробовал я торговаться. — Ты же знаешь сам, что цены упали и сильно.

Просто никто бы не понял меня, и это было бы подозрительно, если бы я не попытался скинуть цену. Хотя за такого сильного раба золотой — это мало, если только раб покорный. Грамотный покупатель всегда должен был проверить, насколько сломленного человека он покупает. Никто не будет хотеть, чтобы раб воткнул нож в спину при первой же возможности.

И, судя по всему, покупаемый мной раб был изрядно строптивым. Потому как сделка была проведена в очень сжатые сроки.

— Пока ты будешь в верёвках. Но как только мы выйдем за пределы города, я сниму с тебя оковы. И оставайся мне благодарным: ведь до приезда твоего брата тебя мог купить кто-то другой, — говорил я.

Больше участия в покупке рабов я не принимал. Лучше всего торговалась Даная, а Хловудий с Пирогостом были рядом с ней и не давали в обиду. На окраине города мы разместились небольшим лагерем. И все знали, что там сила. Достаточно было нашим бойцам появиться на базаре в доспехах и числом не менее, чем в двадцать бойцов, как желание пограбить нас у многих пропадало.

А ещё удивительно слаженно тут работала стража, если немного задобрить звонкой монетой. Одному десятнику пришлось дать три серебряных монеты, и он заверил, что никаких проблем с покупкой не будет. И не было.

Так-то, проведя только лишь два дня в городе, мы отправились в обратный путь.

Тот посмотрел на меня недоверчивым взглядом.

— Я знаю, что попрошу сейчас многого, но добраться без коней и сопровождения домой я не смогу. Дорогу будут преграждать болгары, а за ними авары, — сказал он.

— Я дам тебе людей, чтобы они тебя сопроводили до земель твоего рода. Но ты должен донести до всех антов, что я готов войти с ними в союз, и мы, владеющие словом, склавины и анты, способны защитить себя и отбиться и от аваров, и от болгар, и от всех остальных. Если у тебя выйдет, и ты успеешь, приведи через две недели своих воинов ко мне. Это будет более, чем достойная плата за всё, — сказал я, отпуская Хорива.

В Феодосии мы купили девяносто шесть мужчин и ещё восемнадцать молодых женщин. Вот за них я не тратил ни серебрушки из собственных денег. А воины, по их словам, выбрали себе не столько рабынь, сколько жён. Так почему бы и нет!

Более того, я договорился с одним работорговцем, что если у него по весне появится нужный мне товар, то может прислать своего приказчика прямо в Острог и я найду за что купить людей. И не боялся и называть свое место жительства. Мы должны были к этому моменту либо сгинуть, либо же усилиться настолько, что не страшно прибытие под стены и большого отряда потенциальных врагов.

Получилось достигнуть и ещё одной цели: мы везли сразу двадцать пять телег, полностью гружённых продовольствием. Для этого пришлось распродать почти весь имеющийся у нас шёлк, другие ткани. И на данный момент можно говорить, что мы остались почти без денег.

Но у нас теперь есть люди, и есть, чем их прокормить.

Острог встречал работой. Уже почти закончилось возведение стен, продолжали копать ров, ставить частокол, и по всему периметру вкапывались рогатки. Возвышались шесть вышек с возможностью из них бить лучникам. Жаль, но пока не башням. Все по моим заветам, но медленно. Или я сильно придираюсь.

Уже теперь, если придёт большой отряд степняков, то они не смогут взять крепость, пока не растащат рогатки, не закидают ров… и всё бы ничего для наших врагов, если только из крепости не будет вестись стрельба по ним. Причем не только стрелами и арбалетными болтами. Настало время вспомнить другие достижения военной мысли древности и Средних веков.

Так что болгары могут приходить. Нужно показать себя и дать им отпор.

— Вжиу! — свистел посланный в воздух рой стрел.

Предводитель гуннов Суникос с удовлетворением наблюдал за тем, как начинает гореть одно из славянских поселений. Как смертоносные подарки достигают склавинских мужчин и женщин. Давно он не вспоминал свои низменные инстинкты убийцы. Все больше воин, да в подчинении. А тут свобода и ощущение власти.

— Вот так будет и со всеми остальными! — приговаривал гунн, облизывая сухие губы.

Рядом с ним находились трое пленённых глав склавинских родов. И показательное взятие этого поселения было в основном разыграно для них. Эти главы, ранее бывшие не слабыми, должны узреть ту силу и мощь гуннов, которая беспощадна к своим врагам.

Они были выкрадены гуннами, обещал предводитель степных завоевателей отпустить глав родов. Но чуть позже. Вначале вот это представление. Когда Суникасу разрешили сделать набег на склавинов, то прозвучало требование, чтобы меньше разорения было славянским поселениям, которые должны были привезти в империю на продажу часть своего урожая. Да и оставались преградой для других степных народов, стремящихся в Константинополь.

— Поняли ли вы, кто виной всему? — спрашивал у славян Суникас. — Почему я здесь и причем по воле василевса. Кто преступил закон и убивал гуннов?

— Мы принесём тебе его голову. Но ты оставь нетронутыми наши поселения, — говорил один из славян.

— Может, и мне ещё предложишь вернуть всех тех молодых мужей, которых я забрал себе в рабы? — усмехался предводитель гуннов.

Трое старейшин понурили головами. Да, их поселения не были сожжены, однако дань, которую запросили гунны, была чудовищной. И теперь эти рода оставались почти без пропитания на будущую зиму. Благо, что не весь урожай собрали. Может быть, на месяц или на полтора хватит еды. А что делать дальше?..

А будет ли это дальше, или прямо сейчас гнутый меч Суникаса обрушится на головы славянских старейшин?

Между тем полторы тысячи гуннов, которые участвовали в нападении на большое славянское поселение, стали подходить ближе к уже горящим домам. Почти не было сопротивления. Изредка могла вылететь стрела в сторону кочевников, бывших сейчас на службе у ромейского императора. Многие успели убежать. Но не все…

Со свистом и с криком гунны ворвались в поселение и начали грабить его, насиловать женщин. Делать всё то обычное, что всегда происходит на войне.

Суникасу это было не особо интересно. Во время войны с персами он взял себе столько богатств, что разграбление любого славянского поселения не принесёт ему и десятой доли от взятого ранее.

Так что гунны здесь для того, чтобы сохранить свою честь и достоинство. Они пришли мстить за своих. Никто не может сказать, что, дескать, гунны уже не те, что были при Аттиле. Да, они не те, но признаваться себе в этом не желают. Вот и приходится раз за разом доказывать.

— Пошли от меня прочь! Я даю вам два месяца, и если за это время у меня не будет живым предводитель Андрей, то я опять приду со своими воинами и буду уничтожать все ваши поселения, — сказал Суникас.

А после он, чтобы славяне знали своё место, как рабы, стал хлестать их плётками по спине и лицу. И лишь только утомившись от этого занятия, действительно отпустил славянских старейшин прочь.

Каждое действие имеет последствия. Да! Пришли сведения, что гунны совершили набег на склавинские поселения. И что это из-за меня. Пока никто и ничего мне не предъявил. Но есть такое впечатление, что осень будет очень непростой.

Что получается? Мне нужно готовиться к ударам болгар. Со дня на день они прибудут. Что-то задерживаются уже на день. А тут еще и гунны могут атаковать повторно в любой момент. Но, судя по всему, самая главная проблема может возникнуть из-за своих же соплеменников.

Что в таком случае делать? Существует два варианта, один из которых категорически неприемлем. Это — сложить лапки и сдаться. Приемлемо? Нет, никогда! И не для того мне дарована вторая жизнь, чтобы я провел ее рабом. Мы не рабы! Рабы — не мы!

Именно поэтому необходимо укрепляться, становиться сильнее, готовиться к войне. Возможно, я преувеличиваю, но, как мне кажется, именно сейчас решается вопрос всего славянского мира. Будем ли мы позволять относиться к себе как к рабам или к тварям, которых можно постоянно обкладывать данью?

Если покажем стойкость, если проявим мужество, то заработаем уважение. Причём важно даже не то, чтобы нас уважали наши враги. Важнее, когда народ сам себя уважает и не допускает даже возможности рабского положения. Лучше смерть, но свободным, чем жизнь, что животного!

Я созвал Совет Старейшин всего рода древлятичей. Пришли представители и от соседей — родимичей и короватичей. Из последнего рода были Пирогост и Хлавудий, а также и многие бойцы, которые пошли за ними.

Люди молчали. И если те воины, с которыми я уже делил тягости похода и войны, ещё раньше высказали своё решение не быть рабами и сражаться за это, то для других мой призыв казался скорее авантюрой. Они привыкли откупаться, платить за свои жизни и оплакивать родичей, которые попадают в рабы, как мертвых.

— Чего ты молчишь, глава Ухват? — взревел Хлавудий.

Ухват — это глава рода, между прочим. И мне уже становится очевидно, что, скорее, власть в руках Пирогоста и Хлавудия. И это причина, почему он здесь.

— С тобой мы, мой род! Коли вместе били гуннов ранее, то будем бить их и нынче, — сказал Пирогост, с некоторым презрением посмотрев на главу своего рода.

— Через месяц будет Совет Старейшин всех родов. Пока он не случился, я, Родим, глава рода радимичей, буду с тобой, — сказал ещё один присутствующий здесь представитель сильного рода.

— Гунны убили моего сына. Он был там, в том поселении. Я прощать не стану! — заявил он.

Странно, конечно, что гунны не дошли до моего поселения. И в целом эта атака Суникаса была, скорее, брошенным вызовом, чем действительным набегом. Можно предполагать, что он не пошёл сюда, так как здесь уже рядом болгары. Но я не думаю, что именно это остановило гуннов, и они не продолжили свою экспрессию. И даже то, что они атаковали только двумя тысячами, вряд ли можно считать причиной быстрого ухода за Дунай.

— Тогда нам ничего не остаётся, кроме как готовиться к войне. Некрас, — обратился я к своему воеводе, — сколько нынче воинов у нас?

Некрасу я доверил все вопросы подготовки и экипировки воинов. Конечно, и в эти процессы я вникал, но было видно, что воевода уже проникся некоторыми новшествами, применять которые мы будем в обязательном порядке при обороне и вероятном наступлении.

— Четыреста шестнадцать человек у нас. Все с оружием, и многие в бронях. Из них более сотни никогда не были в бою. Они будут с самострелами, — докладывал Некрас.

Достаточно примитивных арбалетов мы сделали, а ранее забрали у ромеев, уже более ста штук. И это серьёзное решение вопроса дистанционного оружия. Лучников выделили в отдельный отряд, и там сейчас всего лишь полсотни. Но, это те стрелки, которые могут эффективно работать с этим оружием. Арбалет же прост в использовании, и нужно только работать с людьми, чтобы обеспечить управляемость во время боя.

— Болгарам противостоять сможем. Но вот склавинам иным… Тоже сможем. Сила не числе, не в оружие, а в решении сопротивляться, — сказал я.

Может еще когда-нибудь мои цитатники будут издавать большими тиражами? Ну если я «изобрету» печатный станок. Правда, до него, в очереди очень много чего «изобрести», чтобы выжить.

Глава 7

Я уже выслушал и оскорбления и обвинения. Они звучали нелепо. Пойди и докажи, что право имеешь так разговаривать! Возьми меня! Так что, после некоторых едких замечаний с моей стороны, когда болгарские переговорщики опешили и хватались за сабли, стал говорить уже по делу.

— Но если вы отступите, то мы можем стать друзьями и только сильнее будем, чем от битвы с вами, — заканчивал я приводить доводы к миру. — Я предложил союз. Помните об этом, когда будете убегать.

Эти слова должны были прозвучать, как и впоследствии нужно будет говорить о том, что болгарский бек имел возможность всё закончить миром, но решил воевать с нами. Должны знать, чтобы возникали в следующий раз и такие мысли. Да и мы не можем воевать против всего света. Так никаких сил и технических средств не хватит.

Нельзя во всём и всегда оставаться бескомпромиссным. К примеру, сила Восточной Римской империи не в её экономике и возможности производить большое количество вооружения или подготавливать множество воинов. По этим показателям Византийская империя не может считаться сверхдержавой. И голодные, условно, варварские народы, более злые и не так уж и плохо вооружены.

Но в чём сильны римляне? В возможности договариваться даже с теми, кто, казалось бы, в миропонимании любого жителя Восточной Римской империи будет чуть больше, чем зверь. Разделяй и властвуй!

— Но у тебя только один выход, вождь рода: ты можешь сдаться на мою волю, и тогда тебя постигнет моя милость, — болгарский бек был непробиваем и не способен к диалогу. — Если ты мне всё добровольно не отдаёшь, то я приду и возьму всё силой. И возьму тогда больше. Всё заберу.

— Так приди же и возьми нас, если сможешь. Я за свои слова в ответе перед богами и своими людьми. А ты своё слово держишь? — подначивал я болгарина. — Как только лишишься сотни людей своих, убежишь?

— Я вырежу тут всех, а тебя… я буду долго убивать, — злился бек.

— Не смеши богов пустыми словами! Приди и возьми, если дружить не хочешь, буду убивать тебя, — нарочито спокойно сказал я.

Мне было крайне важно, чтобы он не прошёл мимо моего города, не устремился дальше. Ведь там есть немало славянских поселений, которые ему будут казаться более выгодной и менее зубастой целью.

И в таком случае я, конечно же, буду бить в спину уходящим болгарам. Вот только принимать полевое сражение никак нельзя. Его нужно избегать. И, важно, что за уже почти достроенными стенами крепости мы намного сильнее, чем тот отряд примерно в семь сотен воинов, что привели болгары.

Кроме того, сколько именно находится воинов за стенами крепости, степняки знать не могут. Скорее всего, они будут уверены, что здесь не более двух сотен защитников. Хотя и при таких раскладах вступать с нами в сражение было бы крайне глупо. Может, конечно, что болгарский бек не знает про «Пиррову победу».

Впрочем, а где болгарам было учиться уму-разуму и той науке, как можно брать крепости? В степи крепостей не возводят. А если где-то на окраине степи и леса будет поставлено городище, то вряд ли это будет крепость наподобие той, что мы почти возвели. Столько человеко-часов было потрачено!

— Я приду за тобой, и ты будешь молить о пощаде, когда я буду кожу с тебя сдирать, — зло прорычал болгарин.

Я развернул своего коня, спокойно, без лишней суеты, направил животное в сторону крепости. Ничего особо прорывного и позитивного в этих переговорах перед боем я не ожидал. Так, словно бы мотивации к бою мало, так нужно еще и поругаться.

К сожалению, оно и в жизни, и в прошлом, и в будущем чаще всего так: людям нужно пустить друг другу кровь. И когда станет понятно, что любые договорённости окажутся более выгодными, чем продолжение войны, — вот тогда и появляется миротворческий разум. И какая бы спесивость не была у отдельно взятого народа, если он потерпит поражение, станет покорным.

— Ну ты слышал, Анастас? — обратился я к греку, когда мы были уже к крепости и для нас раздвигали ворота.

— Слышал, но не понимаю, почему ты предлагаешь им мир. Ведь понятно, что с болгарами договориться невозможно, — говорил грек.

— Со всеми договориться можно, мой ромейский друг, только у одних разума хватает говорить сразу, а у других страха, но только после того, как прольётся кровь, — сказал я.

Этот якобы греческий торговец прибыл к нам четыре дня тому назад. Точнее сказать, он собирался подняться выше по Бугу, но был сильно удивлён, что на пути, там, где ещё в прошлом году не было никаких славянских поселений, стоит практически полностью возведённая крепость.

Так что у этого ряженного торговца вдруг воспалился особый интерес к моему роду, и его вполне себе боевой ромейский дромон уже который день стоит почти на середине реки на якорях. Опасаются, что мы захватим корабль, не доверяют. Да и я не наивный. Посчитал выгодным кое-что показать и рассказать.

Нет, какие-то вещи на торговлю у него были. Он вёз оливковое масло, вино, ткани средней стоимости, даже бронзовую утварь, которую мы в немалом количестве выменяли для себя. Котлов не хватало в городе. Ну и сам Анастас был поджарым воином, а команда ему соответствовала. Воины, точно.

Так что я не обманывался и понимал, что передо мной, по сути, разведчик. И особо что-то скрывать от него, ну разве что то, кроме пока что единственной серьёзной технологии производства железа, я не видел смысла.

Да, он увидел стремена и новую подпругу для коней. Наверняка себе зафиксировал, что это такое, и, может, даже оценил полезность изобретения. Вот только я сильно сомневался, что стремена, которые уже сейчас используют авары, незнакомы ромеям. Они плохо восприимчивы к новинкам. Как те китайцы, изобретавшие все на свете, но после подчиненные европейцами.

И вот тут кроется главная ошибка и недостаток экономики, которая основывается на традициях, и когда почти отсутствуют какие-то инициативные изобретатели, ремесленники, которые хотят увеличивать объёмы своих производств в товарных масштабах.

Воины не привыкли к тому, чтобы использовать шпоры. Они обучены совершенно другому способу управления лошадьми, ведению боя. Так что это нам в помощь: когда нет собственной культуры обучения конницы, то можно практически с нуля начинать эту работу сразу же — на новых принципах и с новыми технологиями.

А в остальном — пусть видят и понимают, что нас на мякине не проведёшь. Если бы прямо сейчас случился набег гуннов, пусть бы даже и в тех, достаточно немалых масштабах, что было несколько недель назад, то Суникас со своими головорезами мог бы обломать зубы о нашу крепость.

— Заряжаем катапульты, готовимся отражать приступ! — с такими словами я въезжал в нашу крепость.

Проблемой была большая скученность людей. Уже сейчас становится очевидным, что город нужно расширять. И сразу же после того, как мы, а я в этом не сомневался, отобьёмся от болгар, незамедлительно начнём строить второе кольцо крепостных стен.

Но пока приходилось пробираться через людей, чуть ли не распихивая защитников и жителей острога плечами.

Болгары медлили. Я был почти уверен, что после моих слов, когда я взял их предводителя «на слабо», они ринутся в бездумную атаку.

Но нет. Наши враги готовили лестницы, заготавливали связки хвороста и камыша, чтобы закидывать ров. Действовали ровным счётом так, будто бы, действительно, уже когда-то брали крепость. Впрочем, они действовали вполне в соответствии с логикой поведения.

Так что в первый день никакого штурма не было. А уже к вечеру стал распределять смены защитников на крепостных стенах, чтобы две трети всегда отдыхали, а одна треть дежурила.

С такими силами, как подошли наши враги, у них вряд ли получится нескончаемый многочасовой штурм. То есть действовать так, как могли бы монголо-татары в будущем, болгарам не суждено. И всё же нужно как можно больше организованности в моём войске. Организация и порядок всегда бьют хаос и беспорядочное наступление.

Я проснулся с первыми петухами. Ну или с одним петухом. Кур у нас было всё ещё мало, а три петуха были то ли безголосыми, то ли ленивыми и берегли силы только для того, чтобы топтать кур. А один был горластым — и этого будильника хватало. И, кстати, я тут озабочен и такими вот вопросами: петухи, да куры, козы, да коровы. И мне это нравится даже.

Я приобнял и поцеловал в щёку свою жену, та во сне улыбнулась. Не могу сказать о большой и великой любви. Но как человек, который в прошлой жизни так и не создал семью, я берег не любовь, а именно семью. Вот и старался, как мог. Был нежным и заботливым.

Уже когда я облачился в свои доспехи, взял в левую руку шлем, в правую — копьё, опоясался мечом… Когда я смотрел на щит и понимал, что мне нужен оруженосец, так как я элементарно не могу унести всё своё оружие, прозвучал сигнал тревоги.

Город ожил, как взъерошенный муравейник. И сколько людям ни говори, как и что они должны делать, всё едино суеты было больше, чем можно было себе позволить.

Особенно начинали раздражать гражданские — женщины, дети, — которые повыскакивали к стенам и пытались разузнать у воинов, которые стояли на вышках или на стене, что же происходит.

— Хлавудий, — обратился я к своему телохранителю. — Два десятка возьми и всех тех, кого не должно быть под стенами и на стенах, запри в домах. Будут ершиться — несильно огрей для понимания плетью.

Знаю, что этот великан сейчас будет очень рьяно исполнять свои обязанности. А так как его побаиваются, то многие сами побегут закрываться в дома, чтобы только воинам не мешать делать их работу.

Я взобрался на одну из вышек. Именно отсюда предстояло руководить боем. Хотелось бы ввести сигнальные знаки, это напрашивалось, как само собой разумеющееся. Но, когда попробовал это сделать, понял, что не менее, чем несколько месяцев нам потребуется для изучения системы флажков. Да и нашить их нужно, чтобы люди прониклись и не растерялись, что именно от них требуется в данный момент.

Потому под смотровой вышкой, которая расположена была ближе к центру города, но достаточно высоко, чтобы обозревать любой из возможных участков обороны, постоянно находилось не менее десяти бойцов, задачей которых было услышать мой приказ и быстро донести его до исполнителей.

Часть болгар спешилась. Но вперёд вышли конные лучники. Они стали подходить к стенам крепости, уже держа на изготовке лук и стрелы. Это могло показаться грозным, если бы только мы тщательно не готовились к подобному тактическому приёму наших врагов.

Метров за четыреста пятьдесят или чуть больше, болгарские кони стали ломать себе ноги и сбрасывать наездников. Тщательно замаскированные ямы служили по местным меркам неплохим минным полем.

Так что ещё до того момента, как болгары могли пробовать пускать стрелы, не менее четырёх десятков из них выбыло из боя. Вряд ли кто-то убился. Но для многих упасть с коня на скаку, особенно когда сзади тебя спешат побратимы, — весьма болезненно. А воин с поломанной конечностью — это лишь тот, кто ожидает, когда к нему подойдут и добьют. Или всадник без коня — это кратно слабее, чем на коне.

— Требуше готовить к бою! — приказал я, называя механизм знакомым мне словом.

Вестовой сразу же понёсся приказ к тем пяти камнемётам, которые мы собрали и почти что перед самым боем испытывали. Воины на одном из участков стены либо покинули зону вероятного поражения от дружественного огня, либо залегли на те настилы, которые были сконструированы сразу рядом со стеной из толстых брёвен.

При испытании два камня попали в нашу же стену. Но после этого мы подкрутили натяжение. Однако всякое может быть.

Ещё один приказ — на начало обстрела врага из систем требуше — я не давал. Не настолько у нас хорошая управляемость, чтобы я из наблюдательного пункта мог командовать вот такой вот артиллерией.

И скоро камни полетели. Один требуше метал до двадцати небольших камней. Попадание каждого из таких снарядов сулило смерть или серьёзное увечье для всадника или его коня. А при скученности врага, так и двоих-троих один камень мог выбить.

Болгары, которые стали осторожничать, а некоторые из них и вовсе остановились, чтобы обследовать пространство перед рогатками на предмет ям, попали под этот обстрел.

По-хорошему, нашему противнику, если бы хватало осознания происходящего, нужно было прекратить сражение. Хорошенько всё изведать, принять какие-то решения. Однако, судя по всему, болгары оказались не способны к конструктивным действиям.

Но были храбрые — этого не отнять. Они пёрли напролом. Пытались выйти на дистанцию, когда можно было бы пустить стрелы. Вот только на предельном расстоянии поражения болгарской стрелы находились ещё вкопанные рогатки, а потом и ров. Так что если они и будут стрелять из луков, то вряд ли смогут качественно отрабатывать по верху стены.

Я использовал понимание, что степной лук может бить на четыреста метров. И это было даже избыточным расстоянием, так как не думаю, что болгарские лучники могут работать дальше, чем с трёхсот метров. А вот мы можем.

— Приказываю всем машинам стрелять! — отправил я новых вестовых.

На стенах располагалось ещё шесть катапульт, способных бить не далее, чем на пятьсот шагов. Здесь же были и машины, которые римляне называли «скорпионами», с большими снарядами в виде, скорее, не стрелы, а копья.

Началась, по сути, работа. Многое зависело от того, как скоро бойцы, которые стояли у наших машин, будут их заряжать. И с этим были определённые проблемы. Отладить каждый расчёт катапульт было крайне сложно. Нужно будет ещё не менее нескольких месяцев упорных тренировок для достижения такого результата, чтобы даже лёгкая катапульта стреляла хотя бы один раз в минуту.

Болгары остановились перед рогатками, пробовали стрелять в нашу сторону, но редко какая стрела могла долететь до цели. На стенах воины не были столь упоротыми идиотами, чтобы стоять в рост, когда им в голову летит оперённая смерть с наконечником.

Так что ещё ни одного ранения от непосредственных действий врага мы не получили. А вот три человека упали со стены по своей неловкости. Надеюсь, что разбились не насмерть.

— Некрас, готовь вылазку! — приказал я сотнику, который находился до этого рядом со мной и наблюдал за разворачивающимся сражением.

Это не значит, что я прямо сейчас пущу его в бой. Но я увидел, как болгары готовят сразу два бревна, которые явно хотели использовать в качестве тарана. И дать им подойти к нашим воротам было никак нельзя.

Между тем, под градом камней, теряя своих воинов, болгары подошли к рогаткам и начали их растаскивать. Это не такое простое дело, когда они вкопаны на полметра или даже глубже в землю. Но было видно, что враги злые: у злых людей часто просыпаются дополнительные силы, правда, отключается мозг. Но вот сейчас этой силы хватало, чтобы выдёргивать рогатки. Учтем. В следующий раз закопаем глубже, сделаем чуть более массивными.

Небольшой участок был свободен, пусть это и стоило врагу не менее трех десятков убитых и раненых. Тут же изготовились не менее, чем три сотни болгар, которые с нетерпением ждали возможности закидать ров связками хвороста и камыша.

Я не давал приказа продолжать обстрел из луков и арбалетов. Все на усмотрения командиров на местах. Это злило. Хотелось большей управляемости. Но… как есть. Было установлено, что как только болгары попадут в зону поражения этим оружием, защитникам не надо ждать приказов, им необходимо убивать врага.

Не менее пятидесяти стрел устремились в болгар. В это же время настенные катапульты произвели почти что слаженный залп. Могло даже показаться, что камни сбивают наши стрелы прямо в воздухе. Но на болгар обрушился просто шквал различных снарядов, начиная уже не точечно их уничтожать, а массово истреблять.

И вот тут им бы уйти. Я всё-таки рассчитывал на какую-то сознательность предводителя этого болгарского отряда, на то, что он пойдёт на переговоры. Ведь я, действительно, хотел договариваться. Но мой противник был упёртым.

А, между тем, у ворот уже выстроилась сотня лучших бойцов под предводительством Некраса. В это время Пирогост командовал бойцами на южном участке крепости. Именно туда и били болгары. И был готов поддержать вылазку. Но я выжидал. Пока почти безнаказанно бьем врага, то это нужно продолжать.

Бой не был скоротечным. Казалось, что всё происходящее в какой-то замедленной съёмке. Шёл уже второй час противостояния, когда болгарам всё-таки удалось расчистить один небольшой участок от рогаток и начать закидывать ров фашинами.

Они теряли многих. Наши лучники и арбалетчики сконцентрировали удар именно на месте прорыва. И даже щиты тех болгар, которые прикрывались и пробовали укрыть своих побратимов, далеко не всегда спасали, особенно от камней.

По моим подсчётам враг уже потерял не менее трёхсот человек. Может быть, из них только сотня — безвозвратных. Впрочем, в это время даже царапина в бою является серьёзнейшим ранением, которое лишь оттягивает ненадолго смерть.

И вот уже одна группа болгар тянула большое заостренное бревно. Мои лучники и арбалетчики уже прицельно били по тем вражеским воинам, которые были столь храбры, что решились тянуть таран. Одни из болгар падали, сражённые стрелами или арбалетными болтами, другие тут же подхватывали ношу и продолжали её тянуть к воротам.

Казалось, что сражение замерло и все только лишь наблюдают за тем, удастся ли болгарам подойти к воротам и начать их таранить. За массивным бревном тянулся шлейф не менее, чем из двухсот болгарских воинов. Они заходили в небольшой проём, переходили небольшой участок засыпанного рва — и это всё делало их скученными. Так что даже славянские лучники, которые не особо отличались меткостью и скорострельностью, сейчас работали на пределе своей эффективности. Ведь главное было послать стрелу в то уже пристрелянное место — и обязательно в кого-то попадёшь.

— Некрасу — выход! Конным — приготовиться! — приказывал я.

Пора себя показывать во всей красе. Сейчас мы заявляли: славяне — сила!

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой меняет ход Афганской войны и допускает ликвидацию Горбачева: https://author.today/work/358750

Глава 8

— Не рано пешцев отаправлять? — спросил меня грек, которому я позволил находиться рядом со мной, но взял с него слово, что он будет молчать.

Я ничего не ответил. Мне казалось, что я чувствую бой. А ещё этот узкий участок, по которому идёт наш враг. Мы бьем болгар там, пристрелялись. И в ответ мало чего летит. Большинство болгарских лучников либо уже выбито нами, либо, если и будут отрабатывать, то могут попасть в своих, — всё это делало возможным использовать наш главный козырь: грубую силу.

Каждый славинский воин был на голову выше всех болгар, которые на нас наступали. Каждый, или почти каждый, славянский воин был в пехотном строю намного лучше, чем спешившийся конный боец. А ещё мы отлично умеем метать дротики.

И вот когда я об этом подумал, со стен как раз-таки полетели сулицы. Славянские воины пускали их настолько далеко и точно в цель, что нужно было мне ещё раньше давать приказ, чтобы меньше стреляли из луков, но больше бросали короткие копья.

Для тех болгарских воинов, которые бросили бревно и не имели возможности к нему уже подступиться, так как моментально уничтожались, становилось очевидным, что нужно разворачиваться и уходить. Ведь они попали, по сути, в ловушку. Но этого не понимали те болгары, которые напирали сзади.

У врага началось столпотворение, которое нами использовалось максимально эффективно. Только за одну минуту со стен было пущено не менее трёхсот сулиц, примерно столько же арбалетных болтов. А некоторые славяне даже использовали пращу. В данном случае и это оружие было весьма эффективным.

И вот ворота крепости стали открываться. Хлипкие, скорее даже времянка, они вряд ли выдержали бы три удара тараном. Но сейчас болгары окончательно лишались шанса взять крепость.

А те немногие из них, которые очистили ещё один небольшой участок перед крепостью и устремились на стены с лестницами, — несомненно смертники. Более чем смертники. А им предстояло ещё и залезть на стену, и сразиться со сравнительно могучими славянскими бойцами. И никто этого не позволит.

— Да иди уже и ты… — усмехнулся я, наблюдая затем, как щенячьими глазами смотрит на меня Хлавудий.

Он молчал. Сдерживался, не упрашивал меня отправиться в бой. Но сейчас можно. Пускай порезвится. Ибо всё было понятно…

Лучники заработали ещё более интенсивно, скорее не целясь, а закидывая врага стрелами. Со стен крепости полетели камни: такое оружие, как праща, славянские воины освоили очень быстро. И, может, они не являлись меткими метателями камней, но тут вопрос был не о мастерстве, а о количестве посланных во врага снарядов. Тем более, что скученность болгар, не имеющих возможности значительно расширить себе пространство для манёвра, позволяла почти всегда попадать в цель.

Ворота полностью распахнулись, и перед всеми болгарами, которые ещё могли что-то понимать в происходящем, смотреть в сторону крепости, началось представление: русские воины вели большой, передвигаемый на колёсах, сбитый из толстых досок щит.

За этим щитом, а после и за тремя такими, в ряд выстроились славянские пехотинцы. Как только щиты продвинулись вперёд на несколько десятков метров, бойцы из задних рядов начали забрасывать противника дротиками. Делали то, что у моих славянских воинов получалось лучше всего.

Особо в этом искусстве выделялся Хловудий. Да он вообще выделялся, будучи на голову выше даже рослых воинов. Великану подавали дротики, а он их метал так далеко, что я уверен: будь Хлавудий Олимпиаде в будущем, равных среди метателей копий этому человеку не нашлось бы.

Болгары ещё больше растерялись. Бить прицельно из своих луков они не имели возможности, подступить ближе к щиту и славянским пехотинцам им не давали наши лучники и пращники, а также нескончаемый поток летящих дротиков.

И тут, или поняв, или почувствовав, что враг вот-вот дрогнет, я отдал приказ выходить ещё и арбалетчикам. Сотня бойцов, освоивших это оружие, протискивались через построения пехоты, чтобы выйти вперёд и начать работать своим оружием.

— Что-то мы сильно столпились, — пробормотал я себе под нос.

Но пока не спешил отдавать последний приказ, который звучал бы из трёх букв. Самых важных букв в воинском деле. И нет, не матерных.

Обнаружив для себя возможность работать луками, остатки конных болгар приблизились к толпе, подпирая своих пехотинцев и не давая возможности им наконец удариться в бегство. Вражеские лучники то и дело пускали стрелы, и острые наконечники попадали в моих бойцов. Шлемы и доспехи по большей части спасали. На то и был расчёт. Потери? Будут, но они, как я считал, сейчас оправданы.

— Да бейте вы уже! — фонтанируя эмоциями, выкрикнул я, обращаясь к расчётам катапульт.

Но меня не поняли, кому именно нужно бить. А докричаться до расчетов катапульт было невозможно. Крики, ржание коней, звон железа — перекрывали почти любой мой приказ. И я уже было дело собирался посылать посыльного с приказом, как все катапульты почти одновременно дали свой залп. Огромное количество больших и малых камней полетели в сторону конных болгар.

И это был главный приказ на сегодня. Прозвучали те самые три буквы, сложенные, возможно, в самое главное воинское слово — «ура».

— Ура! Ура! — разносилось во все стороны, заглушая крики и стоны врагов.

Пусть этот боевой клич родится как можно раньше. И я так думаю, что с «ура» у славян будет намного больше побед, чем без него.

Славянские пехотинцы, рассеявшись, почти что толпой побежали вперёд. И пусть любое построение почти всегда лучше, чем толпа, но вот это «почти» происходит именно сейчас.

От крика, напора, от большой массы людей, приближающихся и готовых убивать, болгары окончательно дрогнули. Передние ряды, которые уже перешли ров, развернулись убегать, но их подпирали сотоварищи сзади. Стрелять из арбалетов, бросать дротики в повёрнутого спиной противника — в этом мало чести, но настолько эффективно, что думать о жалости и милости к противнику не приходится.

В конце концов, это они пришли сюда нас убивать и порабощать. А кто к нам с мечом пришёл, тот от него и погибнуть должен. На том стоять будет русская земля. Именно так — я окончательно провозглашу свой род и те рода, которые ко мне присоединятся, русскими. Русскими, которые будут жить в государстве Славии. Системный народ, русские, объединяющие всех славян. Это цель. Это мечта, способная стать реальностью.

Враг бежал. Усталые от довольно продолжительного боя болгарские кони уносили прочь своих всадников. Но в погоню за ними уже отправились славянские конные воины. Всех не догонят. Мало у нас конных. Но этого и не нужно. Вырвутся единицы.

— Я бросаю вызов всем тем, кто хочет поработить мой род. Я говорю всем, что отныне мы, русичи, никому дань платить не будем. Придите и возьмите нас. Но если и получится победить нас, то сами потеряете столько воинов и своих мужей, что ослабнете и будете покорены другими, — кричал я, когда передо мной на колени поставили наиболее знатных болгар из тех, кого удалось взять в плен.

Я подошёл к нему, поднял на ноги. Злые глаза, полные ненависти, прожигали меня. Он был юным, даже скорее подростком, но явно почти готовым воином.

— Я отпускаю тебя и даю тебе коня. Ты можешь уйти к своему Великому хану и сказать о том, что я не желаю войны. Я желаю быть в союзе с болгарами, и если надо — бить любых других врагов, которые будут нам или вам угрожать, — сказал я сыну побеждённого предводителя болгар. — Я пришлю к нему своего человека. Правитель с честью не станет покушаться на их жизнь.

Он ничего не ответил. Лихо запрыгнул в седло. И уже через несколько минут был за пределами города. Может быть, он и будет требовать от Великого хана покарать нас. Но, как мне кажется, здесь и сейчас болгары изрядно ослабли. Потерять семь сотен неплохо экипированных конных бойцов — по нынешним меркам это такая расточительность, которая может сыграть роковую роль даже для целого народа.

Не думаю, что у болгар будет в целом воинов больше, чем тысяч пять. Ну пусть семь тысяч. Но выставить они смогут в таком случае не больше четырёх тысяч. Сейчас такое время, когда соседи только спят и видят, как бы это напасть. Если надолго уводить большое количество воинов, то те же авары обрушатся на болгарские стойбища.

Нет, я не берусь утверждать, что против четырех тысяч болгарских воинов мы сможем устоять даже за стенами города. Этими силами, которыми сейчас обладаем, — точно нет.

Но я уверен, что теперь молодёжь, которая ещё могла сомневаться, идти ли под мою руку и сменить соху на меч, выберет войну. Ведь сейчас такая альтернатива появляется. Молодости свойственен протест и я вижу, что это правило работает и сейчас.

У меня в отряде очень мало мужчин в возрасте. Наиболее активные, кто может уйти из рода в поисках новой жизни, молодые, приходят ко мне.

Я проявил милость к болгарам. Одно дело в бою убить, да еще и быть в роли обороняющихся. Но вырезать всех — это война. Я же не хочу воевать, пусть это и приходится делать.

— Почему мы их не убили? Мы должны были их всех лишить жизни, — словно бы обиженный ребёнок не прекращал твердить Хловудий.

— И тогда у нас не будет никакой возможности, чтобы замириться с ними. Со всеми всегда воевать мы не сможем. И пусть знают все наши соседи, что мы готовы с ними дружить, но в этой дружбе мы или равные, или выше остальных, — говорил я.

Вроде бы обращался к великану, на самом деле говорил громко, чтобы слышали все те, кого я собрал на Военный Совет. Такой мой подход должны разделять все мои люди.

Другое дело, если бы все славянские племена объединились в единое целое и были готовы противостоять любым вызовам и даже стали агрессивными. Но в одночасье побороть определённое раболепие, стремление откупиться вместо того, чтобы отбиться, — это невозможно. Каждый род живет своим укладом. Может прийти на помощь соседям, или нет, например, потому как нужно убирать урожай. А так великие дела не делаются.

Так что я предполагаю, что моя воинственность и готовность моих людей сражаться ещё вызовут определённые протесты даже внутри славянского общества. Вот только противостоять они смогут, если объединятся. Так почему не со мной? Чтобы наверняка бить врагов, а не чинить раздор внутри.

— Что с добычей? — перевёл я тему разговора на более приятные мотивы.

Докладывал Некрас. И это было самым приятным после непосредственного факта победы.

— Удалось отловить триста шестьдесят семь коней… Мы взяли обозы, семьдесят три повозки… — докладывал старший сотник.

Теперь у нас было столько оружия, что можно было ещё вооружить не менее пятисот ратников. К сожалению, а, может, и к счастью, так как было бы тяжелее победить, удалось взять немного доспехов.

— Пятьдесят две кольчуги, пять добрых броней… — продолжал перечислять Некрас. — Кожаные…

В основном защитное облачение болгар состояло из кожаных доспехов. Я бы не сказал, что часть из них были такие уж и плохие. Выполненные из высушенной кожи, нашитой слоями, такой доспех мог защитить от попадания стрелы по касательной или на излёте.

Некоторые кожаные доспехи были с досками, и это выглядело убого, но, как показала практика, не так уж и глупо было нашивать дерево. Если его и пробивала стрела, то она теряла свою энергию и уже не могла пробить кожу.

В любом случае и таких доспехов у славян не было не то что в достатке, но и в наличии. Однако, признавалось, что взяли мы богатую добычу. Такую, как ещё не удавалось ни одному роду.

Ведь и обозы были отнюдь не пустыми. Было там вяленое солёное мясо, готовая одежда, тканевые полотнища для обустройства жилищ. Чего только стоят бронзовые и медные котлы, которых мы взяли более пятидесяти. Теперь можно с уверенностью говорить, что мой род — самый богатый из склавинских.

— Золота и серебра по одному таланту со всех, — закончил доклад Некрас.

Ну да, не стоило ожидать, что болгары придут со многими серебряными монетами и каменьями. И то, что немного серебра и золота получилось взять, — нам только в пользу. Потратить их внутри славянского общества вряд ли будет возможно. Однако можно даже попробовать запланировать ещё один поход в Крым, но только в другой город, чтобы там купить ещё больше еды, кожи и того, что нам крайне необходимо в ближайшее время.

— Добрая добыча, — словно бы кот, обожравшийся сметаной, как будто бы всё то, что мы взяли сейчас, будет принадлежать ему, сказал Однорукий.

— Главное, чтобы всем этим правильно распорядиться, — сказал я.

Я еще раз подумал над тем, стоит ли демонстрировать некоторые вещи, новшества, которые способны изменить характер конного сражения. Нет, я доверял тем людям, что меня окружали. И грек тут, неподалеку. Но все решился.

— А теперь я вам покажу, в чём будет залог нашей победы, если мы выдержим первый натиск, — сказал я и пригласил всех на выход.

— Так выдержали же натиск, — недоуменно сказал Хловудий.

— Не чего тебя? — спросил великан, но мы уже выходили наружу.

Большой казарменного типа дом, похожий на тот, в котором жил мой отец, быстро опустел, и все вышли. Тут, у входа, стояли три коня. Я подошёл к одному из животных, вставил ногу в стремя и лихо взобрался в седло. Так намного удобнее, чем без стремян.

Мои бойцы уже знали, какое новшество существует. Мало того, что мы говорили об этом, видели у болгар, но не у всех. Так и перед сражением выковали почти такие же стремена, если и не лучше.

Выковать стремена несложно, найти уже готовые ремни и приторочить их к седлу, сделать прочную подпругу также оказалось несложным. Стоило только удивляться, почему этого не было сделано раньше. Насколько я знал, успех конницы аваров, примерно в это время или чуть позже, был возможен исключительно из-за конской упряжи и изобретения стремян. Это сильно облегчает управление конём. Но главное даже не это — устойчивость всадника.

Теперь при атаке копьём, да и при стрельбе из лука, можно привстать на стременах и тем самым удлинять древковое оружие, имея возможность нанести противнику удар раньше, чем это сможет сделать противник. Если еще сделать седло с высокой лукой, так вовсе — супероружие.

Я раздумывал ещё над тем, стоит ли показывать всем, как мы смогли добыть железо. Решил, что пока этого делать не нужно. И без того все жители острога видели, какую домну получилось соорудить. А пришлым, прежде всего греку, не обязательно знать наши технологии.

Я использовал штукоуфены — европейское изобретение XIV века в иной реальности. Уверен, что именно такие домны позволили развить латные доспехи. Ведь для них нужно не только много железа, но ещё и сталь, которую можно добыть при помощи штукоуфенов.

Домны напоминали маленькие домики не из кирпича, но из камня. Пришлось сверху налепить большое количество глины, а камни скреплять дорогим, на основе яиц, раствором.

Я уже догадывался и думал, как именно изобрести и сделать раствор на основе цемента. Знал я и о том, что можно сделать бетон. Вот только быстро такие изобретения не делаются. Да и домна работала исправно и не давала трещин.

Крицы из ближайших болот мы принесли немало. Ивы и акации, которые здесь росли, использовали для угля. И уголь делали по технологии, которая была неизвестна склавинам. Выкапывали борти, укладывали туда рубленые полена, закрывали всё это дёрном и поджигали внутри.

Оставалось только словно бы томиться дереву, чтобы оно превращалось в высококачественный уголь. Так что дежурить возле таких бортей нужно было круглосуточно, то и дело допуская воздух, если было очевидно, что внутри, за слоем дёрна, уходит жар.

Три дня на всё это ушло. Всего лишь три дня, но случилась прорывная технология. Дайте мне год мира — и вы не узнаете склавинов. Вот только никто и не думал давать нам это время.

— И пусть каждый союзный род отправит ко мне своих кузнецов. Я научу их быстро и много делать железо. И нам нужно будет ковать много вещей, которые позволят нам не только защититься, но и заработать много серебра, — сказал я.

Сказал, но пока такое неосуществимо. Еще нужно решить с другими родами. Может и война случится.

— Я увидел то, что меня, с одной стороны, порадовало, с другой заставило задуматься, — признавался роменский шпион.

Я провожал грека, который уже на следующий день после сражения резко засобирался домой. Ну а как иначе? Ведь ему предстоит столько рассказать своим начальникам.

По сути, он стал свидетелем не только боя и того, что славяне научились защищаться, строить крепости и использовать их настолько эффективно, как, возможно, и сами римляне не могут. Эти уже вырождающиеся римляне, которые многое забыли из тех достижений Римской империи, которые были сделаны ещё несколько столетий назад.

Он ещё увидел, что я стремлюсь к объединению тех, кто может стать врагом Византии. И если бы я боялся, что эти сведения попадут к власть имущим людям Восточной Римской империи, то непременно приказал бы убить всех греков и захватить их корабль. Однако…

— Я не хочу войны с империей. Но если ещё один набег гуннов будет на славянские земли, то, клянусь нашими богами, сделаю всё, чтобы собрать как можно больше воинов и начать разорять все римские земли по Дунаю, — говорил я. — И сил у меня на это хватит. Обойти ваши крепости на реке не сложно, если только иметь немного кораблей.

— И чего же ты хочешь от империи? Скажи мне, а я передам тем, чьих ушей должны были достичь твои слова, — сказал грек.

— Торговли. Пока я и держава моя слабы, чтобы заключать договор с Константинополем. Но призываю не чинить никаких неудобств тому, если придут славянские торговцы к вам для обмена. И сам жду, что римские торговцы прибудут ко мне по весне. Поверь, мне будет чем удивить их, — говорил я.

Наверное, всё то, что я хотел сказать Восточному Риму, императору Юстиниану, я передал этим греком. Должны меня услышать, а если нет, то придётся ещё проводить какую-либо акцию, чтобы быть услышанным.

— Если я оставнолю набеги болгар, то мне нужна плата за это. Тоже передай, — сказал я.

Нет, выкрикнул, когда ромейский корабль уже поднимал якоря.

Дромон встал на паруса, благо что ветер оказался попутным, и очень быстро, ускоряемый ещё и течением, корабль отправился на юг…

— Тревога! — закричали в городе, когда имперцы еще не скрылись за поворотом реки.

— Да вашу Богу душу мать! Ни минуты покоя! — зло бурчал я, когда направлялся от реки вверх по склону холма, в город.

Глава 9

Подбежал к вышке и тут же забрался на неё. Как же не хватало хоть какой-нибудь оптики. Ведь там, вдали, куда мы прогнали остатки болгар, поднималась пыль. Явно шли конные, и их было много. Союзники? Это возможно. А если враги?

Даже самый слабый бинокль позволил бы определить, кто это к нам решил наведаться в гости. Но пришлось бы ещё томиться не менее получаса в ожидании, когда стали различимы силуэты.

— Это анты! — удивлённо сказал Пирогост и посмотрел на меня. — Этим что тут надо? Изготавливаемся к бою?

— Они пожаловали к нам. Хорив слово сдержал? — усмехнулся я. — Хитрец он… Но, ничего, поговорим.

— Только он опоздал на один день, — пробурчал Пирогост, как будто бы у нас была чёткая договорённость с антами, что они должны были прийти ещё вчера.

Нет, я даже особо не рассчитывал, что представители этого славянского союза племён и вовсе откликнутся на просьбу прибыть помочь разобраться с болгарами. А сейчас хитрость Хорива стала очевидной.

— А почему ты решил, что это не могут быть склавины? — задал я вопрос начальнику своих телохранителей, или, как некоторые уже начинают называть, букеллариев.

— Так они конные, много коней, нет пешцев, да ещё видно, что в основном с копьями, — отвечал мне Пирогост.

Хотя для меня это не было таким очевидным признаком этнических отличий.

— Идем встречать вероятных союзников! — сказал я, спускаясь с лестницы смотровой вышки.

Я смотрел на ещё недавно бывшего рабом одного из предводителей антов. Быстро же люди меняются и преображаются. Да, он не был из робкого десятка и не опускал голову даже тогда, когда я его вызволил из рабства. А сейчас держит такой фасон, будто бы здесь не я главный, а он. Нужно напомнить, а еще и указать, что поступки Хорива без труда читаются.

— Я в своей жизни не люблю подлость и когда дружеские отношения начинаются с хитрости, — сказал я Хориву.

Он не отвечал, не стал оправдываться и уточнять, в чём же таком я пытаюсь его уличить. Не глупый. Понимает, сколь нелепо будут звучать любые оправдания.

Ведь я прекрасно понял, что Хориф со своими бойцами вовремя не вмешался в сражение, хотя и мог. Признаться, на его месте я бы так и поступил. И в тот момент, когда уже было очевидно, что болгары разбиты, ударил бы всей мощью по деморализованному противнику. Так он больше смог бы получить преференций и более крепкие стартовые позиции для переговоров.

Потенциальный союзничек оказался ещё более осмотрительным, на грани трусости. Если бы не сам факт того, что отряд антов в составе почти полутысячи, как и было уговорено с Хоривом, пришёл…

— Да, я хотел посмотреть, на что вы способны и можно ли рассчитывать на помощь от вас. Но я здесь, и мои воины здесь. И я видел, как вы разбили большее войско болгар. И я вижу здесь город, взять который будет сложно даже и ещё большему числу врагов, — Хориф поднялся со скамьи, протянул мне руку. — Если ты всё ещё хочешь союза между нами, то вот тебе моя рука.

Я не спешил жать руку одному из предводителей антов. Да, у склавинов, а у меня так тем паче, проблем выше крыши. И союзники мне сейчас нужны как никогда. Возможно, даже в будущем.

Да, я прекрасно знал, что другие рода склавинов хотят уладить проблемы с гуннами миром и элементарно выдать меня, а ещё и готовы заплатить контрибуцию. Вот только нынешняя победа ставит ситуацию с ног на голову.

Без многих жертв и практически полноценной войны с частью родов не смогут взять меня силой. Со мной уже союз родов. Если брать Побужье и Подунавье, то таковых родов, которые остаётся ещё четырнадцать. Ну или около того, так как ещё идёт процесс объединения или, напротив, рода разъединяются. Бурлит котел и этот кипяток нужно брать в свои руки. Это возможно, уже возможно.

В моем отряде есть немало воинов из тех родов, которые сейчас колеблются или даже настроены против меня агрессивно. Но ими движет страх перед гуннами. А теперь, когда большой отряд болгар был разбит, то этот страх может смениться. Например, будут бояться уже меня.

— Мы должны условиться о том, на чём будет держаться наш союз. Не получится ли так, что в следующий раз, когда будут убивать твоих соплеменников, я тоже буду наблюдать со стороны и ждать, кто выйдет победителем, чтобы после примкнуть к нему? — откровенно и даже грубо говорил я.

— Ты обвиняешь меня в подлости! Я такое терпеть не могу, — словно бы обречённым голосом говорил ант.

В большом доме, который я теперь использую как свою резиденцию, находились не только мы вдвоём. За моей спиной были все, кого я определил старейшинами, за спиной Хорива также были люди.

Они слушали наш разговор, но при этом не вмешивались.

Может быть, я не такой уж и хороший дипломат, но кое-что понимаю — логика-то у меня работает исправно. В этом мире уважают только силу. Впрочем, и в покинутом мной будущем ситуация такая же, только подаётся немного под другим соусом. Сейчас у славян такой уклад, как историки его назовут в будущем: военной демократии. Главный тут всегда воин. Сила. Она решает.

В данном случае сила и правда за мной. Но я и не хотел лишаться возможности союза с антами, пусть лишь только части из них.

— Смертным боем сражаться не будем. Но каждое оскорбление должно решаться в поединке. Ты не пришел ко мне, когда это нужно было, — сказал я. — Выйдем во двор и решим там, за кем правда.

Я, как человек, который жил в обществах, по сути, схожих со всем тем, что я сейчас вижу у славян — в арабских радикальных общинах и в двадцать первом веке было нечто такое — знал, что личная храбрость и характер в таких сообществах играют очень большую роль.

Я не верил, что могут быть в истории союзы, которые основываются на равных возможностях. Попытки создать таковые я, как немного учивший историю, знаю. Но ни к чему хорошему, сильному, действительно могущественному это не привело. Взять даже тот же самый Европейский союз. Разве же там равноправие? Там лишь только игра в демократию.

Так что, если и делать союз, то он должен иметь своего лидера. В данном случае мне помогает сам факт победы над болгарами. И ещё и то, что анты платят большую дань аварам. На поверхности я им больше нужен. И рассчитываю на то, что у Хорива есть чувство благодарности и невыплаченного долга по отношению ко мне.

Мы вышли во двор, воины тут же создали круг. Я разделся до пояса, то же самое сделал и Хорив. Мощный дядька, ничего не скажешь. Ну, кроме того, что я должен выглядеть ещё мощнее.

Несмотря на всю беготню, постоянные переезды или организацию строительства, подготовку к войне, я не прекращал тренироваться. Из прошлой жизни знаю, что если не следовать режиму постоянно, то всегда найдётся повод не ходить на тренировки, не делать утренние пробежки. Всё должно быть системным.

Хорив стал в стойку борца. Знакомо. Ударная техника здесь крайне плохо развита. Этим и воспользуюсь.

Мой соперник начал приближаться, рыча, словно медведь. Похожим образом, как этот зверь, он растопырил ноги и развёл руки. Подражание тотемному животному? Уж не знаю, может быть, рассчитывал заключить меня в такие объятия, из которых я уже вырваться не смогу?

Узнавать это я не стал. С силой выбрасываю ногу вперёд в прямом ударе в живот. Руки у соперника расставлены, он и не пытается блокировать мой удар.

Хорив пошатнулся. Я моментально сокращаю дистанцию. Апперкот в челюсть, хук слева, бью коленом в то место живота, куда пришёлся первый удар. Соперник скручивается, собираюсь локтевым ударом в голову добить его и завалить в нокаут.

Не сразу я понял, как он смог выкрутиться и всё-таки пошёл на захват. Я оказался в тисках, которые постепенно, но неуклонно сжимались. Мои руки были в этих тисках, но с такой неудобной позиции, что и высунуть сразу я их не смог, и, применив свою силу, разжать такие объятия не получалось.

Но есть же голова… В неё можно не только есть, ею можно не только думать. Случаются моменты, когда головой можно, и очень даже эффективно, бить.

Запрокидываю назад голову и лбом, перед самым ударом чуть-чуть заворачивая влево, бью в нос своему сопернику. Кровь моментально начинает хлестать, заливая рыжую бороду Хорива.

Соперник теряет ориентацию, я вырываюсь и уже начинаю практически бездумно его добивать. Цель — он должен лежать на земле. А он выдерживает ещё пять моих ударов, пока я не наношу подготовленный и сконцентрированный удар кулаком в скулу.

— В этот раз мне попался достойный соперник. Немногие из моих лучших воинов могут встать с ним в круг, — говорю я, указывая рукой на поднимающегося с земли анта.

Подаю Хориву руку. Поднимаю его и обнимаю не опомнившегося соперника. Воины ликуют. Такое поведение по нраву каждому бойцу. Подраться, но потом остаться друзьями — это во многих воинских культурах считается достойным поведением.

— Теперь давай обсудим то, чем будет наш союз. Первое, что входит в требования — в нём я первый, — решительно и бескомпромиссно начал я второй этап переговоров примерно через два часа после нашего поединка.

А после, через полчаса, мы продолжили переговоры.

— Ты не будешь головой в моём доме, — резко отреагировал сразу же на первый пункт договора Хорив.

— Не рушить старину, не вводить новину! — это будет вторым, о чём мы ударим по рукам. Я в твоём доме буду гостем. Но решать, с кем воевать и как это делать, буду я при общем Совете Старейшин.

Во всех договорах, если случатся и другие, я собирался следовать тому принципу, который очень грамотно использовали князья Великого княжества Литовского. Это государство практически мгновенно появилось на политической карте Европы и стало очень быстро разрастаться.

Возможно, причина была в том, что литовские князья обещали не вмешиваться во внутренние дела присоединяемых к Великому княжеству других территорий. Там оставались свои династии, правила общежития.

— Так что я не буду вмешиваться в то, как вы ведёте свои дела внутри. Могу лишь совет в этом дать. Но что касается внешней угрозы и того, чтобы ни один владеющий словом славянин не оказался на арабских рынках, — для этого мы будем объединяться и воевать совместно. И есть чем воевать, и как воевать я знаю, — продолжал я переговоры.

Я хочу создать своё государство. И, как мне кажется, это не такая уж и непосильная задача. На самом деле славянам не так чтобы и многого не хватает для того, чтобы создать свои государства. И варягов никаких не нужно, ну разве только если меня таковым не считать.

История знает случай, когда примерно в это же время, ну, может, чуть позже, некий франк-купец пришёл и создал своё государство у склавинов. Вовсе чужеземец. А я — свой. Болгары, опять же, пошли на союз со славянскими племенами и тоже организовали своё государство.

Так что я буду поступать именно таким образом. Договариваться, становится сильным, привлекать своим проектом других.

Переговоры длились еще долго. Мы обсуждали каждую мелочь. Например, что нужно поставить на нашем капище бога Велеса, сделать его равным Сварогу, то же самое сделают на своём капище родичи Хорива. Ну и что христиане могут ставить свои храмы, если приверженцев Христа в поселении будет хоть бы и десятая часть.

Думаю, что подобное решение с толерантностью религии привлечет немало людей. У ромеев не так уж и хорошо и сытно живется. Много у них и гонений, на тех же монофизитов. А мне люди нужны.

— Мы должны породниться… — прозвучало даже не предложение, а утверждение.

Слова были сказаны уже после того, как в основном наше соглашение было утверждено. Даже наметили, где уже на днях начнётся строительство ещё одной крепости, в которой будут проживать пришлые воины, с тем чтобы часть своих бойцов и тех, кто уже понял принципы строительства, направить с Хоривом…

И это было, словно как поставить печать, подпись под документом. То есть вещь необходимая.

— Ты не женат. Моя жена умерла родами. Да и знаю я, что у склавинов позволительно иметь две жены и больше, — предводитель антов улыбнулся. — Кого предложишь мне?

Тут я несколько растерялся. Из тех, кого бы я мог предложить Хориву, — только моя сестра. И по нынешним правилам это даже вполне возможно. Но не по моим внутренним принципам и правилам. Она девочка. Хотя ещё года два, и то потом буду смотреть, стоит ли. Да и отец мой солидарен с этим, даже пока не рассматривает всерьёз вопрос о женитьбе дочери.

— А дай мне невесту свою, а я тебе сестру свою выдам, — сказал Хорив.

И ведь я понимал, что ничего дурного в его словах не было. Но такие здесь правила, человеку из будущего сложно их воспринимать за истину.

— Пока моя невеста находится здесь, пока здесь её старший родич, вопросы нужно решать больше с ними, — сказал я и прислушался к внутренним ощущениям.

— Да! Но ты сомневаешься в том, что мужественный и сильный? — отреагировал я на вопрос с подтекстом.

Нет, мысли о том, что я предаю свою будущую жену, у меня не было. Она сама вправе решать свою судьбу. А я к ней не испытываю каких-то ярких чувств, которые заставили бы меня укрыть её железным куполом своей защиты и ни в коем случае даже никому не показывать.

И немного себя покорил за то, что в этом случае, когда государственные дела должны быть на первом месте, и если есть необходимость жениться на родственнице предводителя антов, — это нужно делать обязательно, чтобы был скреплён союз и мы выступали уже как государство… Это нужно делать, даже если предложенная мне партия будет ущербна на женскую красоту и ум.

Но вопрос о том, чтобы нам породниться, решили всё-таки оставить на потом. Необходимо будет провести некоторые консультации. Поговорить с той, которой я уже обещал быть мужем, выяснить, идёт ли она за меня.

Выгода? Да. Несмотря на то, что явно девушка испытывает ко мне симпатию, ею движет выгода. Я сильный — могу защитить и накормить, а это самое главное в этом мире.

Пусть бы меня даже закидали камнями самые убеждённые романтики, что прежде всего чувства и эмоции, я буду стоять на своём и не соглашусь с этим. Сложно любить, когда ты умираешь с голоду. Невозможно любить человека, который не способен тебя удержать, по своей слабости отдаёт другому.

Дальше началась кропотливая работа. Хорив убыл с частью своего отряда и с сотней моих бойцов под командованием Пирогоста.

У моего сотника была задача не только разведать возможности антов, не обманул ли меня в чём Хорив. Но он повёз ещё и чертёж будущей крепости там, где должен возникнуть Киев. Хотя решено назвать этот город Славгородом.

— Выпьем мёда хмельного за то, чтобы Славия, наша держава, жила в веках и была сильной, справедливой, великой, — поднимал я тост, когда прощались с Хоривом.

Да, своё государство я решил назвать Славией. Это и слава, и славяне, владеющие словом, заселяющие державу. И столица будет у нас не Киев, а Славгород. Правда, Хорив ещё не знает, что быть его городу столицей.

А может, и не быть. Мало ли, получится так хорошо объединиться и стать такой мощью, что ещё на Дунае поставлю свою столицу, как того в иной реальности хотел киевский князь Святослав Игоревич.

А Славгород — северная столица. И пусть там сидит наместник славянского царя. Сейчас это Хорив, но кто его знает, как будет уже лет так через десять.

— Ты понял, что нужно сказать болгарскому хану? — уточнял я у переводчика со славянского языка, который был у убитого мной бека.

— Да, я понял тебя, военный вождь. Но я хотел бы остаться с тобой, — говорил молодой мужчина.

Да я и сам бы его с удовольствием оставил у себя. Судя по всему, он очень хорошо знал различные тюркские наречия. Вот и болгарский, и утверждает, что прекрасно может изъясняться с аварами.

Такой сотрудник в мою условную канцелярию нужен. Вот только мне ещё очень нужно, чтобы мысль о возможном союзе с болгарами была донесена до их хана.

Я предлагал болгарскому хану считать эпизод поражения одного из его беков как вольнодумство вышедшего из-под контроля князька. С другой стороны, предлагал осуществлять совместную внешнюю политику, разграничить территории, проводить торговый обмен.

Я уверен, что сразу болгары не пойдут на подобное соглашение. Но оно должно быть озвучено, чтобы в процессе поиска новых решений обратили внимание и на такой вариант развития событий.

Ведь если не брать в расчёт сбор дани и пленение славянских людей, то делить с болгарами или с какими-то другими кочевниками нам просто нечего. Пока нечего.

Степь — она огромная. Кочевники могут по ней кочевать, а возле лесостепной зоны, может быть, немного выдаваясь в степь, будут жить славяне и возделывать землю. Да и вообще можно договориться и о том, что те славяне, которые будут проживать на землях условно болгар, будут платить им часть своего налога.

О многом можно договориться, особенно когда будут разговаривать две силы. А я надеюсь, что эта победа прогремит на всё Дикое поле.

— Могу ли я уточнить, великий вождь, не собираешься ли ты создавать союз против аваров? — спрашивал мой посыльный к болгарскому хану.

Я даже вновь засомневался, стоит ли посылать именно его. Уж больно не хотелось бы терять такого человека. И действительно, получается так, что, если мы входим в союз с антами, со всеми или с частью их, если я предлагаю ещё и объединить наши усилия с болгарами… Всё это только в пользу того, что мы намереваемся обрушиться на аваров.

Сейчас авары живут на волжских и донских степях, теснят болгар частично, выталкивают или покоряют многие другие кочевые племена, которые варятся в бурлящем котле на Диком поле.

Без того, чтобы надломить мощь аварского каганата, пускай ещё до конца не сформированного, необходимо бить и больно. Придут эти племена в Восточную Римскую империю со стременами и новыми конными тактиками, но перед тем покорят всех славян. Ведь анты уже им платят.

— А ещё передай болгарскому хану, что я объявляю о создании державы Славии. И если нынче он не пойдёт на союз с нами, то тогда нам ничего не остаётся, как быть врагами. А мы настроим крепостей столько, что болгары не пройдут к Дунаю, — сказал я. — Но туда мы можем идти вместе.

Мой 2007-й это не про значки и чёлки. Он про рёв трибун, свободу, дружбу, сбитые кулаки и футбольную страсть. Только сперва мне нужно исправить ошибки прошлого:

Глава 10

А погода, как мне кажется, в этом времени мягче. Вот уже по всем подсчётам — начало ноября, а ощущение такое, будто первая половина октября. Нет, второго урожая вряд ли стоит ожидать, но в целом погода благоприятствует путешествиям, и можно даже оборудовать себе ночлег в глухой лесостепи.

Я направлялся в сторону Дуная, на юго-запад, в место где примерно между Белгородом-Днестровским и Яссами, городами покинутого мной будущего. Здесь располагалось поселение одного из сильнейших и многочисленных склавинских родов. Того, что претендует на лидерство среди, как минимум, большей части сообщества.

Именно там и было назначено собрание всех глав родов склавинов. Своего рода скандинавский тинг — собрание для решения общих, наиболее острых проблем.

Но можно начать с того, что собрание это не было общим. Даже мне, ещё не пришедшему на место, было понятно, что примерно до трети родов просто проигнорируют подобное сборище. Продолжить же можно тем, что я еду туда не для того, чтобы выдерживать шквал критики или вовсе покоряться другим главам родов. Я ехал заявлять о себе. При этом на пользу пошла та неторопливость, с которой в этом времени делаются дела.

Получилось подготовиться к мероприятию. Тут я использовал все свои навыки из прошлой жизни. В ход пошли и подкуп, и шантаж и угрозы. Так, чтобы полностью купить лояльность рода Хловудия и Пирогоста, двадцать сабель и двенадцать луков были отправлены главе рода. Другим родам также отправлялись подарки.

И уже по тому, принимались ли дары или отвергались, я мог судить, сколько скловенских родов готовы выступать хотя бы нейтрально, а кто собирается мне противостоять. Больше брали. Оружие для склавинов — очень дорогое приобретение. Тем более, что смогли выплавить немало железа, благодаря новой технологии штукоуфенов. Так что и железо дарили.

Сложно было отказываться от таких подарков. А я чувствовал себя кандидатом в депутаты из будущего, когда за голоса избирателей могли раздавать гречку и водку. Мир вроде бы и развивается, но, по сути, такой же и люди такие же. Так что я цинично покупал голоса «избирателей», посылая своих людей с дарами к другим главам родов. Но кроме тех, кто точно находился под влиянием Световита, так получается, что главы рода, моего соперника.

И теперь сотня конных бойцов, возглавляемая мной, въезжала в большое поселение. Здесь также не было серьёзных оборонительных укреплений — лишь неглубокий ров, полутораметровый вал и достаточно хлипкий частокол.

И как, спрашивается, они собираются противостоять угрозам, если элементарно не защищены? Я уверен: отбиться от кочевников, по крайней мере первое время, пока те не научатся брать укрепления, вполне можно, имея деревянные крепости.

Но то поселение, куда мы прибыли, располагалось в месте, где лес, наверняка, был намного более ценным ресурсом, чем возле Острога. Не сказать, что тут голая степь, но деревьев не хватало даже на жилые постройки, может только на хозяйственные нужны и на отопление. Жилища представляли собой мазанки, конструкции, обмазанные глиной.

Поселение бурлило. И это несмотря на то, что каждый глава рода имел право взять с собой не более десяти человек. Я же продемонстрировал, какой силой обладаю, но приходилось отправлять большую часть отряда. Вот только все видели, что воины со мной пришли и их много. По местным меркам, конечно.

Светило нежаркое солнце, в лучах которого сверкали начищенные доспехи. Мне удалось экипировать сотню воинов так, что не стыдно было бы заявиться и в Константинополь.

Из той сотни, что отправилась со мной, больше четырёх десятков были антами. И не то, чтобы я хотел показать, что состою в союзе с одним из сильнейших родов этого союза племён. Это мера была вынужденной: всё же половина моих людей держалась в седле плохо.

Может быть, наша конница выглядела даже более устрашающе, чем провинциальные букиларии руководителей дальних византийских фем. У нас были стремена. Мы успели пошить новые сёдла с высоким луком для двух десятков всадников. Пусть еще гадают, что это такое приторочено к седлу. Хотя, не так и сложно понять, что подобное приспособление помогает удерживать более длинное копье. Это так называемый «ток» — приспособление, что применяли польские гусары для удержания своего особо длинного копья.

Опытные воины — или даже те, кто хоть какое-то отношение имеет к военному делу, — обязательно должны были заприметить такие новинки. Повторить их могут, но при нынешней культуре производства, мелкоремесленного, или даже когда крестьянин был и ремесленником одновременно, крайне сложно сделать подобное.

Сделав «круг почёта», большая часть моего сопровождения отправилась за пределы поселения. Они встали отдельным лагерем и начали окапываться. Возможно, это и выглядело несколько вызывающе, словно мы готовимся сражаться. Но всякое может быть.

Тут же, за пределами поселения, находились и другие воины. Но ни один из глав родов не мог себе позволить взять с собой больше трёх десятков сопровождения. Видимо, для этого не хватало добрых коней или воинов, которые могли бы хорошо держаться в седле.

— А мы тут сильнее всех! — заметил Хловудий.

Причём он сказал это настолько громко, что некоторые люди, стремящиеся на Большой Круг, собрание в центре поселения, услышали слова, обернулись и посмотрели на нас.

Я вышагивал в лучшей броне, которая, может быть, как минимум, в радиусе пятисот километров. Или сколько там до Константинополя. Не думаю, что в моих доспехах кто-то распознает броню персидских «бессмертных». И выглядело всё это очень грозно и слишком даже богато относительно того, как были облачены другие люди.

Когда мы подходили к кругу, то пришлось даже плечами потолкаться с другими скловинами: все места были заняты. Но до драки тогда так и не дошло, хотя было видно, что Хловудий хотел бы показать свою удаль.

Кроме Хловудия я брал с собой Воеслава, так как он оказался одним из лучших рубак в моём войске. Со мной были и два лучших арбалетчика.

Причём арбалеты, которые мы взяли с собой, были на вид неприглядные. Это были машинки, называемых в Поднебесной чо-ко-ну. Однако заряд каждого самострела состоял сразу из шести болтов. По примеру китайских скорострельных арбалетов, изготовить своё оружие к бою не представляло особого труда.

Конструкция — достаточно простая, может быть, даже примитивная. Но это только если смотреть глазами человека, который видел, как минимум, автомат Калашникова. Арбалетные болты загружались в самострел, и нужно было только дёрнуть рычаг на себя, чтобы один из болтов зашёл в ложбину и одновременно была заведена тетива.

И пусть такие игрушки стреляли убойно не дальше, чем на двадцать метров, но в тех условиях, в которых мы сейчас находились, это было оружие массового поражения. За одну минуту мои воины могли произвести двенадцать быстрых выстрелов, в то время, как и другие бойцы не должны были оставаться без дела. Да и то, что мало кто был хоть в каком доспехе, тоже позволяло с уважением относится к этому оружию.

Я перестраховывался. Безопасность нахождения любого на подобном собрании гарантировалась не только принимающей стороной, но и всеми традициями, которые бытовали у склавинов. Кроме того, практически половина из всех родов сейчас либо поддерживала меня, либо оставалась нейтральной. Могло быть и такое, что меня обманули, приняв дары, но вошли в сговор с кем-нибудь другим. В таком случае будем наказывать.

Ведь достаточно даже из арбалета пустить стрелу в небо, на которой будет небольшая красная лента, чтобы в поселение ворвались остальные мои воины. Я даже почти уверен, что мы способны победить любого отдельно взятого главу рода с его сопровождением. Захватить поселение, вряд ли, но сильно пустить кровь — да. С нами побоятся связываться. Не такие тут люди. Не будет волкодавам тот, кто откупается от волков.

— Причина, по которой мы все здесь собрались, заключается только в одном человеке, — найдя меня глазами, глава рода, который принимал общее собрание представителей родов, указывал в мою сторону пальцем.

Я вышел вперёд. В это время мои воины расширили пространство, потеснив других. Ещё одна важная особенность была у китайских арбалетов: если держать их тыльной стороной вперёд, то не видно, взведена ли тетива. Так что прямо сейчас я находился под прикрытием. В то время, как никто более не держал оружие на изготовке.

Впрочем, и возле обвиняющего меня главы рода были двое лучников, и луки у них были с натянутыми тетивами. Но не в руках. Если что — они будут сражены первыми.

— Ты обвиняешь меня в чём? В своей трусости? — усмехаясь и ведя себя явно вызывающе, говорил я.

— Ты не смеешь меня в моём же доме обвинять в трусости! — пусть раздражённым голосом, но явно силясь не проявлять лишних эмоций, отвечал мне оппонент.

— Почему же? Разве не я встретил смертным боем болгар, которые пришли на мои земли? Разве я их не разбил? А что сделали те рода, к которым пришли гуны? — продолжал говорить я.

— Они пришли из-за тебя, и ты должен выплатить нам большую виру. И ты должен отправиться в Константинополь и решить там вопрос, чтобы гуны больше не приходили к нам. Мы не враги им, — глядя по сторонам, явно выискивая поддержку и найдя её, продолжал говорить обвинитель.

— Если повадится лиса тягать кур из хлева, то не успокоится, пока всех не перетягает. Ну или придет хозяин птиц и убьет лису. Все просто… Я убил свою лису, ты же дал кур своей, — сказал я.

Прямо сейчас мне нужно было, чтобы сказал кто-то из других глав родов. Иначе всё это выглядело так, словно бы я выскочка. И пусть даже в некотором роде так оно и было, но все должны увидеть, что у меня есть поддержка и, кроме того, войско, которым я сейчас обладаю.

Я посмотрел в сторону Брана. Это был один из глав родов, которого, как мне казалось, мне удалось либо полностью подкупить и немного запугать, либо частично убедить. Бран уже высказал желание платить мне за то, что я буду защищать его в следующем году. Так как в этом году уже все склавины, к которым приходили данники, расплатились. Нет… не все. Еще два рода не заплатили ничего. Но к ним не дошли те болгары, которых я остановил. Так что я посылал своих людей и указывал на это.

— Я не желаю больше никому платить, если есть сила, которая меня защитит. Я хочу стать частью этой силы и получить столько железа, сколько нужно моему роду, и даже больше. Андрей дает мне железа много за часть урожая. Но дает на обмен, а не забирает силой! Я не хочу допускать, чтобы дочери и жёны из моего рода уводились степняками в рабство. Я стану рядом с Андреем. Я не буду препятствовать тому, чтобы молодые мужчины шли к нему на обучение и получали там, за счёт Андрея, вооружение, — и всё-таки Бран решился выступить за меня.

Начался шёпот, даже ропот. А ведь я знал: хозяин-инициатор всего этого сборища, глава большого рода Световит, убеждал всех, что у меня нет поддержки и что нужно справиться только лишь со мной — и тогда всё будет хорошо.

Я был сильно удивлён, когда простым, элементарным подкупом удалось узнать всю интересующую меня информацию. Было ощущение, что никто даже не считал, что брать деньги и рассказывать новости — преступление.

— Бран, ну ты же сам отдал болгарам часть урожая, — возмутился Святовит.

Бран посмотрел на меня. Я еле заметно кивнул ему.

— Да, я это сделал. Но не намерен повторять. А ещё… — Бран глубоко вздохнул, набираясь решимости. — А почему вы все умалчиваете и не хотите говорить о том, что кроме урожая забирают ещё и наших дев? Стыдитесь это признать?

— Лучше, чтобы было так, чем нас всех убьют и сожгут наши жилища! — возмущался Световит.

Я уже понимал, что ситуация патовая, и чтобы её разрешить, необходимо действовать более решительно.

— Я знаю правила, знаю обычаи. Мы не сможем решить свой спор без того, чтобы я вызвал тебя в Круг, — усмехаясь и смотря прямо в глаза Световиту, говорил я. — Раз есть спор, и за меня часть родов, частью за тебя. То… Я вызываю тебя!

Световит был на вид уже пожилым. Я знал, что он считался неплохим воином — но в прошлом. Я также был осведомлён о том, что на Совете глав склавинских родов считается правильным не самим сражаться, а выставлять одного бойца, или сразу тройку.

Наверное, в этом правиле скрывается опасение: за одно такое собрание скловинские роды могут лишиться трети, а может и половины вождей. А это уже дестабилизация общества, ведущая к войне всех со всеми.

— Ты хочешь драки? Я был уверен, что ты пойдёшь этим путём. Ведь, кроме того, чтобы проливать кровь, вряд ли ты что-то умеешь, — сказал Световит.

— Уж точно я не умею склонять голову и предавать своих людей, отдавать девиц на поругание чести первому же, кто об этом потребует, — парировал я. — А железа нынче делаю столько, что торговать со всеми им могу. А друзьям, так и раздавать. И еды у меня хватит за всю зиму для многих воинов.

Вот тут я несколько блефовал. Но не отправят же ко мне в город ревизию?

На самом деле зря Световит пытался победить меня в словесной дуэли. Да, я знал: этот глава рода отличается красноречием, и многие это признают. Однако не со мной ему тягаться. Не с тем человеком, который знает, что такое пиар и пропаганда. Которому на протяжении многих лет приходилось лгать и выкручиваться во враждебной среде, чаще всего оставаясь, в понимании врагов, своим.

Световит поиграл желваками. Понял, что особо крыть ему нечем. Однако сдаваться он не собирался.

— Но я напомню тебе, что в ритуальном поединке могут участвовать только твои родичи, — усмехнулся Световит.

— А я вижу, что ты боишься тех людей, которые сопровождают меня, — я откровенно и надменно усмехнулся. — Но здесь все мои родичи.

— Хловудий не твой родич, а Воеслав и вовсе — изверг, — уже не совсем уверенным голосом говорил Световит.

Хоть в чем-то подготовился мой оппонент. Изучил ближников моих.

— Они присягнули мне и поклялись верности перед богами. Мы провели обряд кровников, — спокойно отвечал я.

О таких правилах я, конечно же, знал заранее. Ведь ехать на племенной совет глав родов неподготовленным было бы самоубийством. Так что заранее те воины, которые могли выступить за меня, стали моими родичами.

Это было сделать проще простого: дать клятву на словах, побрататься кровью, разрезав ладони. И всё. Теперь по всем правилам они мои родичи. Ну еще надо было заставить жреца засвидетельствовать обряд. С этим были трудности, но я решил.

И я знал, что Хловудия боятся. Более того, чемпионы в стане моего оппонента докладывали мне, что вели разговоры вплоть до того, чтобы убить или отравить его. Но до этого дело не дошло.

— Всё, что моё, будет твоим, кроме семьи моей и одного поселения. Но за это я виру отдам тебе в виде пятидесяти добрых боевых коней и десяти добрых, как сейчас на мне, броней. Ставишь ли ты равноценную цену на этот поединок? — кричал я так, чтобы точно услышали все собравшиеся.

Световит замялся. Было видно: он не готов делать такую большую ставку, но при этом ищет способ сохранить лицо после отказа.

А в подобных поединках, как правило, редко ставятся настолько жёсткие условия. Было бы вполне логичным и ожидаемым, если бы я поставил на кон лишь собственное мнение, потребовав то же самое от оппонента. Чьи воины проигрывают, тот отказывается от своих слов в пользу оппонента. Получился бы способ частично снять противоречие и добиться при принятии особо важных решений большинства.

И я знал, что Хловудий был таким поединщиком для своего бывшего главы рода. Возможно, благодаря именно этому великану тот, по сути, уже захудалый скловинский род и смог продержаться на плаву долгое время, пока Хловудий и Пирогост не ушли ко мне.

Поэтому на что способен мой «штатный громила» знали все. Насчёт Воеслава я первоначально сомневался: вряд ли о его бойцовских качествах кто-либо ещё знает. Предполагалось, что он станет такой серой лошадкой, которая превратится в свирепого тигра сразу же после того, как выйдет в круг биться насмерть за мои интересы.

Но, по всей видимости, мой оппонент тоже подготовился и разузнал о том, что Воеслава изрядно по жизни помотало, несмотря на то, что ему и тридцати лет нет.

Это я уже сильно позже узнал о том, что нынешний муж — как бы странно это ни звучало — матери моего ребёнка успел повоевать и за ромеев, потом воевал против саксов на стороне венедов… В общем, удивительно, какой послужной список у этого человека, учитывая то, что в этом времени нет ни поездов, ни самолётов. А ведь его мотало в разные концы Европы и не только. И не старый же.

— Отчего молчишь? — побуждал я принять мои правила игры.

— Это слишком великая плата, — растерянно, наверняка понимая, что сам себя загоняет в угол, отвечал мне Световит.

Я мысленно усмехнулся: не этому человеку бороться со мной в красноречии и построении диалога.

— По всему выходит, что ты не веришь в свою правоту. Ибо только боги решают, кому победить в таких поединках, — сказал я, развёл руками и перекрутился на триста шестьдесят градусов, красуясь перед людьми и показывая самого себя.

Световит молчал. Ему оставалось лишь соглашаться на подобную авантюру и потом, вполне вероятно, лишаться всего.

— Склонись передо мной, дай мне воинов своих — я защищу тебя. А если этого не выйдет, то вы всегда можете сказать трусливо, что вы ни при чём и что я заставил вас, — кричал я, обращаясь ко всем главам родов. — Скажете, что пробовали выдать голову мою, но я не дался. А еще… Я сам пойду к гуннам. Прощать такой набег не буду.

Мне не особо нравилось то, что я предлагал этим людям. Такой компромисс был на грани трусости с их стороны, слишком уж лицемерным. Но мне нужно было одержать победу в этом дипломатическом бою, где, как я надеюсь, всё же крови не прольётся.

Световит молчал. Это его крах. Я вновь использовал те обычаи и традиции склавинов, которые при грамотном их использовании могут играть очень позитивную роль. Он не может мне отказать. Но при этом понимает, что те воины, которых я выставлю против его воинов, на голову сильнее многих. Тем более, что мы неустанно занимались обучением и тренировками, и тот же самый Хловудий, нынешний, по-любому на голову будет сильнее Хловудия, который был до моего появления в этом мире.

По крайней мере я своим бойцам ставлю ещё и ударную технику: некоторые захваты из айкидо или джиу-джитсу, откровенно самбистские броски и заломы. Так что технически любой из моих ближних бойцов будет сильнее практически любого, кого может выставить Световит или кто-то другой. Ну и приемы фехтования изучаем. Хотя с таким мечами не особо в этом направлении развернешься. Нужно ковать полуторные мечи и стараться, не потеряв при этом в качестве, чуть сужать лезвие.

— Мы все ждём. Ты можешь ответить. Или, вопреки всему, я вызываю тебя тогда на поединок. Пусть твоё будущее и будущее твоих детей зависит не от каких-то других бойцов, но кроме как от самого себя, — предложил я и такой вариант.

Это было не совсем общепринято, но как третий вариант вполне подходило: решиться на то, чтобы с честью умереть и не видеть тех последствий, которые обязательно произойдут после этого собрания.

Выходило, что шансов победить в поединке «три на три» у него нет. Победить меня в честном поединке ему тоже не светит: он и прихрамывает, и весьма стар. Остаётся…

— Я подчинюсь тебе. Но ты не влезаешь в мои дела, а я выставляю тебе часть от своих воинов, — со слезами на глазах, с подрагивающей щекой и закрыв глаза, говорил Световит.

— Если кто-то ещё считает так, что мне нужно отдавать часть своих воинов, кормить этих воинов, но мы за это будем защищать вас? — обращался я ко всем присутствующим.

Можно было ковать железо, пока оно ещё горячее. Оппозиция лишилась своего лидера. Теперь они в растерянности, так как ожидали совершенно другого исхода сегодняшнего мероприятия.

Это была не спонтанная победа. Это была победа выстраданная. Сколько материальных ценностей было передано тем, кто сейчас предавал своих глав родов, или напрямую к вождям переходило немало из того, что мы брали трофеями. Сколько было подкупов и откровенного шантажа… И со всем этим приходилось работать на почтительном расстоянии. Но дело сделано. Когда битва подготовлена на сто процентов, она не может быть проиграна.

— Тогда я предлагаю решать, как будем жить дальше. Сколько воинов будет передавать каждый род, сколько урожая будет передаваться на то, чтобы прокормить ваших же защитников… — говорил я. — Не зря же собрались.

Глава 11

В истории человечества есть множество примеров, когда важнейшие технологии лежат на поверхности, просты, но их почему-то никто не берёт и не использует. К примеру, разве сложно было изобрести бездымный порох, когда уже был налажен процесс изготовления азотной кислоты в промышленных масштабах? Нет. Но для того, чтобы это изобретение появилось на свет, нужно было, чтобы один учёный чуть было не спалил своё жилище.

А разве сложно было понять, что пуля конусообразной формы летит дальше, чем круглая? Или то, что если у пули будет полая юбка и она станет расширяться от сгорания пороха, то такая пуля полетит дальше и точнее? Да нет же — всё это просто.

Действительно, просто. Но для человека, который уже знает эту технологию, а не для того, кто сталкивается с ней впервые. Ведь долгое время считалось, например, что в штуцерах живёт либо какой-то дух, либо сам чёрт. Именно поэтому пуля, пущенная из нарезного оружия, летит дальше и точнее.

После решения глобального вопроса на Совете Старейшин родов Склавинского союза племён я решил всё своё время посвятить новым технологиям. Благо сейчас такое время, когда никто не воюет.

Нет, карательный рейд в нашу сторону вполне мог бы состояться — мы сильно оттоптали ноги болгарам. Однако для того, чтобы напасть на Острог, болгарам нужно будет собрать войска, как минимум, вдвое больше тех, которые здесь уже потерпели поражение.

И уже, если я правильно рассчитал время, то либо самый конец ноября, либо начало декабря. Серьезных холодов не было. Все же погода в этом времени более теплая, что в оставленном мной будущем.

И не нужно считать людей идиотами, особенно после того, как эти люди получают тумаки. Конечно же нас изучают. Смотрят, не является ли сила, которую мы продемонстрировали, дутой. Мои слова полностью подтверждаются тем, что мы уже изловили два десятка болгарских разведчиков.

Великий болгарский хан Аспарух посылает к нам своих наблюдателей, чтобы понять, кто мы такие и почему получилось, что славяне, ранее казавшиеся не склонными к войне, вдруг дают такой решительный отпор. И мы показываем им, что право имеем. Хотят? Пусть приходят и попробуют взять нас.

Болгар мы отпускали. Сперва продумывали, что именно им показать, красовались перед разведчиками в лучших доспехах, на лучших конях. Причём был даже элемент спектакля: одни и те же воины, но в несколько иных обличьях, проходили отрядами перед глазами болгар.

Так что у разведчиков должно было сложиться впечатление, будто нас здесь, в поселении, никак не меньше восьмисот человек — это я говорю только о воинах. На самом деле, примерно столько и было, но у многих бойцов были свои задачи. Я отправлял людей по всем склавинским родам, чтобы брали небольшую, но жизненно необходимую нам часть продовольствия у союзников.

Постоянно, не реже двух десятков в неделю, к нам приходили молодые, и не очень, мужчины, которые вливались в отряд. Кого-то отправляли обратно. Брать всех рекрутов поголовно я не видел смысла. Есть такие, кто ну никак не пригоден к ведению службы. Кто-то трусоват, иные слишком хилые, чтобы выдерживать ритм двухразовых тренировок, с кроссами, поднятием тяжестей. Да и были отъявленные хулиганы, люди, которые неправильно воспринимали нужность порядка.

Кого-то отправлял с Одноруким, с другими участниками недавнего строительства крепости в иные поселения. Так что уже сейчас идёт бурное строительство крепостей ещё трёх поселений союза родов под названием Русичи.

Но не забывал я и о другой своей миссии. Кирилл и Мефодий? Нет, не слышали. И зачем, тем более с их усложненной грамматикой древнерусского языка. Есть более совершенная азбука, из будущего.

— Это буква «Ж», — сказал я, нарисовав на деревянной доске угольком.

— Молодец! Да, словно «жук» начинается с буквы «ж», — сказал я.

Хлавудий раскраснелся от удовольствия, получая похвалу.

Я в очередной раз чуть было не рассмеялся. Этот великан не ученик, он является моим телохранителем и должен сопровождать меня лично, либо предоставлять охрану, где бы я ни находился. Даже тогда, когда я нахожу время и не менее двух часов в день занимаюсь обучением грамоте сразу тридцати учеников.

Не думаю, что Хлавудию нужна грамота. Да он и не усидчивый. Вот… Жука назвать, или какое слово на другую букву. На это великана хватает.

— Поди, Хламудила, лучше потренируйся! — сказал я, когда был в очередной раз перебит великовозрастным ребенком.

Состроив обиженный вид, но явно не оттого, что я коверкаю его имя, к чему великан уже привык, Хлавудий отправился на тренировку. Ну а я, окинув взглядом детей и подростков, нескольких взрослых, продолжил урок.

Между прочим, ещё тридцать учеников находятся на обучении у Данаи. Она, как и Славмир, получала дополнительные уроки, а затем занималась обучением других. Удивительно, но и бывшая проститутка, и рыжий мальчишка оказались настолько усидчивыми и восприимчивыми к обучению, что мне оставалось лишь поражаться, как быстро они впитывают знания.

Порой было достаточно показать два-три раза пример решения задачи, и эти двое начинали между собой обсуждать, как поступить, приходили к общему мнению и решали аналогичные задачи, не обременяя меня дополнительными объяснениями. Мне даже порой казалось, что между ними что-то есть. И нет, не казалось, но это отношения старшей сестры с младшим братом.

Славмир даже не отпускал скабрёзные шутки в отношении Данаи. Да и ее сильно увеличившийся живот предавал женщине особый статус. В этом обществе к беременным, пусть и к таким, не знающим от кого, относились с пиететом. Дети — важный ресурс, если даже отринуть эмоции.

С Данаей и Славмиром мы уже дошли до обыкновенных и десятичных дробей. Да и в русском языке преуспели достаточно, чтобы говорить не просто об умении писать, а уже об изучении грамматики.

Скоро, очень скоро русичи уделают в науках даже византийцев. Ведь уже то, что мы используем арабские (на самом деле индийские) цифры, даёт огромное преимущество в математике. И так может получиться, что выпускник нашей «варварской» школы сможет через пару лет уткнуть носом в дремучесть какого-нибудь академика в Константинополе. Вот дойдем еще до логарифмов…

Хотя я и признавался себе в том, что более глубокое изучение даже той же грамматики, арифметики вряд ли сейчас будет широко востребовано. Но геометрия точно будет наиболее полезной. А после, когда будут грамотные люди, можно усложнять проектировку зданий и сооружений. Надеюсь, что к этому времени у нас и расшириться номенклатура строительных материалов. Глины приличные тут есть.

Но пока не то ещё общество, не та культура производства, чтобы образование было насущной необходимостью. Однако, у меня была идея: я хотел, чтобы русские люди не считались какими-то варварами, а имели собственную цивилизацию. А без образования, письма и науки, как я считаю, цивилизация развиваться не может.

— Великий князь, всё готово, ждём тебя, — сказал Однорукий, прерывая мой урок.

— Славмир, продолжай. Сегодня ещё должны выучить четыре буквы, — сказал я, уступая место учителя рыжеволосому пареньку, уже исполненному гордости и важности.

Он даже за эту нагрузку получал чуть больший продуктовый паек. Правда во-многом отошел от тренировок. Но лучше в общине будет учитель, чем еще один из многих воин.

Я же пошёл принимать производство бумаги. Месяц, а то и больше, мы подбирали консистенцию жидкости, из которой должна была получаться бумага, и теперь, похоже, нашли относительно удачный вариант.

В прошлой жизни я бывал на таких производствах в мусульманских странах. Они ненамного ушли вперёд от тех, что были если не в средневековье, то в начале Нового времени в Европе.

Например, в том же Афганистане, когда к власти вновь вернулись талибы, начали возникать мануфактуры по производству бумаги. Просто, если кто-то импортировал в эту страну, то уж явно не бумагу, а, прежде всего, оружие, еду, лекарства. Так что бумаги в стране быстро не стало, и пришлось восстанавливать примитивное производство, несмотря на то, что они не сильно удручали себя делопроизводством.

Я видел, как бумагу делают частично из хлопка, частично из трав. Она получается грубая, тяжёлая, но это бумага.

Вот и мы под напором воды, создав примитивный механический ручного привода насос, размечали и растворяли в воде лён и добавляли туда немного крапивы и конопли. Просто лён было слишком дорогой.

Потом полученное очень долго мешали, смотрели на консистенцию, может быть, немного добавляли извести. Кипятком ошпаривали сырье. Был соблазн добавить даже крахмал, который мы производили из камыша и рогозы.

Но я помню, что подобным грешили в Европе в Средние века и тогда бумага, пусть и изготавливалась, но считалась недолговечным материалом. Крысы и мыши с удовольствием пожирали любые средневековые документы, пока в Венеции не научились размечать сырье под напором воды и использовать в том числе и кипяток, горячую воду, чтобы создавать необходимую консистенцию жидкости.

В небольшой избе, хотя по местным меркам так и шикарной, достойной жизни, может быть, и не великого князя, меня, но кого-нибудь из моих бояр, стоял большой чан, тут же были деревянные лотки, в которые черпали жидкость из этого чана, потом лотки подсушивали, ставили под деревянный пресс. Ну и созревала бумага.

— Уже хорошо, — сказал я, надрывая лист, чтобы проверить его плотность.

У Однорукого, недавно вернувшегося с инспекции строек, едва сердце не стало, он даже схватился за грудь. Люди, идя к цели, добившись окончательного варианта, ждали похвалы, а я порвал лучший лист.

— Попробуйте ещё немного извести добавить. Бумага слишком тёмная получается, — сказал я.

Ожидали от меня много другого. Вот словно дети… Так что я добавил, чтобы не ломать их дух:

— Я очень доволен вами. Вы сделали великое дело. Поэтому получите в течение месяца по две порции еды в день, а также по отрезу ткани.

Такая премия была встречена радостными возгласами. Сколько же мало нужно этим людям, чтобы быть счастливыми! Дай им больше хлеба, так они будут в три раза эффективнее работать. И этим нужно пользоваться, так как аппетиты растут во время еды. И, чем дальше будут многие понимать, что мы производим очень дорогие товары, тем больше будут требовать к себе уважения и достатка.

Бумага — тот товар, который я собирался везти в Византию по весне. Очень хотелось бы сделать ещё зеркала, но у нас не получалось ровным счетом ничего. Вернее сказать, я знал примерно технологию. И даже изготовили трубку для надувания стекла, чтобы потом его разрезать и получить тем самым зеркала, раскатав валиком пока еще тёплое стекло.

Однако, ни ртути, чтобы покрыть стекло внутри пузыря, не серебра не было. Хотя мы бы и начали экспериментировать с расплавленным серебром, чтобы его заливать вовнутрь раздутых стеклянных шаров и тем самым делать зеркала.

Но для этого нужно иметь стекло. И вот как раз-таки оно у нас хорошим и не получается. Или почти никогда не получается. Что не так? Песок плох? Руки не из того места растут? Или не все сразу?

Так, чтобы сделать бусы, причём, чаще однотонные, то вполне подходит и наше производство. И эти бусы мы делаем. А вот что-то большее пока нет. Я собираюсь либо выкрасть, либо нанять хороших стекловаров в Византии. Потому, как считаю, что для нынешнего общества зеркала будут очень востребованы.

Это может случиться такой заработок, о котором можно будет только мечтать. Разве какая красавица в Восточной Римской империи, или в Персии, откажется иметь такой предмет? Да мозг выест своему мужчине, чтобы не скупился.

Да и бусы желательно делать красивее, разноцветными. Те же анты будут принимать их как деньги. Я спрашивал у некоторых союзников, так они утверждали, что за тридцать добротных византийских бус можно у антов купить даже коня. Причем не клячу какую для сельскохозяйственных нужд, а очень редкого и оттого дорогого боевого коня.

Пройдя еще и мастерскую гончаров, посмотрев, как им работается на новом, ножного привода, гончарном круге, удовлетворился и решил немного посветить себя семье. Ну или то, что я называют таким великим словом.

— Ну как тут наш Андрюша? Как сын? — спросил я, входя в добротную избу матери моего ребёнка.

Тут же была и Бледа. Она уже вполне сносно себя чувствовала и у нас даже было… Но, что удручало, без огонька, страсти, причем обоюдной. Словно бы повинность выполняем. То покушение создало трещину в наших отношениях, и без того не самым прочным.

Бледа, не сказать, чтобы охладела ко мне, но после того, как я всерьёз стал задумываться о том, не отдать ли её замуж за Хорива, вождя антов, и после того, как её же отец стал на этом настаивать, когда я посулил уже, скорее всего, не состоявшемуся тестю выгодное место при мне, тогда женщина сменила отношение ко мне.

А ещё она обвиняла меня в том, что была раненая и находилась при смерти. Кроме того, втемяшила в себе в голову, что я изъял из неё душу, когда ковырялся в её теле.

Да, хирургические вмешательства в этом времени могут быть чреваты многочисленными религиозными предрассудками. Вот и Бледана посчитала, что я её приворожил. Приковал навсегда к себе, так как она чувствует необычайную страсть по отношению ко мне. Где та страсть только? Но говорит же, что такое есть.

Понять рассудком всё то, что творится в голове этой женщины, я не мог. Да и так, чтобы горел желанием делать это. Но не скрою, что периодически мы проводили время вместе. Правда, приходилось несколько думать о том, что и как происходит между нами, чтобы для Хорива не было сюрпризом и он не взял себе в жены уже беременную женщину.

— С Андреем всё в порядке. Поговори с сестрой моей, — строго сказала мать моего сына и вышла.

— Любишь ли ты меня? — тут же спросила Бледана, заводя старую песню.

Воеслава дома не было. Он с утра до вечера занимался подготовкой личного состава нашего воинства. И получалось у него это откровенно очень даже неплохо.

— Нет, не люблю. Уважаю, в обиду не дам. Был бы не против, чтобы ты стала матерью моих детей. Но о любви говорить не могу, — ответил я прямо.

Этот разговор должен был состояться ещё раньше. Но постоянно девушка показывала слишком много разных эмоций, не желая слушать, а лишь поддаваясь эмоциональным порывам. Вопрос был один, но впервые она спрашивала спокойно, рассудительно.

— А я тебя люблю… Ты точно меня не приворожил и не съел мою душу? — спросила она.

— Нет, я не съел твою душу. И я не знаю, смогу ли я кого-нибудь полюбить так, как вижу, как полюбила ты меня. Но для меня наше племя, его будущее, является важнейшим. И тебе придётся либо быть второй женой, так как первой женой всё равно у меня будет сестра Хорива, либо ты станешь женой его. Но единственной, так как у антов запрещено двоежёнство, — продолжал я называть вещи своими именами.

Я не любил её. Но, безусловно, эта девушка мне нравилась, была приемлема во всём. И для меня было откровением и удивительным, что она всё чаще говорит о любви, в то время, как особо страстных чувств и отношений между мужчиной и женщиной в этом времени заметить сложно.

Возможно, сказывается то, что Бледана уже понимает: она не останется без достатка. И две перспективы у неё на данный момент имеются. Одна — быть второй женой, так как в союзе с антами, пусть я даже и не видел сестру своего союзника, но готов на ней жениться и делать первой.

Возможно чувствует, что двоеженство для меня — это определенное табу, через которое перешагнуть никак не получается. Не такой я все же, пусть немало времени и провел в исламских обществах.

— Я хочу быть единственной. Я выбираю Хорива, — сказала Бледана, отвернулась, возможно ожидая, что я стану уговаривать.

А я внутри ощутил, будто бы какой-то камень слетел с моих плеч. И всё-таки мне, человеку, который стремится быть государственником, создавая государства, нужно быть относительно своих чувств и эмоций более строгим и к себе, и к другим.

Союз с антами, со славянами очень похожими на нас, лишь только за некоторым исключением, чаще всего относящимся к брачным узам, — величайшее благо для двух народов.

Я знал из истории, что не сейчас, но, может быть, через пару десятилетий должна была начаться большая война между склавинами и антами. Эта война, учитывая современные реалии, ещё больше должна была подкосить оба союза племён одного народа.

И союз, пусть даже и с одним из сильнейших родов антов — это залог того, что никакой войны не случится. Более того, мы можем противостоять совместно если не любым угрозам, то многим. А учитывая те технологии, которые я сейчас пытаюсь внедрить в производство и быт, то мы на пороге великих свершений. И государству Славии — быть!

Я посмотрел на девушку, предполагая, что она сейчас начнет плакать и, возможно, тогда я вновь проявлю слабость. Но нет — уговоры её отца, желающего получить титул боярина, наряду с другими главами родов, видимо, возымели должный результат.

Так что моё сердце не сжалось, я спокойно покидал жилище, намереваясь в самое ближайшее время отправить к антантам с очередным обозом и Бледану с ее отцом в качестве свата и моего представителя.

Да, я остаюсь без женщины. А собственное либидо таково, что мне это будет определённым испытанием. Это тело постоянно требует близости с женщинами.

Чтобы развеять собственные мысли и сомнения я направился в тренировочный лагерь. Тут тоже не обошлось без моего вмешательства. Сейчас здесь отрабатывали силовые упражнения на самодельных штангах, сообразили и гантели. И, пусть почти всё было изготовлено из дерева, реза из камня, но и эти утяжелители сильно помогали нам для развития физической силы.

Уверен, что за зиму, к весне, и без того далеко не слабые войны станут поистине богатырями. Правда, ещё важно соблюсти пропорции, при которых мышцы будут рабочими. Нам же не просто нужно врагов пугать своими габаритами, нам нужно демонстрировать силу и ловкость.

Работа кипела. Причём, работали все воины, и мои, с кем я пришел сюда и кто составлял костяк моего отряда, никто не избегал упражнений.

При этом, я использовал еще и соревновательный момент. Так, кто по итогам недели больше всех подтягивался, быстрее залезал на канат, лучше стрелял из арбалета, пробегал полосу препятствий, выполнял другие упражнения, получали не только дополнительное питание, но и серебряную монету. На следующую неделю победители уже не участвовали в соревнованиях. Чтобы и другие мотивировались и давали нужные результаты по показателям.

Работа кипела. А я думал в ближайшем времени навестить Константинополь. Во-первых, нужно на пробу отвезти бумагу на продажу, как и железо. Во-вторых, нужно было решить вопрос с гуннами. Нечего им на нас нападать. И Суникас, предводитель отряда, разорившего ряд склавинских поселений, подчинен василевсу.

Мне нужно было попробовать поставить себя и среди ромеев. Без этого моих купцов будут только бить.

Глава 12

Нужно верить в высшие силы. Не потому, чтобы стать суеверным и погрязнуть в предрассудках. Просто иначе, многое из того, что невозможно объяснить, ляжет тяжёлым грузом на сознание человека, даже если он и пришелец из будущего. Ибо как объяснить происходящее?

Я стоял и смотрел на эту женщину и недоумевал, какие выверты судьбы может преподнести нам Господь Бог или нынешние почитаемые славянами божества.

«Как же похожа!» — думал я, не имея возможности отвести взгляд.

А я ведь почти забыл о том, как выглядела эта самая моя первая любовь, которая была подростковой, но сыграла большую роль в моей жизни. Казалось, что любить в семнадцать лет нельзя. Что это какие-то сырые, пусть и бурные эмоции, которые не могут оформиться в конкретное и сильное чувство.

Ведь, как многие говорили из всех, кто был мне знакомым в будущем, любовь — это нечто иное, как чувство зрелое. И что какие-то там Ромео и Джульета — сказка про то, как мальчик и девочка что-то там себе намнили. То, что испытывает подросток, — это, скорее, страсть и бурлящий поток гормонов, без способности осознать происходящее. Наверняка все эти люди, когда были молодыми, считали иначе.

А вот для меня в семнадцать лет, в конце одиннадцатого класса, как показала вся прошлая жизнь, и случилась та единственная любовь, что не позволила мне в будущем создать семью. Вспоминаю…. Вот Вероника выглядела практически ровным счётом так, как эта женщина, которая сейчас смущается и прячет свои глаза в деревянный пол моего терема.

Не она ли оказалась тем якорем, ну или маяком, из-за которого именно в этом времени я обрел вторую жизнь? Слишком уж яркое совпадение.

Установилась тишина. И это несмотря на то, что в комнате находилось сразу восемь человек. Причём один из этих восьми был родственником красавицы, наглядеться на которую никак не могу.

Я стоял посреди самой большой комнаты своего, только-только отстроенного терема. Не мог оторвать глаз от смущающейся девушки. А рядом стоял тот, кто ее привез ко мне для сватовства и ухмылялся. Наверное, прямо сейчас в своем воспаленном воображении подымает стоимость выкупа-калыма вдвое.

— Вижу, что по нраву тебе пришлась родственница моя, — сказал глава одного из родов антов, по имени Куев.

А мне даже не хочется смеяться, вспоминая имя этого родича. Это же надо, как поиздевались родители, называя своего сына Куевом.

Впрочем, имя той девушки, которая стояла напротив, тоже не вызывало у меня восторга. Лыбедь. Словно как «выблядь». И когда я узнал имя своей невесты, то по этому поводу несколько понервничал. Не является ли подобное звучание имени моей вероятной супруги предзнаменованием её характера?

А вот теперь смотрю на лебёдушку и понимаю, что мне глубочайше наплевать, какой характер у неё, так как есть что-то сверхъестественное, что заставляет меня даже не думать о характере, о личности девушки, привезённой мне для сватовства. Я её принимаю целиком и вопреки здравому смыслу.

Хотя здравого смысла в данном случае было немало. Как оказывается, раньше я неправильно понял степень родства между представителями антов. Так вот, ведь я заключаю через брак союз сразу с двумя родами антов. Причём это самые сильные рода, у которых в подчинении есть менее значимые и многочисленные.

И союз со мной позволит им объединить и другие рода. Сейчас Хорив и вот этот Куй… Куев, становятся при моей поддержке первой силой. Среди антов и возможно, что второй силой среди славян, причем и склавинов и антов и венедов. Первый — я. И так должно оставаться.

— Так за стол пригласишь нас? — улыбался Куев. — Запахи дурманят уже.

Я бы на его месте никогда бы в жизни не улыбался, пока имя не сменил бы. Ну пусть позубоскалит. Я свое на переговорах отыграю.

— Да, всё готово. Пройдемте к столам, — сказал я под тихие смешки всех присутствующих.

Да я и сам понимал, что выглядел глуповато. И что всем своим видом показал, что девица мне, действительно, пришлась по нраву. Но я же не буду рассказывать, что Лыбедь — прям вылитая Вероника.

Та самая, которая отвергла меня, выбрав сынка богача. Ну а я выбрал тогда военную службу, возможно, стараясь убежать от эмоций и чувств, которые были надломлены.

А вот теперь бегать никуда не нужно. Нынче же весьма вероятно, что я правильно сделал, когда всё устроил и убедил Бледу, что нам с ней не особо по пути, и что ей нужен Хорив. Лыбедь же к своему будущему мужу была в достаточно положительном расположении духа, предвкушая, как будет хорошей женой. Причём, что было немаловажно при принятии решения Бледой, — единственной женой, так как у антов запрещено многоженство.

— Проходите, гости дорогие, — сказал я, указывая рукой на широкую дверь, ведущую в приёмный зал.

И нет, я не настроил себе огромных хоромов. И то, что я называю приёмным залом, было самой большой комнатой из пяти имеющихся в моём тереме. И весь приёмный зал был всего-то метров на двадцать квадратных, ну или около того.

Однако, построенный буквально неделю назад мой княжеский терем отличался от всех других строений, которые были у славян, как может отличаться Эрмитаж от хрущёвки.

Я прекрасно понимаю, что в некотором роде подобное строительство было блажью. В то время, когда славянские поселения нуждались в строительстве крепостей и надёжных оборонительных линий, я вдруг использую далеко не безграничные человеческие ресурсы и строю себе по своему чертежу и желанию большой двухэтажный дом.

Вот только нужно отличаться от всех других, чтобы я показывал в том числе и собственным домом, что имею право и силу руководить, ну или править, этими людьми. Так что дом — это не единственный атрибут, который необходимо мне вводить.

Я даже задумался над тем, чтобы создать себе корону. Но посчитал, что это будет не совсем правильным. Да и корона в данный момент не отвечает символизму тех задач, которые стоят перед тем обществом, возглавляемое мной. Если делать корону, то из золота с драгоценными камнями. И зачем такое расточительство, когда я собираюсь отправляться в Восточную Римскую империю для торга и каждая серебрушка на счету.

А вот меч — такой, в особенности, который мог бы стать символом моей власти, — это куда как лучше. Ну или булава, как это было у казаков. Оружие, как символ власти лучше всего будет.

— Если пожелаешь ты или брат твой Хорив, то я ещё до весны смогу прислать своих зодчих, которые построят такой же или немного хуже, — сказал я, присаживаясь во главе стола.

Здесь была небольшая ступенька, и стул был повыше. Так что я выглядел словно бы возвышающийся над всеми остальными. Впрочем, рост мой был, может, и поменьше, чем у Хловудия, но выше среднего, и я в этом отношении сильно выделялся среди антов, которые, к моему удивлению, особыми статями не выделялись.

— Я буду рад, если ты пришлёшь ко мне людей и они построят мне такой же дом, — говорил Куев, а потом он улыбнулся, разгладил свои длинные усы.

Он был лысым, причем тщательно следил за тем, чтобы голову брить. И бороды не было у Куева. Но усы сползали чуть ли не до груди. Они были то заплетены в косы, то без оных, но вымазанные в жиру. По всему, усы — это гордость моего гостя.

— Так отчего же молодухе не присесть с тобой, князь? — спросил неугомонный гость

Я чуть было не раскраснелся. Гормоны бурлили внутри такие, что это был ураган, шторм. С трудом удавалось сдерживаться.

— Конечно, пусть садится. С такой красавицей мне приятно сидеть рядом, — сказал я, подав знак, чтобы внесли ещё один стул и поставили его также во главе стола.

Вероника… Лыбедь бросила на меня хитроватый и кокетливый взгляд. Словно бы разряд тока ударил. И даже не знаю, отчего больше: либо от того, что эта женщина была, действительно, мне интересна и будоражила, либо она сделала ровным счётом так, как когда-то играла со мной Вероника.

А может, к чёрту всё? Если я такие эмоции и чувства испытываю, того ещё не хватало, чтобы женщина взяла меня в оборот. Хотя, в чём я наверняка уверен, — навязать мне чужое мнение будет невозможно. Не этим людям, не с тем уровнем восприятия, что есть в этом времени.

Я уже всё продумал и иду к своей цели поэтапно, шаг за шагом, сверяя каждый ход с приближением к цели. Хотя бывает и импровизирую, но только в рамках плана. Так что никто не повлияет на моё решение. А если Лыбедь призвана сюда, чтобы уговаривать меня на более тесные отношения с антами, так я и сам был бы не против уговорить их на то же самое.

А ещё меня порадовало обращение гостей. Здесь, в Остроге, меня уже называют князем. И не то, чтобы я этот титул навязывал. Но должен же как-то называться тот, кто объединяет множество родов или даже племён, кто создаёт, пусть и пока примитивную, но всё-таки структуру государства?

Называться царём — слишком амбициозно. Соседи могут испугаться и даже объединиться против меня, так как царь — это уже титул, мало чем уступающий или даже не уступающий императорскому. Это тот, кто равен цезарю. Не «рекс» какой-то, словно бы собака. А именно так сейчас называют правителей варварских государств.

Так что князь — достаточно нейтральное наименование того положения, которое я сейчас занимаю в славянском обществе. Ну, просто назваться царём мне не помешает ничто, если только государство будет настолько развито, чтобы я это сделал без каких-то оглядок.

Три часа мы ели. В этот раз столы ломились. Хотя я предпочитаю не переедать и придерживаться правильного питания с теми знаниями, которые я принёс из будущего.

Так что жареного мяса, даже на углях, и вкуснейшего шашлыка, я почти что и не ел. А вот варёные яйца или рыбу, или варёную курицу — это было у меня в обычном рационе, наряду с ячменной и овсяной кашей. Сейчас же было и жаренное и варенное и копчености разные.

Говорил я безапелляционно, резко поднялся со своего стула, бросил строгий взгляд в сторону девушки, которая на протяжении всего времени сидела рядом и могла бы возглавить армию мурашек, которые маршировали по всему моему телу.

Но теперь я не показывал вида, насколько мне нравится та невеста, что мне привезли напоказ. Словно бы она мне разонравилась. Было видно по по этому поводу сильно нервничала и девушка и ее родственник.

Но наступило время политики. Поэтому такой пренебрежительный взгляд я бросил в сторону Лыбеди. Мол, не понравилась мне девица. Нужно же было как-то компенсировать ту растерянность и те проявления излишних эмоций, которые были до обеда.

Мы пошли в дальнюю комнату. Приёмный зал был посередине терема, между двумя комнатами. В углу зала, который пусть называется палатой, была лестница, ведущая наверх, где ещё располагались две комнаты — спальни.

Между прочим, из своей спальни у меня был ещё и один тайный выход: словно бы по деревянной большой трубе можно было спуститься на первый этаж, дальше пройти в подвал и выйти за пределами терема в пятидесяти шагах. Хотелось бы, чтобы этот подземный проход был куда как более дальний, чтобы выводил из крепости. Но пока это строительство сжирало слишком много ресурсов, прежде всего, человеко-часов. Как будут свободные руки, продолжим.

Мы вошли в дальнюю комнату на первом этаже, сели в кресла. Ну как кресла? Наверное, просто похожие на них. Это была не мебель, то есть это была импровизация на мебельную тематику. Впрочем, конский ворс, который набит под кожей, подлокотники… Кресла эти выглядели нестандартно, даже для множественности моделей и подходов к этому делу в будущем. Но всё же — это кресла.

Мы экспериментировали и с таким производством. Через месяц я намеревался отправиться в Византию, поэтому половина всех моих мыслей были направлены на то, чтобы я приехал в Константинополь и смог там расторговаться настолько хорошо, чтобы ещё больше усилить уже не только свою общину, но и в целом начать усиление всего своего княжества.

А учитывая, что поистине товарного производства добиться мы не сможем в ближайшие не то, что месяцы, как бы не годы, то приходится думать о таком эксклюзиве, который бы ошеломил и принёс бы сверхприбыль.

Например — это мебель. Когда я думал, чего бы ещё такого этакого начать производить, то обратил внимание, что люди, в том числе и те, которые находятся в остроге, увлекаются резьбой по дереву. Эта забава была очень развита в славянских племенах. Даже над полуземлянками могли быть резные фигурки. Украшательствами занимались в том числе и когда ставили калитки или ворота.

Так что я подумал, что нужно использовать возможности и навыки в плотницком ремесле и придумал попробовать изготовить мебель. Но ту, которая была бы вполне пригодна и удобна и для XIX века. Как там стиль назывался? Ампир?

Правда, на таких креслах мы сейчас не сидим. Два дивана и двенадцать кресел, двадцать два стула — это то, что уже готово и то, что упаковано и ждёт своей отправки в Константинополь. И выглядит эта мебель, на мой взгляд, настолько презентабельно и интересно, что сам бы себе купил, если бы только были лишние деньги.

Наверняка и были бы, если не поездка в Константинополь и не цель купить там все, чего нам недостает для города. Ну и нанять людей. Они — самый ценный ресурс, как и знания, умения, навыки людей.

Мне нужны стекольщики! Я уже практически понял, вспомнил, как можно делать зеркала. Но не получается хорошее стекло. А ещё работать с ртутью, которую удалось достать в Крыму, просто опасно. Я, например, не совсем горю желанием находиться рядом с этим жидким металлом.

Так что нужен специалист, который посмотрит свежим взглядом, скажет, в чём у нас недочёты, как можно технологию развить. И я уверен, что в Константинополе или в других городах Восточной Римской империи такие мастера обязательно найдутся. Да и все это известно. Стекольные браслеты, бытовая утварь — все это связывают с византийскими мастерами.

— Сколько ты хочешь за родственницу свою? — спрашивал я, когда мы присели и когда я разлил из кувшина горячий душистый чай.

Конечно, не чай, а травяной набор, но вполне приятный на вкус, особенно когда нет чая, а кофе так мало, что хотелось бы его приберечь. Да и не поймёт мой гость всей прелести кофейного напитка.

— Двадцать пять полных наборов брони, полсотни коней, но выбираю лично я…

— Ты меня не понял, Куев… — усмехаясь, сказал я.

— Я ведь могу потребовать за Бледу, которая отправилась за мужем, за Хоривом, такой же выкуп. И разве мы будем размениваться на какие-то вещи, когда ставкой для нас является наш союз? — говорил я.

— Я не мог не попробовать выторговать у тебя чего-то больше, чем уже случилось, — сказал мой гость и громко рассмеялся.

— Но что ты хочешь за Лыбедь? Но не в серебре или еще в чем, что можно в суму положить, — спрашивал я.

Куев улыбался. Но резко посерьёзнел и, нахмурив брови, спросил:

— Видел я, что пришлась тебе по нраву Лыбедь. Отчего смотрел на неё, когда мы уходили, как на уродину какую?

— Оттого, чтобы ты многого не потребовал, например, пятьдесят коней добрых или двадцать добрых броней. А то поймёшь, что по нраву она мне пришлась, так и требовать начнёшь много. А я не готов отдавать. Я готов прийти к тебе на выручку, когда того потребуется. Но кормить антов я не стану. А ещё я готов, чтобы одна сотня моих воинов всегда находилась рядом с вашими городами и помогала разбираться со всеми теми, кто будет вам мешать жить.

— А мешают жить нам только двое: мы сами, когда грызёмся друг с другом, не имея возможности объединиться, и ненавистные нам авары, будь они неладны, — сказал Куев.

— По аварам нужно наносить удар ещё по весне, пока они не вышли на свои кочевья, — задумавшись, сказал я.

Увидел, как глаза моего собеседника наполнились ужасом и страхом.

Я знал, что анты уже настолько боятся своих соседей и своих, по сути, господ, которым платят дань и урожаем, и людьми, что сама мысль сопротивляться кочевникам, занявшим междуречье Дона и Днепра и частично Дона и Волги, — словно бы богохульная, невозможная. По крайней мере, для этого человека, который сидит напротив меня.

Хорив, насколько я понял, настроен более решительно. Иначе он бы не пошёл бы со мной на союз. Без того, чтобы биться с аварами, наш союз просто не нужен.

— Я женюсь на твоей родственнице. И это будет скрепляющим союзом между нашими народами. Ты, Куев, узрел, что у меня собирается немалая сила. И уже сегодня я мог бы выставить против аваров, почитай, что и тысячу людей. Но этого мало. Вы обязаны сами собрать не менее, чем три тысячи воинов. Как вооружить их — это будет моя задача. Но потом либо трофеями, либо чем иным, но вы расплатитесь за полученное оружие… — говорил я про необходимые действия в ближайшее время. — Далее…

В условиях союза, который мы уже заключили с Хоривом, некоторые конкретные действия не оговаривались. На тот момент я не хотел спугнуть одного из вождей антов. Но сейчас наступило время, когда действовать не просто нужно, а необходимо.

— Зачем тебе все наши кузнецы? — удивлялся Куев, когда я еще одно условие озвучил.

— Не все. Но с десяток кузнецов, кабы умели добре ковать, нужны. В том числе и для того, чтобы оружие делать, — сказал я.

Показывать технологию товарного производства металла я не хотел. Не такой еще у нас уровень доверия. А ещё не сделано ни одного поистине великого дела, чтобы можно было говорить, что союз сработал. Попозже — да. Почему бы не поделиться с теми, кого постепенно, но в обязательном порядке собирался подчинить себе. Но пока технологии должны оставаться моим козырем.

Впрочем, есть некоторые трудности для того, чтобы работать сразу трём штукоуфенам. Болотная руда истощается. Нет, её ещё достаточно много. Но если мы будем развивать и дальше производство, то было бы неплохо иметь руду горную.

И что интересно: не так и далеко есть Карпатские горы, где железная руда имеется. Так что в скором времени я всё планировал создать какое-то поселение в Карпатских горах, которое специализировалось на производстве не только железа и стали, но и сразу готовых изделий.

Но ремесленников мне не хватает. Железа много — всё его выковывать не успеваем даже близко. Оно скапливается, и даже после того, как я начал распределять железо между подчинёнными мне славянскими родами, всё равно железа всё ещё хватает. И даже двадцати кузнецов будет мало. И это очень продуктивно, так как кузнецы освобождаются от необходимости выплавлять железо.

Тем более, что союзникам, наиболее верным и надёжным, я уже технологию эту передал. И они сами начнут производить много железа. Так что остаётся только, чтобы были мастера, которые будут ковать это железо, делать из него всё необходимое.

— Нам нужно ковать не только оружие: его-то пока хватает, с учётом того, сколько было взято добычи в болгар. Может, только ещё создать полсотни броней, две сотни добрых копий, да длинных конных копий под три сотни. А вот чего нам точно не хватает — это орудий для землепашества, — всё-таки я зашёл до того, чтобы объяснить, для чего мне нужно сразу большое количество кузнецов.

На самом деле можно было бы ещё объяснить — и это было бы убедительно, — что я собирался поставить большую мануфактуру или даже замахнуться на такое название предприятия, как «завод». Причём я даже придумал некоторые производственные циклы, своего рода конвейер, когда одна группа кузнецов выковывает косу, другая делает заклёпки, третья специализируется на том, что загибает, четвёртая — плотники — подгоняют под косу хороший черенок.

В этом времени нет кос! Урожай собирают серпами, причём, такими, что я ещё поражаюсь, откуда вовсе урожай есть. Это же нужно стоять в три погибели, обязательно согнувшись, чтобы срезать эти колоски. Куда как легче будет работать косой — это эффективнее. Может, в десять раз, может, даже в двадцать раз, если освоить навык косьбы.

А ещё я собирался создавать плуги. Думаю, что это было просто невозможно из-за малого количества металла. Но теперь, когда у нас железа предостаточно, то можно не просто делать сошники, которых, между прочим, также не хватает, а создавать полноценные плуги.

Конечно, это будет очень дорогое удовольствие, но я думаю, что вполне окупаемое в будущем. Ведь урожайность повысится в разы. Кроме того, мы сможем как можно больше обработать земли. Ведь здесь, где я нахожусь, всё ещё пустующие луга и поля. Это было бы нормально, если бы ходили огромные стада крупнорогатого скота. Но и этого здесь нет. Так что просто земля простаивает. Достаточно богатая и плодородная земля.

— Хорошо, я пришлю к тебе на два месяца людей. А дальше мы посмотрим, какая выгода будет от этого нам, — сказал Куев.

— Каждое третье изделие, которое они будут производить своими руками, пойдёт вам. Но вы должны будете вместе с ними тогда прислать ещё и достаточно еды, чтобы они не были для меня обузой, — выдвинул я условия.

И они были более чем приемлемы. Действительно, если в будущем невозможно развитие экономики без энергоресурсов, то в нынешнем времени невозможно существование государства или даже крепкого союза племён без того, чтобы был достаточный доступ к металлам.

Учитывая ту архаичность производства металлических изделий, которая была до появления меня в этом обществе славян, конечно же, не идёт речь ни о каком бурном развитии.

— А теперь я покажу тебе то, что приготовил уже на подарок. И ты должен оценить это и более не просить ничего за ту женщину, которую ты привёз мне в жёны, — сказал я и вздёрнул, будто бы на презентации, шерстяную ткань с гончарного станка.

— Вот так, ногами, он начинает крутиться. Вот это — чаша для того, кабы не расплескать глину, — объяснял я.

Можно ли назвать круговой керамикой ту, что я видел в этих местах? изделия? Да, круг использовали, тот, который нужно крутить руками. И керамика славян сейчас какая-то промежуточная: она всё ещё производится по-старому, лепится при помощи колбасок, налепляемых одну на другую и разглаживания, а уже потом горшок ставится на гончарный круг и его пробуют несколько вычистить, выровнять.

Полноценный же гончарный круг — тот, на котором в будущем проводят мастер-классы для скучающих домохозяек, пусть и без электрического привода, — это ещё одна технология, которая позволяет шагнуть далеко вперёд.

Ведь керамика — это всё. Это хранение продуктов, это жарка и варка еды. Это любые ёмкости под любые нужды. А ещё ведь можно некоторое время вполне удачно торговать изделиями, когда будут получаться хорошие изделия, со своими соседями.

Так что пути развития намечены. Остаётся лишь только, чтобы было нам подарено время. Хотя я надеюсь, что даже если я в ближайшее время сдохну, то этот мир уже кардинальным образом изменится.

Впрочем, почему-то мне захотелось оставить как можно больше наследников в этом мире. Причём непосредственно моих, а не реципиента, который нахулиганил, но которого я всё равно считаю родным.

— А свадьбу гулять мы будем через две недели. Я уже, как только увидел родственницу твою, послал людей, чтобы они приглашали многих глав родов, которые подчинены мне, чтобы они разделили со мной радость, — усмехался я.

— Так ты сразу был уверен в том, что мы сговоримся? — удивлялся Куев.

— Разве два мудрых человека могут не договориться? И будет нам на сухую-то сидеть. Пора бы и мёда с пивом выпить, — сказал я, вставая и вновь приглашая своего гостя к столу.

И как же мне было отрадно увидеть, что, когда моя будущая жена поняла, что мы с её родственником сговорились, она искренне улыбнулась.

Неужели в прошлой жизни, не обзаведясь семьёй, у меня есть шанс исправить эту ошибку сейчас?

Идёт 7й том, а напряжение не ослабевает. Книга, от которой нельзя оторваться.

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а перенёсся в тело десятиклассника в наши дни. А значит история ещё не закончена. Он должен отомстить предателям и восстановить справедливость. Ведь у него есть собственный кодекс чести.

Глава 13

Ах, эта свадьба пела и гуляла! Гостей много, тысячи полторы. Так… небольшая армянская свадьба. Но мы не армяне. И все равно родственников и друзей собралось столько, что я всерьез беспокоился: после таких праздников хватит ли нам продовольствия до нового урожая, ну или хотя бы до того момента, как можно будет питаться лесом и рекой. А ведь анты представлены были только ста семью гостями. И то среди них сотня воинов.

Признаться, я предпочел бы более скромно отпраздновать торжество. Но если уж стал политиком, то должен соответствовать. Скромность могут счесть, как обиду. Свадьба — это то мероприятие, когда выкладывается лучшая еда. Даже, если потом есть нечего, но вынь да положь, если женишься.

И это же очень важно, когда на свадьбу к правителю, пусть пока и условному, со многими оговорками, съезжаются все вассалы. По тому, как они, главы родов, себя ведут можно определить, кто из них составляет оппозицию, а кто искренне радуется моему счастью.

И по подаркам можно тоже вычленить отношение людей ко всему происходящему и ко мне лично. А ещё славяне, многие из них, плохо умеют скрывать свои эмоции. Так что человеку, который немного разбирается в психологии и встречался в своей жизни нередко с притворством, лукавством, с откровенной ложью, который умеет всё это распознавать в большинстве случаев, ему проще ориентироваться в общественном мнении. Смею надеяться, что я таков.

Я даже составил списки гостей и отметил по десятибальной системе, как кто отнесся к моей свадьбе. Результаты буду анализировать позже. Но уже некоторые выводы сделать можно. Есть у меня и доброжелатели и те, кто тайно ненавидит. Большинство же глав родов — серая масса. Куда подует ветер, туда они и поплывут.

Жрец вновь что-то прокричал. Молодой бычок, которого держали двое гадов, чтобы тот не сбежал, посмотрел на служителя культа с ножом, будто бы понимал, что сейчас произойдет. И произошло. Лихо, выверенным движением, волхв перерезал животному горло. Кровь хлынула и жрец тут же подставил миску, чтобы собрать алую жидкость умирающего теленка.

Жертва была неимоверно богатая по нынешним понятиям, когда существовал негласный запрет на употребление телятины. Мол, корова — это жизнь. Она жрет только траву, при этом дает молоко. Говядину же можно есть, но убивают крупнорогатых, когда тем уже исполнилось немало лет.

Жрец стал вымазывать кровью истукана, главного на капище. Что-то приговаривал, его помощники раздували дымовухи, похожие на кадила.

Ах, да! Почему эти помощники, да и сам служитель культа гады… Они видели и редко отрывали взгляды от обнаженной моей жены, стоящей рядом.

Я так же был в неглиже. И явно не ощущал комфорта, стоя полностью раздетым в центре недавно сооружённого возле города капища. Нет, за себя не стыдно. То тело, которое мне досталось в наследство, не обладало никакими существенными изъянами. А некоторыми местами я мог бы и хвалиться.

Улыбнулся. Представил, как хожу по своему городу или езжу по другим поселениям склавинов и заставляю всех смотреть на мои мужские достоинства. И, что характерно, не факт, что такой поступок сочтут за извращение. Скорее, как хвастовство, да и только.

Но улыбка тут же вновь сменилась на хмурое выражение лица из-за накатившей ревностью. Напротив меня, у самого большого истукана на капище, стояла полностью обнажённая Лебедь. Гады… Да они продолжают на нее пялиться. Ели удерживал себя от того, чтобы не закончить этот спектакль. Старался переменить настрой на то, что… Да пусть завидуют. Они потом в своих влажных мечтах вспоминать будут. А вот я засыпать с такой красотой стану. Если получиться. Ибо такое женское тело требует тщательного моего внимания, изучения.

Она была столь притягательной, изящной, обворожительной и желанной, что сложно с собой что-то поделать, желая единолично не только обладать этой женщиной, но и видеть её в таком виде лишь наедине с собой.

Может, еще немного спасал тот дым, которым было застелено вокруг и внутри капища. И поэтому приглашённые люди, которые стояли неподалёку, могли рассмотреть только лишь силуэт зрелого, гибкого, подтянутого женского тела.

Хотя мне высказывали некоторые товарищи, что будто бы девку мне худощавую подсунули, что я достоин иметь в жёнах куда как более «красивую». А красота, видимо, начинается со ста килограммов живого веса. Нет. И да простят меня пышки. Но такой я — нравится подтянутое женское тело.

Она была светловолосая. И это для меня было удивительным, так как я всегда предпочитал брюнеток. Но всё же, видимо, в этом мире, может быть, и в покинутом мной будущем, есть определённая химия, которая позволяет влюбляться вопреки.

Да, я чувствовал влюблённость. Возможно, что раскрыл свои чувства лишь потому, что в это время с подобными явлениями несколько попроще. Моя жена не станет искать кого-то более успешного, богатого.

По меркам славянского общества я уже самый успешный и самый богатый. Да и не нужно ходить вокруг да около. Вот она — девушка, становящаяся моей женой. Еще немного и станет моей.

— Перун требует, как бы ты отдала себя ему, — прорычал волхв.

Это был другой жрец, тот, который был в поселении моего отца, я прогнал. Точнее, отправил его на дальнее поселение. И не то, чтобы он начал вести какую-то деятельность против меня. Просто не нравился. Не чувствовал я в нём лояльного человека.

В то же время служитель культа — это личность, которая заменяет нечто вроде министра культуры и главного пропагандиста. Так что нашёл я себе сподвижника. Он даже что-то там говорил и об обработки сознания людей о божественном участии в моей судьбе. Мол, помазанник богов, их друг и после смерти первый собутыльник. Нужно лучше продумать концепцию, конечно.

Моя Лебёдушка подошла к истукану, измазанному кровью, прижалась всем своим телом к деревяшке. Ревности не возникло. К божку я относился все же, как человек с незамутненным разумом. Значит, не всё ещё потеряно с моим сознанием. Понимаю, что культ нужен потому, что я намереваюсь управлять людьми, верящими во все это. Так что религию нужно поворачивать в свою пользу.

— И ты подойди, и через жену свою возблагодари Перуна, — сказал волхв, обращаясь ко мне.

Я подошёл, ступая голыми ногами по ещё тёплому углю. Жрец направил меня встать со спины будущей жены. А потом я её обнял. Так, чтобы через девушку казаться руками истукана. Хотя хотелось, ну очень, руки свои пустить в пляс по женскому телу.

Своим посохом жрец, забранный мной из рода Пирогоста, подталкивал меня всё ближе и ближе к женскому телу. В какой-то момент я даже испугался, что могу прижать её к деревяшке так, что она что-нибудь себе повредит.

И вот мы обнялись… Теплота желанного тела будоражила сознание. Мой организм тут же стал реагировать на происходящее.

Да, некоторые части моего тела резко увеличились в размерах и доставляли некоторый дискомфорт, словно бы их нужно было куда-то вложить. Где те ножны для моего меча? Знамо где… Но и хочется и колется и жрец пока не велит. Нет в обряде этапа совокупления на капище. Вот в поле после посевной — да. Там нужно, чтобы, дескать, оросить семенной жидкостью землю, а она лучше родиться станет.

— Перун наделил тебя силой! — сказал жрец, беря меня за руку и отводя от жены.

А ведь я был готов уже прямо здесь. Но нет. Однако, обряд не предполагал публичного соития. И прямо сейчас я об этом даже пожалел. Уж слишком острым, во всех отношениях, было моё желание.

Потом жрец ещё несколько раз накидывал рыболовные сети на мою жену, притягивая её к себе и отталкивая. Что-то говорил. В жертву были принесены несколько куриц, баран. Последнего лишали жизни у нового истукана — Велеса, божка, которую более остальных поклонялись в роду моей жены.

Но скоро всё это закончилось. Я помог надеть нижнюю рубаху своей жене, сам облачился в рубаху. И вот так вот мы пошли обратно в поселение.

На выходе из капища нас встречали выкриками. На Лебедь повесили венок, выполненный из каких-то хвойных пород. Наверное, колется ей. Мне так точно колется в нетерпении, когда это мы уже останемся наедине.

Под шумные песни и выкрики, в том числе и похабные, рассказывающие, как именно я должен пользовать свою жену и каким местам моего тела она должна оказывать более пристальное внимание, мы все отправились к столам.

Весь город превратился в многолюдный банкетный зал. Под немудрёными навесами змейками тянулись столы и лавки. Но мы направлялись в терем. Тут место для наиболее важных гостей. Хорошо, что в тесноте поместились все главы родов. В том числе и мой отец.

У меня не было смысла цепляться за статус главы рода, когда я позиционирую себя уже князем. Я над всеми ими возвышаюсь. И оставлять себе некую подушку безопасности, чтобы можно было в какой-то момент откатиться назад, — я не буду. Так что своей властью я вновь наделил отца правом быть главой рода.

И это был эксперимент. Могу ли я так поступать: своей властью решать, кому быть, по сути родовым чиновником, а кому — нет.

Гости ели, пили, хвалили скорее даже не меня или мою красавицу жену, а моих родителей, других предков, которые сделали возможным появление человека, чьё тело я сейчас занимаю. Постоянно шли сравнивания с животными.

— Кабы на ложе муж жеребцом был, а жена податливой кобылой, — вот пример одной из здравниц.

Чаще других держал слово мой отец и дядька Лыбеди — Куяв. Скоро он так не «куево» набрался, приставать стал к женщинам, которые так же были за столами. Чуть было не произошло драки. Во время Куяв пошел на морозный воздух проветриться.

Да! Мы стояли обнаженными на капище в где-то нулевую погоду. И не сморщились, что для меня, как для мужчины, было важным. Все же князь!

Наверное, это правильно, когда больше говорят родственники. Но точно неправильным является то, что мы все сидим с Лебедью и жадным взглядом смотрим, как люди чавкают, отрыгиваются, не переставая жуют и заливают всё это хмельным мёдом, а кто и вином. Орут, веселятся. Но нам нужно молчать. Словно бы и нет нас тут.

В какой-то момент я уже хотел начхать на все те условности и традиции, которые я вынужден сейчас исполнять, и приказать, чтобы принесли еду и нам. Вернее, еда-то была, но вся находилась дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.

Но, наконец, нас стали провожать в опочивальню. Как-то неожиданно молодые девушки подбежали к моей жене… И откуда только взялись? За столом же их не было. И вот они быстро стали её раздевать, оставляя только в одной исподней рубахе.

Я ожидал, что она пойдёт со мной, но нет. Прошёл мой отец и молча указал в направлении той комнаты, которая готовилась для нашего первого супружеского акта любви. И еще так загадочно улыбался. Словно бы я познаю великое таинство. У меня уже сын есть!

А я что? Я ничего. Разве нужно меня упрашивать, чтобы я пошёл в комнату, где, как я знал, есть уже еда, которую можно есть. Но самое главное — где я могу, наконец-таки, остаться наедине со своей женщиной. Да и от этого шума немного отдохнуть.

Я первым зашёл в небольшую комнату, где была, по сути, одна кровать, которая застлана медвежьей шкурой. Тут же был хлеб, курица, другая еда, вода и что-то хмельное… Пиво, наверное.

В предвкушении я посмотрел на дверь. Но когда уже придёт жена? Поймал себя на мысли, что сам-то и не знаю, а чего именно я хочу больше: скорее начать соитие и всё же предаться любовным ласкам или, в конце концов, поесть?

И вот она вплыла. Да, словно лебедь — в белой рубахе, с вышивкой красными нитками. Где-то же только что переоделась! Была в сероватой льняной, а эта словно была отбелена специально по случаю.

— Я буду звать тебя Люда… Людмила, — сказал я, присаживаясь на край кровати.

— Как тебе будет угодно, муж мой, — сказала, словно пропела, Людмила.

Да, есть такое у славян, правда, по желанию. Можно изменить имя жены в день бракосочетания, если можно назвать так обряд. Это словно в будущем поменять фамилию. Ведь для всех только что Лебедь умерла окончательно.

Получается, что я сейчас буду с тупом? Как-то даже жутко стало. Нет, я буду ее воскрешать, может и пару раз. А выйдет она из этих дверей уже совершенно другим человеком. И, возможно, и с другим именем. Нет, точно с другим именем. Пускай будет Людмилой. Тем более, что это имя очень даже подходит под нынешние реалии.

Люда сняла с меня сапоги, за что я ей дал краюху хлеба и кусок мяса. Так себе обычай. Наверное, было бы неплохо это немного видоизменить. Хотя бы монету давать вместо еды. А то, право слово, словно бы домашних животных кормлю. Неприятное ощущение. Еще и сравнивание за столом то с собаками, то с конями.

— Съешь петуха, муж мой, как бы я, курица твоя, разродилась уже скоро. Заешь всё это хлебом, дабы силы у тебя были, и ты семя посеял во мне…

— И прибухни пива, чтобы быть посмелее, — не выдержал я и перебил жену. — Будет тебе уже все эти слова заученные повторять. Иди ко мне!

Я, сидя, чуть согнулся и коснулся щиколоток своей жены. Поднял голову, чтобы видеть её опущенный взгляд. А потом мои руки заскользили по бархатной коже всё выше и выше.

Жена моя смотрела на меня, то и дело щурясь. Было видно, что она боится того, что неминуемо сейчас произойдёт. Ведь как хорошо, что у антов девушки, в отличие от склавинов, берегут себя до замужества.

Увидеть такое смущение, почувствовать дрожь уже созревшего женского тела — это многого стоит.

Заострив некоторое внимание на особо привлекательном месте моей жены, мягкое, будоражащее сознание, напитывавшее меня силой, я встал и уже резко, задрав руки кверху, поднял рубаху.

Застыл. Словно бы и не видел чуть ранее жену обнаженной на капище. Как будто впервые вовсе увидел удивительные очертания желанного женского тела.

Неловкое положение, когда голова и лицо моей жены были прикрыты материей, и всё остальное тело явилось взору и тщательно, жадно словно бы познаю сущность вселенского разума я изучал жену. Но в этот миг я не думал о какой-то нелепости. Я рассматривал свою женщину и отмечал, что, наверное, я не видел более красивого тела. Или гормоны празднуют победу в моем организме?

Резким движением Люда скинула с себя одежду и принялась раздевать меня. Я был готов накинуться на неё и растерзать — такие эмоции бурлили внутри меня. Особенно, когда она дошла до завязок на моих портках.

Судорожно, быстро, помогая девушке лишить меня одежды, я принялся раздеваться. И как только понял, что стою рядом с ней во всеоружии и она рассматривает то, на что боялась посмотреть ещё когда мы пребывали обнажёнными на капище, повалил её на кровать.

Она сперва молчала, мне даже показалось, что всхлипывает от плача. Но уже скоро ещё больше меня начал распалять звук её стонов. Сумбур. Страсть. Забытие.

А потом мы вышли во двор, довольные, держась за руки. Нужно было совершить последний обряд, после которого всё это закончится, и можно будет спокойно сесть за стол и поступать ровно так же, как и приглашённые гости: есть, пить и веселиться.

Сейчас недоеденный хлеб был отдан специально подведённым к крыльцу терема корове и коню. И всё…

А потом мы пили, старались прижиматься друг к другу, касались коленок. И моя, и её рука постоянно находились под столом. Того быстрого акта любви мне было недостаточно, чтобы в полной мере насытиться этой женщиной.

Но через два часа мы спокойно ушли в свою опочивальню, оставляя гостей, чтобы совершить ещё один акт любви… А потом ещё один — в бане.

— Пошли, княгиня, к людям выйдем, пройдёмся местами да покажем себя, что мы разделяем радость вместе с теми людьми, которые сейчас пируют в городе, — сказал я.

Взяв большую чашу, византийской выделки, из стекла, налив туда вина, мы пошли в город. Нас встречали овациями и аплодисментами. Словно бы просмотрели видеосъемку того, как мы… в спальне, в бане. Хмель немного ударял в голову.

И не было еще такого дня в новой жизни, чтобы так счастливо я себя чувствовал. Может только здесь я и научился чувствовать? Если и так, не вижу стесняться своих эмоций, тем более когда именно такой реакции от меня ждут.

Глава 14

Зима и начало весны были очень интенсивными. И я не про свою бурную супружескую жизнь. Хотя и мы с Людмилой работали на износ. И все остальные жители города Славгорода не отставали. Не знаю, как в семейной жизни изматываются, но на работах, точно. Ибо работали даже под искусственным светом, палили лучины, но не останавливали производство ни бумаги, ни металлов.

Воины тренировались, ремесленники отрабатывали может и побольше военных. В таком режиме, они никогда не трудились. Но мне нужно было много и всего. Понимал, что поездка в Константинополь необходима. И я должен совместить все: и решение политических вопросов и торговых и еще кое что…

Стали получаться зеркала. Пока небольшие, до метра в высоту и полметра в ширину. Но… получилось же. Золото и серебро утекали сквозь пальцы, все имеющееся использовали на зеркала. Но я искренне надеялся, что не только окупятся вложения, но и случится сверхприбыль.

Каждый мой день начинался с того, что я обходил производства, следил за работой, считал, выполнена ли норма на прошлый день. Если нет, то решали, как лучше наладить работу. Все производства в той или иной степени, но мануфактурное, со специализацией ручного труда.

А была у нас и даже фабрика. Ну если считать наличие трех станков уже фабрикой — то да. Повторить прядильную машинку, примитивную, которую использовали в начале промышленного переворота в Европе и нередко можно было встретить в Пакистане или в Афганистане покинутого мной будущего, сложности не возникло.

Тем более, что в этом мире просто фантастические плотники. Такие резные фигурки делают, наличники мастерят. Не на окна, так как таковых и нет, но на калитках, воротах, входных дверей! Деревянные станки создать не оказалось сложным, только нужно было четкое задание дать и распределить изготовление составляющих станков.

Так что пряжи у нас не много, ее очень много. И теперь уже поехали по другим поселениям склавинов телеги, чтобы передать нити для создания уже ткани. До ткацких станков руки пока не дошли. Точнее, то, что создано, сломалось, не начав работать. И я пока не имею четкого понятия, как исправить.

Но все это там, в городе, названном Славградом, за километров сто пятьдесят от места, где я находился. И не было времени тосковать ни по городу, ни даже по жене красавице. Ибо я вел очень важные переговоры, мною же и спровоцированные.

— Ты посылал своего человека, чтобы встретиться со мной. Он много небылиц рассказывал мне, — переводил мне тот самый переводчик, которого я некогда посылал к болгарам.

Было не совсем комфортно понимать, что вроде бы и болгарин передо мной, но абсолютно не славянского вида человек и уж точно не владеющий словом. Типичный кочевник. Но, судя по всему, не лишённый ума. Раз тут, со мной решил встретиться на условно нейтральной территории.

— Да, я хотел встретиться с тобой, — скупо отвечал я.

Хотелось бы немного больше узнать о том, в каком настроении хан Аспарух прибыл на переговоры. Так что я пока что и не подымал серьезных тем. А этот человек умеет скрывать свои намерения, не читается, как книжка с большим шрифтом.

Сложно… очень сложно и опасно было проводить такую встречу. Пришлось отправлять разведку, следить за болгарами, исследовать то место, где происходила встреча. Почти что шесть сотен воинов пришлось отряжать на такие вот то ли учения, то ли на оперативную работу.

Если хан и думал убить меня и выманивал на встречу, то явно передумал. Он и сам пришел только с полутысячей людей. И его разведчикам дали посмотреть на все еще строящийся Славград, вокруг которого уже выстраиваем вторую стену, причем с башнями из бетона и кирпичей.

— Я не стану говорить о том, что ты убил моих людей. Каждый, кто способен защититься, делает это. Тот, кто способен подчинить, — подчиняет, — выдал базу хан. — Но за любого другого болгара ты будешь платить виру.

— Хорошо, как и ты мне за каждого русского человека. Так отныне будут называться славяне и анты, которые вошли со мной в союз и подчинились мне, — парировал я.

— Хорошо. Это справедливо… Но ты должен сказать мне где земли тех родов, которые пошли под твою руку. И пока я не знаю, кого не трогать, я буду это делать, — сказал Аспарух.

«Отлично… И тем самым заставишь пойти под мою руку и тех славян, кто раньше и не размышлял об этом» — подумал я.

И всё именно так, как он говорит. И мне даже импонирует подобный подход. Он простой, бесхитростный, какой-то мужской. И, судя по тому, что наша встреча состоялась, хан Болгар принял право моё и моих людей не просто защищаться, но и начать играть определённо роль в региональной политике.

И какую именно — по сути, сейчас и определяется.

— Ты не убил ни одного из моих разведчиков. Так что не то, что ты прислал человека ко мне разговаривать и убеждать меня в необходимости союза с тобой, убедило, что нужно встретиться. Но твоё благородство по отношению к моим людям. А ведь после того сражения с одним из моих беков ты должен был вести себя иначе, — хан был словоохотлив, говорил и постоянно вглядывался мне в глаза.

Я ждал от него, что многое скрывает? Талантливый и лукавый актер или дипломат передо мной? Сейчас несколько иначе думал. Простой он. И, судя по всему, выживает, как и другие племена и рода вокруг. И… Что-то случилось. Иначе я не нужен был бы ему.

Ну я держал фасон. И всё же примитивная тут дипломатия. У моего собеседника на лице было всё написано: сейчас больше, чем он мне, я ему нужен. Ослабли болгары, это явно. И я — одна из причин тому. Более семи сотен представителей этого племени убили мы под стенами тогда еще не столицы Славии, города Славграда, а у крепостицы Острог.

— Хан, мы можем забыть все былые распри, как деревья скидывают листву перед зимой, а весной набухают новые почки и появляется новый лист. Начнём же с нового листа, — говорил я, стараясь использовать образы и витиеватость фраз и выражений.

— Всё зависит от того, что можешь ты мне дать, — сказал хан.

Значит, не так уж и мы прониклись уважением ко мне, если ждёт, что только я должен что-то давать.

— Я могу дать тебе союз. Я не понимаю, зачем людям степи нужно враждовать с людьми, которые ведут осёдлый образ жизни и кормятся с земли. Мы можем существовать вместе, быть сильнее и сокрушать наших врагов. Так почему это не сделать? — говорил я, при этом получалось ещё и анализировать, что же такое могло произойти, чтобы всё-таки хан поспешил со мной встретиться.

А ведь во всём была спешка: спешно прибыл человек от Аспаруха, спешно мы договорились встретиться в районе бывшего города Ольвии, рядом с которым прямо сейчас, как оказалось, находится одна из пяти орд болгар. Но Ольвия была равноудалена от Славграда и от стойбищ болгар.

И сейчас, общаясь на каменных развалинах в прошлом процветающего города, приходило сознание, что восточнее, в Диком Поле, что-то случилось.

— Вас гонят на запад, — стараясь насытить свой голос максимальной уверенностью, сказал я. — Авары? Они нанесли поражение твоим бекам? И теперь или к ромеям идти, от аваров убегать. Или… Со мной союз и сопротивляться.

В точку. И теперь всё сходится. Ведь я знал, что как раз-таки в этом году или в следующем болгары будут нападать на византийские земли на северо-востоке Восточной Римской империи.

Причём, по свидетельствам того же Прокопия Кесарийского, от болгар с трудом отобьются. Но я-то знаю нынешнюю систему комплектации восточной римской армии. Да и то, что до сих пор абсолютное большинство византийских воинов находится в Сирии и Палестине.

Так что просто отбиваться было некем. И достаточно полторы-две тысячи воинов, чтобы навести шороху на византийские поселения южнее Дуная. А потом и начались процессы, когда кочевники вступали в тесные связи со славянами, что в итоге поразило всех болгар, которых я знал из будущего.

— Вас не просто гонят на запад. Вы потерпели поражение. И, судя по всему, это авары. Я нужен тебе больше, чем ты мне. Ибо я спрячусь за стенами. Но… — сделал я свои выводы, в большей степени подкреплённые реакцией хана на мои слова.

— Ты шаман, или ты знаешь обо мне с рассказов? — прищурив и без того неширокие глаза, словно бы стараясь уличить меня в каком-то преступлении, спрашивал хан.

— На твоей броне следы недавнего ремонта. А ещё царапины, которые на доспехе даже не заполировали. Ты недавно был в бою. Судя по всему, у тебя было лёгкое ранение в руку, так как ты её часто, словно ребёнка, баюкаешь. Ну и то, что ты здесь, тоже говорит в пользу того, что у тебя возникли сложности, — наверняка плохо скрывая самодовольство, сказал я.

— Ты обладаешь острым умом. Да, за право собирать дань с антов мы сражались с аварами. И нам не хватило немного, чтобы одолеть их. Возможно, всех воинов, что ты убил под стенами своего города, — признался хан. — Но нынче авары гонят нас с лучший кочевий между Танаисом и Борисфеном.

— Тогда мы должны объединить свои усилия и разбить аваров. Можно подумать, как именно, — сказал я.

— А что дальше? Всегда нужно заглядывать за событие.

— У вас степь, у меня поля и огороды, лес. Но мы вместе живет. Кто правит? Я своими людьми, ты своими, — сказал я, как само собой разумеющееся.

Дальше начались совершенно другие переговоры. Я даже выразил некоторое сочувствие и немало высказался о том, какие авары всё-таки коварные и что это наш общий враг.

Но сильно давить на болгар я не собирался. Судя по всему, они искали не того союза, при котором могли бы подчиниться мне. Пока это слишком несвоевременно. Но только лишь пока.

А что будет, когда случится немало славянско-болгарских браков? А нас больше. Еще в нашем союзе анты. В какой-то момент, я на это сильно рассчитываю, города русских людей, княжества Славии, будут сильны, сложно доступны даже и для профессиональной римской армии. И вот посмотрим, кто главный будет.

А еще селитряные ямы подоспеют. Рассчитываю, что селитру соберу уже к лету. Случится порох, пушки какие примитивные, но сделаем. И чугуна у нас очень много, а нет, так и бронзы изыщем в нужном количестве для таких нужд. Так что я не боялся конкуренции с болгарским ханом. Тем более, если удастся подкупить пару-тройку его беков, глав родов.

— По весне, ближе к лету, мы должны собрать все силы и ударить по аварам. Лучше всего, если не получится их разбить окончательно, то выгнать их за Волгу, — говорил я. — Наш союз — это будет союз равных, и решать всё то, что будет касаться нашего союза, мы будем с тобой вдвоём, по необходимости привлекая кого-нибудь из антов, которые тоже будут нам союзниками.

Это нужно было проговорить уже в третий раз. И теперь мы называли условия нашего союза в присутствии свидетелей: моих сотников и военачальников Аспаруха.

Два дня нам понадобилось для того, чтобы определиться со всеми особенностями общежития. Мы обсуждали, как могут взаимодействовать болгары и мои русичи при встрече. Составляли план взаимопомощи и экономического сотрудничества. К примеру, болгары уже в ближайшее время пригонят нам две сотни лошадей и тысячу овец. Мы должны отплатить зерном и оружием, хотя бы металлом.

Так что пришлось сперва решить огромное множество вопросов, которые были связаны с отличающимся мировоззрением, культурой, образом жизни. И теперь предстояла просто колоссальная работа, чтобы научиться сосуществовать рядом.

Не могу сказать, что прощались мы с ханом друзьями. Хотя по той риторике и показному дружелюбию другие могли подумать именно так: что вдруг болгары и славяне стали друзьями.

Но нам обоим был этот союз не просто выгоден, а жизненно важен. В ветвяной реальности славяне попали под гнёт аваров, практически став их рабами. Я, конечно же, не хотел допустить, чтобы подобное произошло и в этой истории.

— И в знак нашей дружбы прими мой подарок тебе, — уже прощаясь, спеша к себе домой, говорил я. — Дарю тебе лучшие из моих броней.

Подарки в это время играют куда как более символичную роль, чем в будущем. Принятие подарка — это принятие человека, который его дарит. Это большие обязательства. Так что пусть мне и было жалко отдавать один из двух своих лучших доспехов, снятых когда-то с тел сражённых персов, я рассчитывал на то, что дивиденды подобного вложения будут куда как больше.

Я не возвращался домой, я летел туда. Появлялись даже преступные мысли о том, чтобы взять свою жену в таком первоначально кажущемся сомнительным и опасным мероприятии, как встреча с болгарским ханом.

Чувствовал себя мальчишкой. При этом не всегда взрослый рассудительный человек брал верх над эмоциональным подростком просто потому, что мне нравилось это чувство и эта эйфория, которым я давал волю.

Не всегда, конечно. Немного и думал, по крайне мере, когда уезжал, то прилюдно сообщал волю свою, если вдруг не вернусь. Причём такая «воля» может в будущем и аукнуться. Я признал своего первого сына официально, на третий день свадьбы, когда гости уже разъезжались, своим наследником.

Может быть, и не сильно дальновидно поступил. Но я вёл себя как нормальный мужчина из будущего, который, если и совершил ошибку, то родившийся ребёнок явно ни в чём не виноват. И нужно брать ответственность за свои слабости.

Но буду думать, хотя и хоронить себя не собираюсь, как в будущем организовать такую державу, чтобы там нашлось место моим детям, но при этом они не поубивали друг друга за наследство. Однако чтобы не произошло и раздробленности. Если, конечно, мне удастся собрать государство и будет что раздроблять.

Дома я недолго пробыл. Лишь только за пару недель попытался максимально эффективно наладить организацию всех процессов, чтобы они работали и в моё отсутствие. А потом мой путь лежал в Константинополь.

— Я… не праздна я, — сообщала мне Людмила, когда я уже намеривался ступить на палубу одной из двух ладей, которые отправлялись в столицу Восточной Римской империи.

Внутри все заклокотало… Вновь эта эйфория. В какой-то момент даже сделал шал, чтобы отойти подальше от перекинутого к кораблю трапа. Но…

— Я должен ехать. Но клялись перед богами люди, что худого не сделают тебе. И я вернусь. Скоро уже. И тогда мы будем радоваться и воздадим хвалу богам, что послали нам дите, — говорил я.

А потом обнял жену, поцеловал, резко отвернулся и взошел на палубу корабля.

— Ну? Отцепляйся уже от пристани! — кричал я капитану, или шкиперу, или как еще назвать главного на нашей ладье. — Отдать концы!

Ветер сопутствовал, да и течение Буга несло нас в море. Гребцы отдыхали. А так хотелось размяться и поработать физически… Но, чувствую, в море еще придется.

Так уж получается, что без определения отношений с Восточной Римской империей вряд ли возможно моё государство. Но даже не политика здесь играла роль.

Внутреннего рынка в славянском обществе просто не существовало. Вот создам я много товаров, так кому они нужны? Или зеркала? Они нужны, не знаю такую девицу, что отказалась бы от такого подарка. Вот только, чтобы окупить производство, цена должна быть такой, что родственникам девицы нужно продать скотину всего рода, чтобы купить зеркальце.

Сперва необходимо проделать огромную работу, которая должна растянуться на целые десятилетия, чтобы та же самая бумага стала востребованной в славянских родах. Иначе её производить просто бессмысленно.

А вот Византия — это большой рынок, если с которым торговать, то можно получить немало выгод. И мне это жизненно необходимо, если я собираюсь развивать товарное производство. Мало создать товар — важнее найти того, кому его продать.

Вот и плывем мы в Константинополь. Но не только для торговли. Есть у меня там очень важные дела. Византию тоже было бы неплохо на время чуть ослабить. Удастся ли? Тем более, что ни политического веса у меня на это нет, ни армии, ни денег. Задачка «со звездочкой».

Глава 15

Женщина для мужчины — это и сила и слабость. Одна женщина будет толкать своего избранника вперед, мотивировать, или требовать, упрекать. Тут от человека зависит, что именно заставляет мужчину стремиться к лучшему: пинок и злость, чтобы доказать свою состоятельность; или стремление окутать свою ненаглядную опекой и заботой.

Но женщина еще и слабость. Можно забыться в ее объятиях, перестать двигаться, уделять все внимание ей, такой всей… важной, единственной. Часто это путь в обратную сторону от успеха. Кроме как работой, ну и чуточки удачи, ничем другим добиться подлинного успеха нельзя.

И я чуть было не попал в ту самую сладострастную яму, где сильный становится слабым, при этом считая себя счастливым. Вовремя спохватился и заставил себя отлипнуть от условной юбки жены. Пусть под этой юбкой и располагается источник страсти, одного из составляющего полноту счастья.

Как же еще через две недели не хотелось расставаться с женой! И пусть за мы практически не вылезали из кровати, если получалось быть вместе, но, к своему удивлению, я так и не смог насытиться этой женщиной. Наркотик, не иначе. Между прочим, подобное сравнение помогло, через ломки, но отлучиться от тела.

И вот оно — море. Такое… стихия, кажущаяся бескрайней, хоть я и понимал, что Черное море, нынче Скифское, или Понтийское — это почти что озерцо, относительно мирового океана. Но озеро это было с характером.

И теперь путь наш долог. Мимо острова Буяна, видимо, острова Змеиного; в царство славного Солтана, видимо, в империю ромеев к императору Юстиниану. Но это в сказке будут правители разговаривать с каждым мимо проплывающим торговцем. А в реальности, если не подсуетиться, то вряд ли можно рассчитывать на общение с сильными мира сего.

По крайней мере, сейчас, до момента, когда и в Константинополе не узнают, что я возглавил силу, до того никем не воспринимавшуюся всерьез, считаться со мной не будут. А потом… потом и я могу с ними не считаться.

Прекрасно понимаю, что сильно рисковал, когда самолично отправлялся в империю. Но на это были свои причины.

Во-первых, каким-то образом, но мне необходимо уладить конфликты с гуннами. Как бы мне ни хотелось расправиться с ними и начать войну сразу же по весне, но без того, чтобы заручиться поддержкой Византии и хотя бы заверения в нейтралитете империи решиться на такие поступки я не мог. Даже потому, что у нас нет общей границы с гуннами. И чтобы им пройти на земли склавинов, нужно обойти византийские крепости. Ну и нам тоже. Или ворваться на северо-запад, к герулам, пройти их земли, потом уже выйти в район будущей Венгрии, к гуннам.

Может быть, мы и успели бы наклепать флот из лодий и однодеревок и, как в будущем это могли бы делать древние русы, отправиться в поход на Царьград. А, скорее, высадиться где-нибудь в Болгарии, будущей, конечно. Ну и направились без дозволения гуннов бить. И… стать врагами империи, которая, между прочим, сейчас на взлете.

И тут возникал рациональный вопрос: а как я со своими силами рвану на войну, чтобы там потревожить гуннов и навлечь на себя ещё больше опасности? Ведь Суникас — это один из вождей гуннов. Тот, который служит Византии и полностью под контролем её. По крайней мере, я так считаю.

Так что все гунны мне не нужны. Это война на истощение, не набег какой-то и гунны пока что еще не так и слабы, как могут стать лет так через пятьдесят, с началом активных действий в направлении Восточной Римской империи со стороны аваров. Но необходимо каким-то образом встретиться с теми, или, вернее, с тем, кто принимает решения в империи ромеев.

И тут кроется «во-вторых». Я не верю, что кто-нибудь, кроме меня, будет способен протоптать тропинку к византийским торговцам и говорить с принимающими в империи решения. Тут вопрос и знания языков и коммуникабельности.

Императрица Феодора… До появления в моей жизни Людмилы эта женщина и была той, с которой мне не терпелось встретиться. Уж слишком много в будущем я прочитал про неё, и, может быть, если заочно и не влюбился, то интерес был огромный. Воровать — так миллион, любить — так королеву. Правда слово «любить» не слишком подходит.

Впрочем, не бывать такому, чтобы я влюблялся в падших женщин. Даже если бывшая проститутка стала самой императрицей. Но вот провести вечерок… был бы не против. А ещё у меня были весьма грандиозные планы насчёт того, чтобы немного насолить Византийской империи, чтобы она меньше обращала внимание на то, как развивается общество славян. Ну и нужно же за санкцию гуннам разорить славян отомстить. Нельзя так — посылать на нас своих волков.

Славян пока можно и шапками закидать, не дать возникнуть моему государству. Ну а то, что Византии не нужно никакое крепкое княжество почти что на её границах, — это факт.

И всё же, наверное, мы несколько поспешили выходить в море. Один раз вовсе штормило настолько сильно, что я предположил самое худшее. Да и потом спокойствия на море как такового и не было. Волна высокая, нередко заливало за борт. Качало так… Самые жесткие и опасные аттракционы в будущем не настолько испытывали вестибулярный аппарат, как эта качка.

Слава Господу Богу, или всем богам славянского пантеона, что я не болею морской болезнью. Вижу, как сейчас маются воины, как даже не бледный, а уже зелёный ходит по палубе, но рядом с бортами, Хлавудий, причём за те семь дней, что мы уже плывём, он явно похудел на килограмм пять. А может и того больше. Но ему на пользу скинуть. Жирок лишний не сходит с бугая, даже при интенсивных тренировках.

Если бы мы пошли напрямую, без обиняков, да сразу направились к проливам, возможно, уже и были бы в Константинополе. Но каботажный метод передвижения предусматривал как бы не вдвое больше потраченного времени на перемещение.

Да и вообще это путешествие в итоге оказалось сплошной авантюрой. Но мы вовсе наобум не шли. У славян нашлось даже не десять, а как бы не сотни человек, которые либо служили на флоте у рамеев, либо нанимались к торговцам.

А были и те, которые самостоятельно, пусть, может, и раз в год, но отправлялись в плавание, чтобы поторговать в каком-нибудь из городов Византийской империи. Это редкость. Но, скорее не потому, что моряков нет. Торговать-то чем? Продуктов из-за собственного слаборазвитого сельского хозяйства едва самим хватает. Ремесло, до моего появления, в зачаточном состоянии. И неагрессивные же предки, не грабят, чтобы перепродавать после.

Так что славяне не были полностью профанами в морском деле. Да и корабли они умели строить — достаточно массивные лодки. А тут ещё и я со своим увлечением детства, когда моделировал и собирал парусные корабли, помог.

Так что авантюра — может быть. Но такая, что подготовлена и основана не только на современном опыте, но и на технологиях будущего. Мы же строили свои корабли не просто внахлёст, но на каркасной основе и ещё с доской, на которую уже потом набивали две другие доски.

Если я не ошибаюсь, таким образом изготавливали французы свои корабли только в XVIII веке. Лесопилка работала, водяное колесо крутило и распил доски был. Не расщепляли, а распиливали — это существенная разница. Жаль, что пока плохие двуручные пилы выходят. Видимо, сталь нужна покрепче. Ломаются быстро, но пару-тройку недель каждая из пил работает.

— Если бы мы захотели взять Константинополь, то имели бы все шансы, — с явным сожалением в голосе сказал я.

Может и зря я тут не со своим войском? Грабанули бы порт, да и деру отсюда. Вот бы потеха была! Абсолютно никто не ждал атаки с моря. Той самой пресловутой цепи, которая перегораживала пролив Золотого Рога, сейчас или не существовало, или я её не увидел. Скорее всего же — первый вариант.

И в целом если войти в проливы, то Константинополь считай что и взят. Здесь не было никаких — не то что серьёзных укреплений, а хоть бы и какие стены, что ли, возвели, или частокол поставили.

Просто непуганые. А кого им бояться? Это русы лет так через триста пятьдесят–четыреста будут приходить к Царьграду морем. Да и арабы в это время тоже могут флотом своим наведаться.

А пока нет никого, кто мог бы прийти и на Чёрное море — даже со стороны Средиземного. Так что я поражался тому, зачем нужно держать византийцам хоть какой-то флот на Чёрном море. А я же знаю, что он есть. Ну если только этим же флотом грабить простофиль, за которого меня приняли некогда.

Или это такая дальновидная политика, чтобы подобные мне умники не решили начать пиратствовать на территориях, прилегающих к Чёрному морю. А ведь могу же!

— Один корабль — один талант! — невозмутимо, с ленцой, уже в который раз повторял чиновник таможенной службы.

Откровенно хотелось ударить этого недомужа. Евнух же! Хотя и под его тунику я не заглядывал. Но, как правило, в Восточной Римской империи такие вот бритые наголо товарищи составляют корпус евнухов. Это тех, которых кастрируют, чтобы они не отвлекались ни на что, кроме как занимались государственными делами. Что-то в этом есть. И почему в будущем подобную практику в России не ввели? Вот бы потеха была!

— Талант за корабль — это сильно много даже для таможенного сбора с язычников, — торговался я.

— Тогда отправляйтесь туда, где сбор будет меньше, — с чувством превосходства, считая себя явно хозяином положения, усмехнулся евнух.

— Сперва я отправлюсь к своему командиру, к Велизарию. Потом поговорю с его женой, подругой моей, с достопочтенной Антониной… Она обещала мне встречу с императрицей Феодорой, — откровенно уже утомившись от споров с этим, у которого яйцо вместо головы, но более нигде, начал сыпать я именами.

При этом прекрасно осознавал, что время такое нынче, что могут поверить на слово. Но вот если ты прикрылся чьим-нибудь именем, а этот человек потом узнает — то тут никакой суд не осудит, если обладатель имени убьёт тебя.

Но я же, на самом деле, нисколько не врал. Мало того — я ведь действительно собирался навестить Антонину, и если здесь же будет находиться полководец — обязательно и ему зайду сказать наше «здрасти». Да и спросить есть о чем.

— Откуда, позволь узнать, ты таких достопочтенных ромеев знаешь? — тон таможенника резко сменился, взгляд стал заискивающим.

— Я Андрей — тот, кто начинал бой у крепости Дора, кто сразил двоих бессмертных персов, кто был удостоен приёма у самого дуки Месопотамии, великого полководца Велизария и его несравненной жены Антонины, близкой подруги нашей славной императрицы, — витиевато, даже где-то поэтически, говорил я.

Нас пропустили. Всё равно за деньги, но треть таланта за два гружённых товарами корабля — это вполне приемлемая стоимость таможенного сбора. Может быть и даже честная. Ну или чуток все же в карман положил.

Но я не стал подымать буч. Тем более, что уже скоро, когда я в очередной раз обратился к уже знакомому евнуху, нам выделили в порту за небольшую плату даже вполне приличный склад для своих товаров, дали совет где расположиться. Или еще любезно бандитов наведут на простачков-славян, которые способны уплатить треть таланта и полностью загружены разным товаром?

Оставив сотника Нечая на хозяйстве, я всё же посчитал правильным поселиться в гостиный двор, а не в том портовом клоповнике, что посоветовал на вид небедный и не худой евнух. Причём в такой гостиный двор отправился, чтобы статус мой взлетел. Понты дороже денег.

Скоро я, в сопровождении Хлавудия и Пирогоста, двух десятков бойцов, облачённых в лучшие доспехи, в том числе частью выполненные и в нашем городе, отдыхали в великолепной гостинице.

Да, названия тут были другие: не было трактиров или таверн. Всё называлось что-то вроде «гостиных дворов». И было их в Константинополе, к моему удивлению, крайне мало. Но место для людей, которые готовы платить золотом, нашлось.

Гостиница находилась в Зелёном квартале, в самом начале его, недалеко от Ипподрома. А чем глубже, тем, как успел сказать хозяин заведения, больше бандитов и хулиганов.

В прошлой жизни я мало увлекался такой культурой, как «околофутбол». Фанатское движение меня привлекало только как исследователя социального феномена. Если бы я сейчас вдруг оказался в будущем и решился написать статью по этому поводу, то обязательно сделал бы отсылку к истории.

Зелёные и синие — это две самых мощных фанатских группировки, в сравнении с которыми фанаты будущего — сущие дети. И у зелёных были свои боевые дружины, облачённые во вполне добротные доспехи: они даже осуществляли правоохранительные функции на территории своих кварталов. И это было так много людей, что не мудрено, что в скором времени должен произойти даже не бунт, а целое восстание, которое поставит под серьёзный удар императорскую власть.

Или не в скором времени? А уже почти сейчас? Ведь я прибыл в Константинополь. Можно бы и начать…

Удивительным было то, что не успели мы еще доесть по паре-тройке сухарей с вяленым мясом, как уже прибыли гости. Ну или посыльные, которые приглашали нас на разговор. И не пришлось проходимца искать, моего знакомого.

— Уважаемый вождь склавинов, — сквозь зубы, явно нехотя, принуждённо обращался ко мне десятник городской стражи. — Достопочтенный купец Анастас прознал о твоём прибытии и просит тебя навестить его.

Вот и хорошо. А я, было дело, уже строил стратегии и разрабатывал оперативные планы, как мне не только хорошо расторговаться в Константинополе, но ещё и выйти на правящие круги. Просто необходимо было поговорить хотя бы с Велизарием или с его женой. И сделать это я как раз думал через Анастаса.

Я потому и прибыл в Константинополь так рано, подвергая опасности себя и своих людей во время путешествие, чтобы предотвратить весной этого года очередной набег гуннов. Пускай уже если что, то приходят на следующий год. Рассчитываю, что за ближайшие месяцы наш союз с антами и болгарами станет достаточно крепким, чтобы мы смогли выставить против отрядов гуннов достойное войско и разгромить их. А пока я ещё сомневался в прочности всех взятых на себя обязательств и тех обещаний, что были даны мне ханом Аспорухом.

— Передайте достопочтенному торговцу, что я навещу его завтра поутру, — ответил я. — И что мне будет чем его удивить.

Было видно, что этот командир не знает, как себя вести. Возможно, полагает, что было бы проще меня схватить, связать и в таком виде, да ещё и с кляпом во рту, доставить к торговцу, который наверняка заплатил немало денег, чтобы стража привела меня. Но по всему видно, что таких распоряжений не было.

— Князь, докучают тебе ли эти, — подошедший Хлавудий бесцеремонно указал пальцем на стражу.

Картина маслом: подошел в сверкающих доспехах, уж точно богаче, чем у стражников, великан. Потом он что-то там прорычал и пальцем указал на, по всей видимости, не самых крепких духом, вояк. Что можно ожидать от этих варваров?

— Все хорошо, Хлавудий. Готовьтесь к выходу, — сказал я, а потом уже на греческом языке обратился к стражникам: — Хорошо. Ждите меня здесь, я скоро буду. Мне нужно некоторое время, чтобы подготовить подарки для торговца… А будет всё хорошо…

— Небольшой подарок будет и тебе. Порадуешь свою жену, сказал я.

Вернувшись в свою комнату, я приказал готовиться к выходу и брать первый набор подарков. Сам же, рассмотрев десяток небольших — я бы даже сказал маленьких, размером в ладонь — зеркал, выбрал одно из дешево украшенных. После чего вышел к десятнику.

— Вот это зеркало, которое производится только в моём городе, я дарю тебе. Порадуешь свою женщину. Она обязательно оценит твою щедрость. Ибо зеркало это стоит никак не меньше, чем тот корабль, на котором я приплыл, — сказал я, протянул зеркальце десятнику, но когда он потянулся за ним, я резко одёрнул руку.

Увидел недоумение на лице командира. Более того — он даже схватился за эфес своего меча.

— А ещё это плата за то, что твои люди или кто-то ещё будут дежурить возле этого гостиного двора, и никто меня не потревожит, — сказал я.

— А не мала ли цена? — вдруг включил торговца стражник.

— Похожее зеркало будет у императрицы Феодоры. Так что я тебе переплачиваю — и очень сильно, — сказал я.

Не поверил… Ну да ладно. Скоро слухи о зеркалах начнут расползаться. И как бы не получилось, что стражник станет богатым человеком. Ну а мне пора на работу, принуждать, ну или убеждать Анастаса организовать мне встречу, или хотя бы рассказать, где остановился Велизарий с женой.

Задерживаться в Константинополе надолго я не собирался. Есть у нас еще дома дела.

Вражеские диверсанты, бывшие полицаи, «лесные братья» и бандитские шайки — вот с кем придется столкнуться майору Соколову. Попаданец в 1946-й год: https://author.today/reader/514939

Глава 16

Первого апреля, никому не веря? Ведь так? Но если бы все руководствовались этому принципу, то как минимум на день останавливались торговые операции и в мире наступал бы коллапс. Верить приходится. Тем более, когда и вариантов особых нет.

Мне нужен Анастас, его возможности в торговле и не только. Насколько может считать меня нужным этот человек? Если умен, то уже понял, к чему я стремлюсь и что же я такое ему предлагаю взять на реализацию. Товары-то отменные!

Так что я не задерживался. Взял свою свиту, в лице Пирогоста, в, почти что лице, Хлавудия, десяти лучших славянских воинов. Ну и еще одна рыжая морда путалась под ногами. Ну как же мне без Славмира? И нет, парнишка-то умен, уже читает, пишет, считает сносно. По сравнению с большинством людей в этом времени — он гигант научной мысли.

Учитывая сметливость парня, его неуемный характер, напористость, может получиться отменный помощник. Да и сейчас, когда, как мне кажется, парень несколько повзрослел, лучшего писаря-секретаря просто не найти. Он же и записывать будет в сшитый, по примеру тетради, или блокнота, все нужное. Вот удивятся ромеи, что у славян письменность появилась!

Так что уже через пол часа я был в небольшом доме, но в хорошем квартале, буквально в километре от ипподрома и императорского дворца. Но с другой стороны, с Синего квартала.

— А ты богато живёшь, мой друг, — сказал я, приветствуя того грека, который шпионил для императора в моём городе.

— Мой дом весьма скромен по сравнению с теми, которые ты сможешь увидеть рядом, — явно хвалился купец, промышлявший ещё и шпионажем. — А еще… Я же узрел у тебя в городке, что знаешь ты секрет римского раствора застывающего…

— Пусть так… И строить можешь теперь все, что заблагорассудиться и такой дворец соорудить, что куда там мне, бедняку.

Хозяин пригласил меня в комнату, служащую явно гостиной. Тут стояли колоны, подпирающие высокий потолок, в углу журчал небольшой фонтан. Бедняк, мля! А посреди комнаты стоял стол. Причем…

— Ты поставил стол так, как это принято у меня? — удивился я.

— А мне по нраву пришлось. Да и прав ты был, что лежа есть — это вреда еще больше и сродни чревоугодничеству. Так что, да — я подражаю тебе.

— Или же решил мне во всем угодить. Но и это я принимаю. Угождай! Ибо думаю, что сможешь уже через год или два построить себе дом в пять или шесть раз больше, чем нынешний. Но это только в том случае, что ты будешь торговать с нами честно и много, — сказал я.

А потом пристально посмотрел на своего собеседника, предполагая начать серьёзный разговор. Но мы все еще стояли, а не сидели за столом. Вряд ли в римской традиции вести разговоры нужно до приёма пищи.

— А ты думал не приглашать меня к столу? Если ты хочешь нанести мне оскорбление, то я лучше развернусь и уйду, чтобы не проливать твою кровь в твоём же доме, — предельно серьёзно и жёстко сказал я.

Я вел себя странно специально. Раскачивал своего собеседника. Пусть ждет от меня неадекватной реакции, не станет думать, что он ведущий на наших переговорах.

— И вот еще… Чтобы ты знал и передал евнуху Никифору, которому служишь, я уже не вождь. Я князь, объединивший все склавинские рода по Дунаю, — сказал я, приподнимая подбородок в горделивой позе. — И я знаю, чего стою и сколько за мной людей. Так что я в твоём доме — для тебя это честь, для меня это благодарность за будущие твои заслуги перед моим народом. Ну а для кого ты служишь всем своим сердцем — это им решать, как быть ли тебе благодарным.

Было видно, что Анастас опешил. Ведь мало того — когда он пребывал в моём городе, не было ни одного слова о том, что он шпионит. Я вёл себя так, будто бы не замечал тех взглядов и того любопытства, которые грек бросал на всё то, что я ему хотел показать.

И уж тем более он должен был удивиться, когда я начал называть имя его непосредственного начальника. А ведь это не секрет, и все в Византии прекрасно знали, кто чаще всего стоит за тёмными делами — шпионажем, подкупом других народов. Вот только там появился еще один деятель, тоже лишенный мужского достояния — евнух Нарцисс.

— Преломи со мной хлеб, — сказал Анастас, указывая на стол, к которому мы и без того шли.

Ну чего только не делаешь ради дипломатии и процветания собственного народа. Даже такие ужасные вещи, как есть свежевыпеченные лепёшки, заедать их изрядно сдобренными уксусом кусками жареного мяса, пить просто ужасное вино. Оно ужасно потому, что разбавлено.

Еда мне показалась не изысканной. Вот бывает такое чувство, у меня в прошлой жизни случалось, когда просто жалко хорошего продукта, с которым поступали по-варварски и портили при готовке.

Но шло время, мы молча ели. Хозяин не спешил начать разговор. Все наблюдал за мной, изучал реакцию. Ну и я давал ему шоу: то скривлюсь, то улыбнусь, сострою строгую мину лица, или покажусь дружелюбным.

— Мне нужно встретиться с теми, кто принимает решение — разрешать ли гунам набеги на склавинов или нет, — после того как я немного перекусил, первым начал серьёзный разговор.

— Но я не могу тебе это устроить. Лишь в палатах императора такие решения принимаются. Но, насколько я знаю, гунны сами тогда решили напасть на славянские земли. Римляне к этому не имеют никакого отношения, — сказал торговец-шпион, в целом, как видно, лживый человек.

Тут и мне понятны причинно-следственные связи, как и то, что Анастас изучал славян на предмет и того, способны ли мы на ответные действия. Гунны выступали пугалом. Испугаемся? Ну так и с политических счетов списывать нас можно. Нет? Тогда думать, как решать проблему.

— Или ты со мной разговариваешь более открыто и не думаешь о том, что я или мы прекращаем с тобой любое общение и ты не получишь никогда никакого товара, — грек попробовал возразить мне, но я протянул руку, останавливая. — Сперва посмотри, что я тебе предлагаю. Думаю, что наш разговор будет более содержательным, если ты увидишь товары.

Через пять минут люди моего сопровождения принесли два больших сундука: в них были основные товары, которые я хотел бы в ближайшее время продать — и с большой пользой для себя и своего народа.

— Вот это зеркало, выполненное в серебряной оправе и с тремя драгоценными камнями, — оно достойно того, чтобы императрица наблюдала за своей красотой. Посмотри и ты в него, — сказал я, протягивая зеркало.

Это было уже изделие побольше, чем подарок десятнику, — размером примерно двадцать на тридцать сантиметров. Да и оправа у него была максимально красивая, насколько была только возможность сделать в наших условиях. Всё-таки ювелиров не хватает катастрофически.

— Господь мой всемогущий! — сказал купец, крестясь, но продолжая смотреться в зеркало.

Вот она, наконец, истинная реакция этого человека. А он умеет быть эмоциональным и не всегда контролирует эмоции.

— Вот и я о том же. Изображение нисколько не искажается. Оно яркое, даже немного и приукрашает человека. Любой женщине такое зеркало станет дороже её жизни. И мне объяснять тебе, что императрица Феодора крайне ревностно относится к своей несравненно великой красоте, — сказал я.

Однако уже видел по реакции купца, что он прекрасно всё осознал. Может, Анастас всё-таки больше шпион, чем купец, но деньги чувствует и понимает, что такой товар, когда можно будет без каких-либо искажений посмотреть на своё изображение, — востребован. Ведь полированные бронзовые зеркала дают всё равно плохое изображение, искажённое. Уж точно зеркала — лучше.

— Я за свой счёт сделаю оправу для этого зеркала красивее и найду, кем передать такую красоту императрице, — сказал купец.

— Отчего щедрость? Оправа для императрицы не может быть дешевой? — спросил я в чем подвох.

— Ты хочешь честности? — усмехнулся Анастас. — Так вот она — Феодора узнает, кто ей подарил, кто оправу сделал. А тот человек, кто сумеет преподнести нужный подарок, да такой, что непременно придется в пору императрице, не останется без ее внимания.

— И тогда… Я только зеркалом и отделаюсь? — спросил я.

— Еще нужно будет не менее таланта серебром, — развел руками Анастас. — Там хватает кому нужно заплатить, чтобы императрица увидела такой подарок.

— Если я встречусь с императрицей или с тем, кто принимает решение, то я не потребую от тебя ни одного таланта серебром или золотом за эту вещь. Но если такой встречи не будет, то ты мне остаёшься должным, — озвучил я условия.

— От такого подарка с тобой захотят встретиться, — задумчиво сказал Анастас.

Я прекрасно понимал, что он сейчас рассчитывает на своё повышение. Ведь быть посредником между мной — теми, которые производят такие зеркала, — и всемогущей императрицей — это пропуск, возможно, даже в элиту Византии. Ну и ладно. Если договоримся, так и хорошо. Мне знакомый человек в элите Восточной Римской империи не повредит.

— Посмотри и другие товары. Обрати свое внимание на бумагу. Когда ты был у меня в городе, мы только начинали её делать, и она была серая, с добавлением крахмала. Такую мыши могли бы съесть. Но сейчас бумага у нас совсем другая, и качество её неплохое, — сказал я.

Самостоятельно заниматься торговлей — то есть брать куда-то идти на базар, чтобы там стоять и выкрикивать: «У нас такое-то замечательное!» — это никак не решит вопросы с маркетингом. Простые граждане просто будут бояться брать незнакомый товар.

И так можно простоять долго и упорно и не продать ничего. Другой вопрос — когда мои товары начнут распространяться наверху либо теми купцами, которые уже снискали к себе уважение. Это основы бизнеса и продвижения товара.

Я хотел отдать греческому торговцу на реализацию всё то, что мы привезли. Кроме бумаги, которой действительно много привезли и за которую я собирался выручить никак не меньше, чем семь талантов серебром, было оружие, был шёлк, было много льняных отрезов ткани.

Тот прядильный станок, который удалось собрать, пусть и часто ломался, смог заменить двадцать предильщиц. А какая-то производственная база под то, чтобы производить этот достаточно примитивный в моём понимании механизм, не нужна. Напротив: тут имеет место столярная работа, немного выдумки, понимание, как что должно работать.

Только за декабрь и январь мы сделали просто колоссальное количество нитей. Причём не только льняных, но и шерстяных, так как у славян в немалом количестве было овец. Частью, конечно, мы оставляли эту ткань у себя. Но её становилось больше, чем минимальные потребности. И сейчас шерстяной нити, да еще одинакового, неплохого, качества, привезли в Константинополь.

— Да, лён у нас ценится. Хотя он и не такой дорогой, как наверняка тебе хотелось бы, — задумчиво говорил торговец, когда мы с ним уже который час обсуждали товары и вероятную их стоимость.

— А ты отвези в Сирию льняные рубахи — и заработаешь на этом в три раза больше, чем здесь. Конечно, почему в Константинополе лён должен быть сильно дорогим, если славяне, венеты, гепиды и другие этот лён сюда привозят? — рассуждал я.

Причём говорил то, о чём знаю. Я был в Сирии, знаю о том, что славянам сильно завидовали за их лёгкую одежду, которая может одновременно и от солнца спасти, и не прилипает к телу, не жаркая — напротив, даёт возможность даже лёгкому ветерку дарить прохладу.

— Я привёз много слитков железа. Но не могу знать, насколько это будет ходовым товаром. Если так произойдёт, то ты можешь каждые три месяца привозить сюда на продажу даже вдвое большее количество металла, то я дам тебе такое количество. Думай об этом, — говорил я, уже собираясь уходить.

Вино нисколько не дало в голову, чтобы у меня появились хоть какие-то мысли оставаться в этом доме. Кроме того, я прекрасно понимал, что буду торговцу и шпиону мешать. Ведь ему срочно нужно будет сообщить своим кураторам, что за товары я привёз и о чём мы только что говорили.

Ведь обсуждали ещё и политику. И я напрямую утверждал, что готов воевать за интересы Византии. Но чтобы эти интересы строго совпадали с моими.

— И помни, что мы можем остановить болгар, и они не вторгнутся на римские земли. Но для этого у меня не должно быть больше врагов, чем уже есть. Ещё помни, что есть авары, которые собирают силы, чтобы через десять лет, а может и раньше, обрушиться на вас. Если кто-то разумный будет у них на пути, а это я, который готов сотрудничать, то вместе мы остановим любое нашествие, которое неизменно приходит с Востока. Мне нужны ваши деньги, инженеры, люди, чтобы сделать засечные черты по рекам и никогда более не пускать кочевников, чтобы они не разоряли ни славянские земли, ни византийские. В одиночку я с этим не справлюсь, — сказал я и слукавил.

Надо будет? Справлюсь. И понимания, как засечные черты должны выглядеть, у меня есть. И людей много, которых, ну если только решу продовольственную проблему, можно привлекать на любые работы.

Но… я не смогу сделать черту в Причерноморских степях. Если только не плотно встать на одной из рек. К примеру, сперва, не пускать кочевников за Днепр. И я говорил об этом с болгарским ханом Аспарухом. Он может кочевать между Бугом и Днепром, помогать сдерживать аваров. И тогда места всем хватит. Наверное, может на лет так тридцать, пока мои славяне не размножатся еще больше.

Но с аварами нужно решать. Без этого союз с антами и с болгарами распадется уже быстро. Это пока их враг. И чтобы авары не пришли к склавинам, их нужно бить, как завещали в Советском Союзе, малой кровью и на чужой территории. Мало ли?

Я стоял на крыльце дома, уже держал за уздцы своего коня, пристально смотрел в глаза Анастасу, продолжал говорить. Есть слова, которые нужно сказать напоследок, чтобы они въелись под корку головного мозга.

— Если я не буду видеть того, что возможно остановить кочевников и что новая орда гуннов не обрушиться на моих людей… А ведь авары уже собираются в поволжских степях, то я пойду с ними на соглашение. Хоть с гуннами, пусть с аварами, хоть бы и самим чертом. Я буду вынужден это сделать, ибо я — славянин и этот народ для меня единственно важен. И тогда уже и славяне, и новые гунны придут к вам. И найдётся среди них свой Аттила, — сказал я, вложил ногу в стремя, чуть подпрыгнул, опёрся ногой и влетел в седло.

— Славяне переняли у аваров стремена? — удивлённо спросил купец.

— Мне много чего будет тебе рассказать и многим похвастаться. Но мне нужен мир без лжи и притворства. Пока… лишь пока… я удерживаю славян, антов, даже булгар. Но когда все эти силы объединятся и вольются в аварский каганат… Думай об этом. Я жду вестей от тебя.

А потом я пришпорил своего коня и горделиво отправился в сторону своего временного жилища.

Уверен, что в скором времени меня ожидает встреча если не с императрицей, то с тем, кто может влиять на решение императора. Если получится отсрочить хотя бы на год новое нашествие гуннов на славянские земли, то я действительно буду рад этому обстоятельству. Но пройдёт год — и славяне будут уже совсем другим народом, готовым воевать и отстаивать свою волю.

Возвращался я неспешно, предполагая за собой слежку. И оказался правым. Анастас решил контролировать меня, послал хомячков потопать по моим стопам.

— Хлавудий, — обратился я к своему штатному великану. — За нами конно идут трое. Один в белой тунике с накидкой из серой шерсти. Всех троих нужно помять, но не поколечить. Ты понял задачу?

А потом, за одним из поворотов, он чуть отстал. И по делом этим топтунам и Анастасу. Нечего за мной следить. Со мной нужно честно бизнес вести, даже если я и сам жульничаю.

А потом прошло еще два дня, за которые я успел выучить Константинополь, когда пришли очень интересные сообщения, ну и приглашения…

Глава 17

— Удалось что-нибудь узнать? — спросил я у Славмира, когда вернулся со встречи с купцом Анастаса.

— Суникаса-гунна здесь нет. Сказывают, что он отправился в степную часть Фракии, чтобы там собирать новый отряд. По всему видать, что пойдут они на нас ближе к лету, — выдал Славмир. — По всему видно, что собирается повторить к лету набег.

Я прямо наклонился в его сторону, чтобы получше рассмотреть этого рыжего гения. Нет, правда, он такой, быстро схватывающий на лету, с восприимчивым умом! Я поражаюсь. Признаться, за свою жизнь более сообразительных подростков я ещё не встречал. Может это потому, что нет мусора в головах нынешних людей?

Славмир, конечно, сохраняет ещё некоторую детскую непосредственность, чуть более нужного отдаётся во власть эмоциям. Но чем дольше я держу этого человечка при себе и учу, тем больше он становится не просто рыжеволосым мальчишкой, плетущимся за мной.

Думаю, да почти что уверен, что он скоро, лет так через пять-семь, станет неплохим наставником для моих детей. А для этого, я должен и сам без оговорок и качественно обучать Славмира.

— Всё правильно ты узнал. Хотя я и не давал тебе задания выяснить о намерениях гуннов, но хвалю тебя за это. Главное, чтобы никто не видел тебя, не принял за разведчика, — сказал я.

— А я с гуннами и не говорил. Если греческий я ещё где-то понимаю, то по-гуннски не разговариваю. Но я говорил с венетами, их Суникас звал с собой в набег. По всему видимо, гунны обеспокоены твоими делами и что у нас войско есть, союзников ищут, — сказал рыжий хитрец и прищурил глаза, уже догадываясь, что именно я спрошу в следующем разговоре.

— Давай, говори, рыжий прохвост. Ты же знаешь, что я сейчас у тебя спрошу, — усмехнулся я.

— Я не только про венетов хотел тебе сказать, но и про гепидов и даже лангобардов. Ты ведь говорил о том, что воины нам нужны, — произнёс Славмир. — Они не хотят идти в набеги на нас, гепиды и венеды, точно. Мы же соседи, начнется большая война. Но вот с нами быть… Они же гуннов не любят.

У меня складывалось убеждение, что я говорю не с парнишкой лет тринадцати-четырнадцати. Хотя, по всей видимости, в этом времени взрослеют куда быстрее. Ощущение, что беседую с мудрым мужиком, который прекрасно понимает нужды нашей строящейся державы и работает в правильном направлении.

Действительно, одна из целей, которую я преследовал, когда всё‑таки решился не в самый спокойный час отправиться в Константинополь, — наёмники. После такой большой войны, как с персами, с которыми вроде бы временно замирились, всегда оказывается, что очень много воинов выброшены на обочину. Тем более, когда в своих общинах им прокормиться не так‑то легко. Ведь хозяйство везде развито примерно одинаково — настолько, что лишний рот как нож в спину, даже если у этого рта в сумке звенит звонкая монета.

Так это у племен, которые захватили часть бывшей Римской империи. Содержание войска — это очень серьезная нагрузка на экономику. И если уж отряд ушел воевать, то по возвращению домой может узнать, что свято место не пустует и кормить их, пусть всех таких героических, общины не будут.

Особенно это актуально прямо сейчас, когда, судя по всему, возникает продовольственный кризис. Уже сейчас цены на продукты в Константинополе, как и в других городах империи выросли больше, чем это бывает в межсезонье, когда старый урожай почти съеден, а новый только начинает высаживаться.

Конечно, война даёт о себе знать: когда воины‑нахлебники, которых надо было кормить, возвращаются, да ещё и с немалым прибытком, ведь многие награбили в этой войне немалые богатства, случается рост цен. Вот и сейчас наёмники Велизария, оказавшиеся не у дел, должны понимать, что если они вернутся в свои фемы, то могут там голодать, даже имея золото.

— Не сейчас, но через два дня нужно дать клич всем наёмникам, что я готов с ними разговаривать и что платить буду не только звонкой монетой, но и продовольствием, — дал я новое задание Славмиру.

И это уже было задачей для взрослого человека. Посмотрим, будут ли с ним разговаривать серьёзные мужики, которые уже проявили себя на полях сражений. Впрочем, меня должны знать. А Славмир умеет быть таким въедливым, что с ним порой лучше поговорить, чем прогнать.

— Теперь ешь и отдыхай, — указал я Славмиру на стол, заваленный едой.

Да, словно мы из голодающего Поволжья прибыли: за большие деньги покупаем еду, будто стремимся наесться на год вперёд. Но уж в этом я своих людей не ограничиваю. У меня и моряки от пуза едят.

— Позволь мне женщину заказать, — смущённо, покрывшись красной краской, спросил меня Славмир.

— Давай без этого, — сказал я, однако тут же добавил: — Или… чтобы только я об этом не знал.

Да, прекрасно понимаю, что он подросток, но при этом не из времени, откуда я прибыл в этот мир. Тут мораль совсем иная. И мужиком считается тот, кто либо умеет землю пахать, ну или копье в руках держать. И то и другое Славмир умеет.

Да и помню себя в четырнадцать лет, когда… Да уж… А далеко ли я сам отошёл в этом новом теле от пубертатного подростка? И все равно… Знать не желаю. Грязно же это, с продажными женщинами! Видел я их и тут, в Константинополе. Даная говорила, что в столице жрицы любви чистые, не отличишь от благородной. Ошибалась подруга.

Кстати, как там она? Ее сын? Отношусь, как к сестре. Еще бы и мужа ей найти. А то уже с тремя пробовала Даная общаться, да все никак. Впрочем, беременная же была и могла лишь с мужиками разговаривать. А мы, мужчины, как раз много разговоров и не любим.

На следующий день, когда я уже собирался узнавать, как лучше самим начать торговлю, прибыли люди от Анастаса. Я послал Пирогоста, чтобы он отдал им на реализацию ровно половину нашего товара. Судя по всему, грек будет торговать честно и мне получится хорошо заработать.

Не только потому не стоит думать об обмане в торговых делах, что я после откажусь от услуг Анастаса. Ну если он жульничать начнет. А по политическим вопросам. Я должен был заинтересовать власть имущих в Царьграде. Справки еще навели. А то, что я болгар разбил, тут знают. Так что ко мне в доверие втираться нужно. А это без честности не получится сделать.

— Случилось что? — спросил я Пирогоста, который явно пытался сформулировать мысль, чтобы мне доложить.

— Попытки были пограбить нас, прорваться к нашему складу. В ночи пришли четверо, — ближе к обеду рассказывал мне вернувшийся из порта Пирогост.

— И? — подобрался я, предполагая, что могут возникнуть проблемы.

— Нужно куда‑то деть их мёртвые тела. Лежат на складе за пачками бумаги, — пожал плечами мой заместитель. — Два наших ратника не проспали воров, те зашли на склад и…

— Двум ратникам, которые это сделали, сегодня дать отдых. Закажи им вина и женщин. Заслужили, — сказал я.

Понятно, что те, кто был настроен на ограбление, конечно же, узнают, что их подельники убиты. Но если до сих пор нет стражников, то, судя по всему, бандиты светиться не хотят. Однако это означало, что мне нужно быть бдительным. А еще быстрее решать свои вопросы и делать ноги к себе домой.

И больше я не поеду в Константинополь. Ну если только не с государственным визитом. Нужны свои торговцы, славянские.

— Задумку твою с подмётными письмами когда совершать станем? — поднял другую тему Пирогост. — Мы готовы сделать то, что планировали.

— Ничего существенного не изменилось. Поэтому будем поступать таким образом только тогда, когда уже сядем в свои лодки и отправимся домой, тогда и подметные письма нужно распространить, — отвечал я.

Да, я хотел провернуть некоторую операцию, но пока ещё не было понятно, нужна ли она мне. Нужно ли ускорять события, связанные с серьёзным социальным и политическим внутренним кризисом в Восточной Римской империи?

Восстание в Константинополе, названное в иной реальности «восстание Ника» произошло или произойдёт примерно через год. Но все кризисные явления, которые и вызвали народное возмущение, уже актуальны. Нужна лишь искра, чтобы разгорелось пламя. Я думал над тем, чтобы эту искру предоставить — и чтобы у власти хотя бы ещё один год не было никакого дела до появления моего государства на политической арене.

А еще в мутной водичке легче карася поймать.

— Тук! Тук! — посторонние звуки заставили и меня и Пирогоста вздрогнуть.

Стук в дверь был настойчивым — таким, что если бы я сейчас не открыл, то наверняка выбили бы её. Пришла стража и нас собираются арестовывать? Если так, то это в мои планы не входило. И потому будем пробиваться к порту. И сразу же отчаливаем.

— Будь готов! — бросил я Пирогосту, сам же в одну руку взял свой длинный меч, во вторую — небольшой арбалет, уже взведённый и с болтом в канавке.

Подошёл к двери и отодвинул деревянный засов. Сразу же встретился глазами с грозным на вид буккеларием василевса. Их можно было отличить по пурпурным плащам, которые они неизменно носили — императорские псы.

— Ты варвар Андрей? — надменно спросил меня один из десятка преторианцев.

Мужик явно смутился, оглянулся на своих сотоварищей.

— Я — князь Славии Андрей Добрятович! А с варваром Андреем я не знаком, — спокойно сказал я и даже состроил выражение лица, будто сочувствую офицеру, что он не нашёл того, кого искал.

— Хорошо, но я пойду не один. Я рекс своего народа, если ты знаешь, что это за титул. А ещё я воевал при крепости Доре и начал то сражение, убив двух персидских бессмертных, — говорил я.

Не то чтобы хвастался — таким образом я предупреждал о нежелательности пренебрежительного или откровенно хамского отношения ко мне. А ещё, мало ли, решат применить физическое воздействие.

Называя себя рексом, я подразумевал титул, сродни княжескому у славян. Рексы — правители варварских племён. Ссориться с любым из этих племён Восточная Римская империя уже не могла без серьёзных последствий для римлян. Да и это практически королевский титул. Пусть серьезной, абсолютной власти, рексы и не имели, но их убийство — это вызов на войну, однозначно.

— Хорошо, рекс. Да, я слышал о тебе. Меня предупредили, что ты герой той битвы, ведь дал веру в победу ещё до начала сражения, — уже вполне уважительно произнёс офицер императорской гвардии. — Твои люди могут идти следом, но не с тобой рядом. И это самое большее, что я могу сделать для тебя. И я доставлю тебя…

— Ты не доставишь меня. Ты сопроводишь… Разницу осознай. А, нет? Так никуда я не пойду, — сказал я, а в коридоре уже показался десяток Пирогоста, да еще и великан Хлавудий вышел посмотреть, кто тут ему спать не дает.

Через десять минут мы вышли из дома, сели на коней и, не торопясь, направились к императорскому дворцу.

Императорский дворец располагался между ипподромом и… большой мусоркой. Хотелось бы сказать — Святой Софии. Но главного храма для всех православных ещё не было: он даже не начал строиться. Хотя на его месте уже подготовили землю и свозили большое количество камня. Отсюда и мусорка: через год‑два она должна была стать большой строительной площадкой.

Буккеларии императора (или императрицы) явно были самодовольными типами. Ехали медленно, красовались, всегда держали подбородок высоко, взирали на других людей сверху, словно небожители. Вот‑вот должно было начаться восстание, в котором многие из этих высокомерных людей будут убиты.

Уже было видно, что народ встречает гвардию василевса отнюдь не доброжелательными взглядами. Молнии искрились вокруг: сюда бы чуть-чуть бензина подлить — и полыхнёт такой огонь, что попробуй потом его потушить. Нужно только дать повод для начала бунта.

Было видно, что мы немного огибаем с западной стороны Большой дворец, не входя внутрь.

— Тебя ждут в термах! — с нотками зависти сказал офицер, ненамного опережая мой вопрос.

Я улыбнулся. Феодора решила поговорить со мной? Ходили слухи, что императрица, а также многие её подруги, в том числе Антонина, жена Велизария, развлекаются тем, что смущают мужчин своими обнажёнными телами. Мол, мужчины возбуждаются, но не смеют подойти к женщине, чтобы спустить накопившийся пар. Такое вот проявление власти женщины над мужчинами.

Правда сказывали, что нужным мужам, Феодора позволяла «пар сбросить». Думаю, что и это возможно. Помурыжить мужика, у которого шарики за ролики в голове заедут. А потом… И нет более преданного у императрицы исполнителя и поклонника.

На самом деле эта история чаще не совсем приятна для мужчин. Мужики меня поймут: если возбудился, а потом не реализовался, можно получить не просто дискомфорт, но и реальные болезненные ощущения. И это тоже элемент давления на мужиков у власти. Умная баба, видать, эта Феодора.

Ладно… В конце концов у меня есть служанка, которая могла бы достаточно быстро снять напряжение. Правда, для этого нужно постараться поскорее оказаться в своих комнатах в Гостином дворе.

Нет, я не вдруг разлюбил свою жену. Я веду себя как мужчина этого времени, хотя таких мужчин немало и в будущем. Может быть, я скажу банальность, но если для женщины измена — это всегда что-то связанное с чувствами, то для мужчины это зачастую лишь физиология, за которой ничего более не стоит.

Я себя не оправдываю. На самом деле я ещё ни разу не изменил жене, хотя определённые позывы к этому уже имеются. Но это мои тараканы в голове: жене не надо изменять. И не приведи боги, чтобы я такую глупость сказал в мужском обществе. Не поймут.

Даже у антов, которые вроде бы больше привержены крепким семейным узам и у которых запрещено многожёнство, измены — вполне обыденное дело. То есть измены как таковой и нет: «сходил к соседке за солью и…». К колодцу пошел за водой, там женщина, разговорились и…

Термы были великолепны. В будущем их точно не было — иначе подобная красота и изящество стали бы обязательным к посещению туристическим объектом. Множество колонн встречали нас ещё на подступах к сооружению. Когда я вошёл внутрь, то буквально на некоторое время ослеп: пришлось зажмурить глаза от обилия золота вокруг.

Казалось, украшения терм слишком вычурны. Но это было не так. Сначала золото ослепляло, его не таки и много и пластиты с тесьмой. А после шли мозаики, выполненные из различного камня — в том числе я даже увидел янтарь.

Мозаики были столь искусно выполнены, что невольно возникал вопрос: почему мы не знаем о византийских Рафаэлях, Микеланджело и Леонардо да Винчи? Почему неизвестны, может быть лишь для меня, представители искусства Восточной Римской империи, если они способны сотворить подобное великолепие и изящество? Это великое искусство.

— Твои люди идут туда! — офицер‑гвардеец указал рукой направо. — Там для них есть всё: и женщины, и вино, и мясо.

Хлавудий расплылся в улыбке. Он явно не знал греческого языка, на котором мы общались с гвардейцем, но некоторые слова всё‑таки успел выучить и запомнить. И когда такие слова, как «женщины», «вино» и «еда», соединяются воедино, у моего телохранителя срабатывает безусловный рефлекс.

— Хорошо, пусть идут, — сказал я, а потом перевёл слова офицера — постарался сделать это побыстрее, чтобы не случилось чего‑то непоправимого.

Мой телохранитель явно нервничал и уже крутил головой на все триста шестьдесят градусов. Вот уж у кого сексуальный перегруз. И Хлавудий даже и не пробует совладать своими эмоциями. А еще… этот великан может не разобраться и того и гляди — испражниться в одну из ваз, что стояли вдоль стен.

— Теперь ты должен снять свою одежду, — ухмыляясь в бороду, сказал гвардеец.

— Теперь, я думаю, что тебе следует покинуть меня. Я слышу звуки льющейся воды и смех, не хочу заблудиться здесь, — ответил я. — Или тебе нравится смотреть на голых мужей? Тогда уж точно уйди.

Удивительно, но меня не услышали, не ответили на грубость. В это время офицер, словно стараясь увидеть что‑то через стену, всматривался в сторону звуков. Он явно хотел оказаться там, неважно, раздетым или одетым, но чтобы услышать и увидеть тех женщин, которые так задорно веселятся. Но ему это было не суждено, или не сейчас.

Я прекрасно понимал, зачем императрица приглашает нужных ей людей именно сюда, в термы. Она обезоруживает любого мужчину.

С одной стороны, у немалого количества мужчин и в будущем, и в это время наверняка есть немало комплексов. Культ мужского тела, который был в Древней Греции, похоже, там и остался. Восточные римляне в большинстве своём не выглядят спортивными людьми. Если у мужчины есть проблемы — большой живот или не совсем впечатляющее мужское достоинство, — то, каким бы сильным характером он ни обладал, перед женщиной он становится сущим ягнёнком. Великий полководец или царедворец вдруг становится посредственностью.

С другой стороны, когда ты обнажён перед женщиной, мысли твои находятся в несколько ином пространстве. Кровь переходит в некоторые другие части тела, разум мутнеет. Разговаривать с таким человеком — словно с одурманенным, и о том, о чём этому одурманенному точно не хотелось бы говорить.

Я разделся и критическим взглядом попытался оценить себя. Атлетическое, почти как у прокачанного атлета из будущего, моё тело выглядело внушительным и достойным — во всех его проявлениях. Так чего же мне скрываться? Будем смущать женщин.

Я смело прошёл дальше к большим дверям с золотыми пластинами, скорее, даже воротам. Рядом с ними стояли ещё гвардейцы. Посмотрев на меня с некоторой завистью, они открыли ворота.

Тут же меня окатило жаром. Нет, не той русской бани, ходить в которую в прошлой жизни я любил: здесь было не так жарко. Но стало тепло.

Внутри всё было в мозаиках. В середине огромного зала с колоннами находился бассейн. Возле него на каменных ложах возлегали женщины. Мужчины им прислуживали: ходили обнажёнными, часто возбуждёнными, подносили фрукты и вино. Женщины также были обнажены, но некоторые прикрывались простынями.

И я тут же почувствовал, что готов к труду и обороне. Посмотрел вниз живота, убедился, что стесняться мне точно нечего, и понял: в этом мужском гареме я, скорее всего, альфа‑самец.

Прошёл вперёд. Меня сопровождал ещё один могучий гвардеец — одетый лишь в лёгкую тунику, но с мечом на поясе. Он выглядел грозно и не спускал с меня глаз.

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

Глава 18

Я повернулся на звук властного голоса и уставился на императрицу. То, что это была именно Феодора, у меня даже не возникло никаких сомнений.

Она — не мозаичный образ на стене базилики, не сплетня придворных, не персонаж скандальных хроник Прокопия Кесарийского. Живая, невероятная в своей царственной наготе, она смотрела на меня без тени смущения. В её взгляде читалась не просто власть, но понимание этой власти, умение играть с ней, как кошка с мышью. Играть с людьми, которые рядом и которые для нее фигуры на шахматной доске.

Вокруг властительницы располагались другие дамы, так же нагие, но видно, что смущенные, прикрывались настолько, чтобы не показаться жеманными, стесняющими. Принимали при моем появлении такие позы, чтобы я скорее увидел их изгибы тела, но не наиболее привлекательные и откровенные части.

Они заискивающе посматривавшие на свою повелительницу. Среди них я заметил и Антонину — жену Велизария. Тонька прятала и взгляд и свое тело, к слову весьма даже тело… И такое смущение Антонины было странным.

Взгляд Феодоры был властным, тигриным, хозяйским. И откуда всё это у девочки, которая когда‑то была проституткой и актрисой цирка — в этом времени это означало нечто весьма сомнительное?

Была ли она красива? О да! Чёрные пышные волосы ниспадали до груди — не огромной, но точно заметной и весьма привлекательной. Лицо было правильной формы, очень красивым. Глаза темные, пронзительные, глубокие, пухлые губы очень привлекали, особенно с пониманием, что это никакая не пластика, а… живое. Всё в ней было гармонично: кожа ухоженная и гладкая, ни грамма лишнего жира, хотя она и не была худышкой. Казалось, что каждая черта её облика находилась на своём месте.

Но подкупала меня не только несомненная красота Феодоры, но и её сильный характер — это было видно с первого взгляда. Во взгляде, в манерности, в волевых позах, при том, что была нагая, она вела себя, словно бы все голые, но она одета.

Я встречал подобную женщину в своей прошлой жизни. Даже меня, одинокого матёрого волка, эта дама смогла удивить.

Сильными женщинами хочется обладать. Если только сам не слабый, не устрашился встретиться со стихией. Рядом с ними чувствуешь себя ещё более мужественным, ещё более сильным, настоящим победителем. И мужчины часто, пребывая в иллюзии собственных фантазий, не понимают: это не их любят — им лишь позволяют любить себя. Возможно, пока они выгодны, или просто ради шутки, забавы.

Не каждая женщина, я уверен, сможет однозначно ответить, почему она, вопреки отсутствию чувств к мужчине, всё равно продолжает его «дёргать» и время от времени появляться в его поле зрения. Запасной аэродром, чтобы бабочка приземлилась?

Но когда обладаешь такой женщиной, хочется горы сворачивать и скручивать головы всем, кто на неё косо посмотрит. А она, эта стерва, непременно будет слегка «косить», особенно когда рядом появятся другие мужчины.

Вот такая Феодора, «докосившаяся» до императора, но бывшая с немалым числом мужчин до него. На самом деле то, что я видел перед собой, не было чем‑то необыкновенным. Роковая женщина.

Это проблемные женщины — с ними никогда не бывает просто. Они всегда требуют, чтобы всё внимание было сосредоточено только на них — красавицах, умницах и прочих «совершенствах».

— Вижу, понравилось тебе, — сказала Феодора, недвусмысленно направив свои почти чёрные глаза прямо мне в пах. — У мужа всегда есть то, что выдаст его.

Ну да и ладно — там есть на что посмотреть. Не думаю, что подобную женщину можно сильно удивить возбуждённым мужским естеством. Но почему‑то она удивлялась. При этом то и дело косилась на Антонину.

А вот Антонина, жена Велизария, была сама не своя: зажатая, прикрывала свои интимные места, которые, между прочим, я бы с большим удовольствием рассмотрел…

В этом «цветнике», судя по всему, культивировался культ красивого тела. И он не мог оставить никого равнодушным. Когда на тебя смотрят сразу пять пар глаз, когда некоторые из них прикусывают нижнюю губу и томно вздыхают… Мне кажется, что в такой ситуации даже у евнуха может вырасти мужское естество — как у ящерицы, которая отбрасывает хвост, но тут же его отращивает.

И евнухов тут было много, с десяток, не меньше, они и обслуживали элитных женщин.

— Антонина, ты была права: он действительно хорош. Уж куда интереснее, чем твой любовник-армянин Арташес, — Феодора явно загнала подругу в стыдливую яму.

«А бывает ли вообще женская дружба? Или это одна из форм соперничества?» — подумал я.

Антонина покраснела. Если бы я не видел эту женщину в крепости Дора — волевой, строящей козни против меня, дразнящей лишь намёками, просвечивающими частями тела сквозь материю туники… Сейчас она выглядела иначе — словно влюблённая девочка, бросавшая на меня мимолетные взгляды. Да ладно…

Между тем, несмотря на крайне возбуждённое состояние, нужно было говорить.

— Я понимаю, что попал на собрание богинь, где главная, несомненно, Афродита, лишь сменившая имя на Феодору. Понимаю, что в этом цветнике не я садовник, чтобы срывать самые красивые бутоны. Не будет ли императрицы угодно поговорить о делах? — выдал я тираду.

— Как ты меня поражаешь! Варвар, который говорит такие красивые слова, — уже не варвар. Впрочем… — императрица нагло уставилась на мой пах. — Не всё варварское у тебя меркнет. Есть у вас и что-то звериное, необузданное.

Тишина. Только дамы продолжали смотреть на меня вожделеющими глазами.

— Удивительная выдержка. Иные мужчины стали бы вести себя в такой ситуации несколько иначе, — сказала Феодора, посмотрев в сторону стоящих неподалёку охранников.

Они старались отворачивать взгляд от обнажённых женских тел, но при этом было видно: они контролируют ситуацию и готовы к любым моим выпадам. «Висит груша, но нельзя её скушать», — подумал я. Обнажённые женщины лежат, смотрят на тебя вожделеющими глазами, но прикоснуться к ним — табу. Или нет?

— Для переговоров у меня здесь есть отдельная комната, — деловито сказала императрица, вставая со своего ложа.

Она не просто встала — она начала изворачиваться, демонстрируя себя во всей красе, что мне невольно пришлось глотнуть слюну. Но осознание того, что даже в такой ситуации я представляю свой народ, не позволяло мне обернуться звериным обличьем и накинуться на эту женщину. Прямо сейчас. В дальнейшем не ручаюсь. Я не железный.

— Следуй за мной, — повелела императрица и сделала знак своим преторианцам, чтобы те оставались на месте. — Ты же не совершишь мне никакого зла?

— Только если добро, великая императрица, — сказал я и посмотрел на неё взглядом, который недвусмысленно намекал: это самое «добро» я готов творить с ней не один раз.

Мы прошли в комнату, которую я бы назвал парилкой. Здесь действительно было почти жарко, а еще и туманно: воздух прогрет куда сильнее, чем в других частях терм. Лёгкий туман, стелившийся по белоснежному мрамору, добавлял месту особого шарма.

Дверь в парилку закрылась. Феодора тут же ухватилась за то, что недавно с таким любопытством рассматривала. Сжала своими коготками так, что стало причинять ощутимую боль.

Я тоже взял правой рукой её за голову, посмотрел прямо в глаза, потом резко развернул, грубо наклонил, намотал на руку чёрные волосы властительницы Римской империи…

Это было грубо, но невероятно страстно. Феодора извивалась в моих руках, а я, начиная её придушивать, понимал, насколько ей это нравится. Грубость, животная близость…

Через некоторое время я развернул её, усадил на мраморную столешницу посреди комнаты, взял за ноги и подвинул к себе. Она попробовала воспротивиться, но я уже делал своё дело. Феодора закатила глаза, запрокинула голову и начала уже не просто постанывать, а откровенно кричать.

В какой‑то момент она ударила меня в грудь — ощутимо. Потом ещё раз ударила ногой, отбрасывая в сторону. Встала, нежно провела рукой по моей груди и усадила на мраморную ступеньку. Посмотрела мне в глаза, запрокинула ногу, демонстрируя, что поистине может считаться жрицей любви. Села…

Я не знаю, сколько прошло времени, пока мы боролись, меняя положения. В какой‑то момент я понял: императрице просто не хватает физической подготовки. Её дыхание стало прерывистым, а сердце, казалось, готово было вырваться из прекрасной груди. Но она старалась, а я не отставал, опережал ее.

— Удивил… — в какой‑то момент сказала она.

Взяв ковш, зачерпнула воды из небольшого колодца и начала обливаться, смывая пот и, возможно, возбуждение.

— Я могу удивлять, императрица. Но можешь ли ты удивить меня? Запрети гуннам нападать на склавинов, — неожиданно для Феодоры я перешёл к важным политическим вопросам.

— Обычно мужчины, даже не заполучив всего того, что было даровано только что тебе, не умеют разговаривать по делу. Что ж… Давай поговорим, — сказала императрица.

Она села на мраморную ступеньку напротив меня и стала явно демонстрировать прелести своего тела. Еще? Вот они самые страшные слова для мужчины «еще». Нет… не для меня. Как говорится, за свой народ готов к труду.

«Но вот же коза! Уверена, что я теперь буду отвлекаться на неё и она сможет доминировать в разговоре. Но нет — раз я это понимаю, то смогу с подобным бороться», — подумал я.

— Мне стало доподлинно известно, что авары готовят в следующем году или через год большой поход на византийские земли. Они уже подчинили себе антов — а этот славянский народ весьма многочисленный. Если дать им даже дубины — а у них есть неплохое оружие — Византия может столкнуться с новым нашествием, сравнимым с нашествием Аттилы, — говорил я.

— И ты хочешь денег от империи, утверждая, что подобное можешь предотвратить? И да, ты не открыл мне какую‑то тайну. Мы прекрасно понимаем, что в самое ближайшее время можем столкнуться с болгарами, а возможно, и с аварами, если они войдут в союз с болгарским ханом Аспарухом, — говорила Феодора. Увидев мою реакцию, она усмехнулась. — Неужели ты думаешь, что мы не следим за регионом, откуда постоянно исходит угроза империи? Не понимаешь ли ты, что своим союзом с болгарами ты нарушаешь баланс сил? Болгары, конечно, для нас не противник. Если бы они пришли к Византии, мы бы отбились от них вполне легко. Но что, если у болгар будет достойная пехота? Я бы не стала недооценивать склавинов.

Великая женщина! Если до этого мне хотелось обладать ею скорее из‑за интереса — всё‑таки крайне любопытно, когда такая историческая личность изгибается в моих объятиях, — или просто потому, что она действительно очень красива и ухожена, то теперь я видел иное.

Моя Людмила — красавица, которой нет равных на всём белом свете, но её красота естественна, «домашняя». А Феодора — роковая женщина. Я бы сравнил её с дамами из будущего, которые не выходят из косметических салонов и постоянно наводят красоту.

Теперь я понимал: Феодора не только красива, но и очень умна. Она держит в своих женских, но отнюдь не слабых руках, бразды правления империи.

— Что? Ты удивлён тем, что я разбираюсь в политике и даже в военном деле? — улыбка императрицы стала усталой. — У меня были учителя… Судя по тому, какие процессы происходят среди славян, мы что‑то упускаем. Так что ты здесь не потому, что мне действительно очень понравилось зеркало, которое от тебя передал мне Анастас. Я, между тем, готова заплатить за него хорошую цену. Принимать от тебя столь щедрые дары не хочу. Они обязывают меня что-то делать для тебя. Но ты здесь для того, чтобы я поняла: что ты за человек и какие мысли у тебя.

— Мне не нужно нападать на империю. Сама по сути, о великая богиня, зачем мне это делать, если у меня есть товар, которым я могу торговать с вами, зарабатывать большие деньги, завозить себе рабов, одевать своих женщин?

— У тебя много женщин? — женское начало всё‑таки прорвалось у Феодоры.

— У меня одна жена, и она прелестница. Но были и другие женщины. По нашим обычаям я мог бы взять двух жён, и больше. Но я склоняюсь к тому, что каждому мужчине нужна одна женщина. Хотя все мы не без греха, — сказал я, слегка намекая на возможность принятия христианства.

— Любопытно… Сказал, как будто я на исповеди у священника, — усмехнулась императрица.

На самом деле в это время, как и в последующие века, религия была скорее инструментом влияния Византии. Бытовало мнение: если человек христианин, то он уже подданный императора. Если бы я или большинство славян приняли христианство, вопросы с Византией свелись бы к проблеме лояльности. Даже если бы мы старались вести независимую политику, нас считали бы мятежниками.

— Ты необычный варвар. Я поражаюсь тому, что вы научились делать материал для письма, который продаёте сильно дешевле пергамента, но задорого. Ну а что касается зеркал… Я куплю у тебя их все, — усмехнулась императрица.

— Буду честен с тобой, великая богиня. Одно зеркало я подарил стражнику, которого попросил приглядывать за гостиным двором, где я остановился. Ещё четыре зеркала я отдал на продажу торговцу Анастасу, — признался я, чтобы между нами не было недомолвок.

— Эти зеркала он мне уже продал. А что касается того стражника… Ты поспешил. Ты же понимаешь, что любая женщина империи захочет иметь не бронзовое зеркало, а то, которое передаёт истинное изображение. За него не жалко никаких денег. Мужских денег, ну или когда государыня одаривает подарком, ценность которого невообразима, — сказала Феодора.

— А ещё если такие подарки будут исходить из рук великой богини, твоё положение лишь упрочится, — сказал я.

— Нет, ты не варвар. Ты коварный, возможно, враг, — рассматривая меня, сказала Феодора.

Между тем я был готов к следующему акту любви — или к тому, чем мы только что занимались. Это не могло пройти мимо императрицы.

— Ты опять меня удивляешь… — усмехнулась она, подсаживаясь ближе и кладя руку мне на колено. — Так чего же ты хочешь?

— Будь осторожен: у меня ревнивый муж, — предельно серьёзно сказала Феодора.

— Но зачем ссориться со мной, если я важен для империи? А что до василевса, то уважение мое к нему безгранично. Признаю отцом своим. Ну если только…

— Если отец захочет помочь своему сыну деньгами и ресурсами? — подхватила умница.

— Так и есть. У меня сила, которую, если я не сдержу, хлынет сперва на северные территории твоей империи, а потом и дальше. Знаешь ли ты, что авары собрали не менее 40 000 своих воинов? А сколько к ним может присоединиться болгар? А сколько антов и склавинов, если я не наведу порядок? — сказал я, укладывая руки на упругие выпуклости женщины.

Вот её слабость! Она нимфоманка: уже от первых прикосновений начинает закатывать глаза. Так что я поступал ровно так, как привыкла поступать сама Феодора.

— Где у меня гарантии, что ты не будешь воевать против империи? — начиная тяжело дышать, спросила Феодора.

— Мы можем заключить союз. По этому соглашению федератов мы обязуемся защищать империю на дальних подступах к ней. Но империя должна дать нам ресурсы.

— Прежде всего мне нужны ремесленники, чтобы продолжать делать товары, которыми я мог бы торговать с империей и не только с ней. Да, сейчас мне нужно оружие, но со временем я буду производить его немало и сам. Я могу передавать империи хорошее железо, получая за это добротные доспехи, копья и мечи. Так что много от вас не требую.

— Да, Анастас говорил мне, что ты привёз много железа. И это показалось мне весьма удивительным. Но как же быть насчёт истинной религии? — ход нашего разговора мне уже нравился.

Словно бы предметно говорили о союзе. А еще в таком антураже, когда шаловливые ручки…

— В этом я пойду на уступки. Если в каком‑нибудь поселении четверть людей будут христианами, то в этом поселении я обяжу строить храм. Но менять веру предков не буду. Моё общество не столь сплочено, чтобы я мог разом ударить по сути славян. Насильственно действовать в этом направлении я не собираюсь. Миссионеров, которые придут на наши земли проповедовать — если они будут вооружены лишь словом, а не грубостью, и будут с уважением относиться к нашим капищам — никто не тронет, — озвучил я практически пункты нашего будущего договора.

— К капищам? — спросила Феодора, начиная тереться, как кошка об меня.

— Да… Ибо в ином случае убедить славян не выйдет. Захочет народ… Я не буду против.

Ранее я готовился максимально ослабить Восточную Римскую империю — прежде всего путём создания предпосылок для масштабного бунта. У нас уже заготовлены подмётные письма, или листовки, призывающие рамиев и не только их восстать против существующего строя. В них — всё в духе «за всё хорошее, против всего плохого».

Если эти листовки разлетятся по крупнейшим городам Византии (а сделать это не так уж сложно), к лету империя может столкнуться с массовым восстанием. Тогда «Восстание Ники» покажется детской шалостью на фоне почти революционного движения.

Люди этого времени крайне восприимчивы, но для организации одновременного восстания во многих городах часто не хватает лишь коммуникации. Подобные листовки способны эту коммуникацию обеспечить.

Однако если нам удастся заключить договор с Византией, я готов признавать за ней роль «старшего брата» — того, кого, хорошо попросив, можно уговорить взять на себя кредит, помочь деньгами или «купить машину младшему брату». Богатенький родственник.

Речь о захвате Константинополя и превращении его в славянский город не идёт — по нескольким причинам: славянское общество не готово к такому шагу; награбленное богатство будет некуда девать: если нарушится экономика одной из двух наиболее развитых держав, золото и серебро превратятся лишь в белый или жёлтый металл.

Так что славянам нужны: торговля; субсидии со стороны Византийской империи.

Это позволит нам создать мощное государство — опору против цивилизованного мира, способную сдерживать Степь.

Обо всём этом (кроме, разумеется, разговоров о возможном восстании) я рассказал Феодоре.

— Полноте разговоров, возьми меня ещё! — в какой‑то момент сказала императрица.

Наверное, лишь через три часа мы вышли из той комнаты. По состоянию императрицы можно было прочесть историю того, что здесь произошло. Она шла уставшая, еле переставляя ноги, но довольная, с глупой улыбкой на лице. Нас встречали женские завистливые взгляды.

Но не все взгляды были одинаковыми. Антонина явно злилась. «Неужели влюбилась в меня? — подумал я. — Очень интересно. Возможно, когда‑нибудь это пригодится».

Возвращаясь в гостиный двор, я был преисполнен эмоций — таких в этом времени я ещё не переживал. Я был уверен: моя перестраховка с листовками не понадобится. Феодора — умная женщина, она прекрасно поняла, что со мной можно иметь дело.

Я очень надеялся, что показал себя как мужчина с такой стороны, что императрица теперь будет сравнивать меня с другими — и не в пользу её будущих мужчин.

Оставалось лишь завершить уже не столь значительные дела, посмотреть все же скачки на Ипподроме, ну и в пусть. Жаль, но пока что не домой.

Глава 19

Удивительные вещи со мной стали происходить. Мало того, что гостиный двор, где мы остановились основной своей компанией, был практически оцеплен, так и везде мне везло. Вдруг…

— Господин, а я несколько ошибся, не гневайтесь. Но плата за проживание вам вдвое уменьшилась, — говорил хозяин нашего «отеля».

— О, господину приглянулось это шейное украшение? Позвольте получить его в подарок, — сказал мне ювелир.

А колье точно не было дешевым. Я своей княгине решил сделать подарок. А то что это она у меня без дорогих украшений. Это статус, важно. А тут…

Ну конечно же я все прекрасно понимал. Императрица показывает свою власть и таким образом опекает меня. Ну да я и не против. И даже не чувствую себя альфонсом. Это ведь я ее, а не она меня. Я хотел, а не был принужден. Ну а если императрица приплачивает еще за те эмоции, что я испытал с ней? Ну так на здоровье.

На следующий же день и вовсе весь мой товар был скуплен по приличной, пусть и не завышенной, цене. Правда, большая часть привезённого нами железа не была куплена — скорее обменена по бартеру. Мы железо, нам железные изделия.

Теперь, когда две ладьи уже грузились для отправления домой, я увозил с собой: 100 полных доспехов тяжёлых катафрактариев; 100 кольчуг; 300 копий; 30 мечей. Много? Нет, но хоть что-то. Доспехи стоили много и в Константинополе не сказать, что было изобилие в продаже оружия и броней. Может ситуация изменится, когда вернутся войска из Сирии? Но пока что так.

Кроме того, я нанял чуть более шести сотен наёмников. Они должны будут добираться своим ходом. Через город Топер, что во Фракии и далее, по Троянову мосту, в земли склавинов. Дойдут, куда денутся. Задаток я оставил им небольшой. Да и дела в этом времени делаются по устной договоренности, но исполняются всеми. Иначе кто потом будет нанимать отряды?

Моё положение явно упрочится. Нужно уже этим летом начать войну — иначе не факт, что наёмники останутся у меня ещё на год. Да и кормить их как‑то надо. Надеюсь, в этом году мы сможем наладить такое сельскохозяйственное производство, чтобы прокормиться самим и ещё оставить на продажу.

Авары… Надеюсь, по моему возвращению, сведений о них у меня хватит, чтобы принять окончательное решение. Смогу ли их побороть? С антами, с болгарами, вот, при поддержке, хоть бы какой, от империи.

Юстиниан, как я раньше думал, очень воинственный товарищ. Но, нет. Уже понятно, что он даже предпочтет «неувидеть» проблему, чем ее решать. Авары есть. Они еще не в Причерноморье, но явно же это новая угроза для империи. И где же ромеи? Почему нет реакции?

Анастас… Он мне навязан. Пришел, наконец на пристань. Его два корабля уже давно были готовы к отплытию, а он, такой весь важный, только прибыл.

— А если я откажусь от твоего сопровождения? — спросил я у ромея-грека.

— А тебе это надо? — задал резонный вопрос Анастас.

Нет, не надо. Присутствие сразу двух боевых драмонов ромеев — это воля империи. И кто воспротивиться? Гунны? Они уже не те, они федераты, ну или лояльные наемники. Да, могут взбунтоваться, но пока я только видел гуннов лояльных империи.

— Хорошо… Ты едешь со мной. И ты же, как я понимаю, будешь жить у меня, смотреть, что я делаю и как поступаю? Надзор? Но ты мне нужен, как торговец.

— За это не волнуйся. Придут корабли уже через месяц, будет торг на месте и торговать буду я, — отвечал Анастас.

— Ты будешь жить в отдельном доме. Я построю для тебя и твоих людей дома недалеко от моего города, но в город только под присмотром. Если так, то я не против, нет… Я отправлюсь без тебя. Увяжишься, спалю, — жестко говорил я.

Пауза затягивалась. Или он подумал, что сможет ходить и высматривать мои производства? Нет. И жить будет за тем полем, где уже начали строить тренировочные площадки. В город может и пущу, но под присмотром и не всех разом. А еще… Я стану переносить производства. Вон, в отчий дом зеркала отправлю делать, бумагу туда же. Тогда пусть ходит и вынюхивает.

— Хорошо. А теперь уходи. Уверен, у тебя много дел, — произнёс я, возможно, чуть грубовато. — Отправляемся через… шаг тени.

Да, часов не знали даже в империи. Вернее понятие такое было, но оно скорее для ученых, ну или тех, у кого часы были, песочные. А так… по тени ориентировались люди. Хотя я бы своим соплеменникам дал бы часы. И даже устройство немного помню. Но сам смогу может начертить, но вряд ли сделаю. И это будет… Вот еще один товар, который и цены не имеет.

Грек поклонился, бросил взгляд (или мне показалось?) на женскую фигуру, явно старающуюся спрятаться, и ушёл. И не из-за того ли он быстро ретировался, что увидел кого?

Женские губы жадно впились в мои. Я подхватил женщину на руки и отнёс в амбар.

«Что ж… Если через своё удовольствие и тело я могу добиваться политических преференций для своего народа — почему бы и нет? И Антонина — это своего рода незакрытый гештальт», — размышлял я.

Сейчас страстная женщина, жена великого полководца, жадно срывала с меня одежду. Мне почти ничего не нужно было делать — эта тигрица, надумавшая что‑то в своей голове, готова была отдаться даже в грязном амбаре. Что? Взыграла страсть, как подруга имела со мной близость? Это соперничество в могилу Антонину заведет. Впрочем, она будет прелестным трупом. Тьфу… Дурацкие мысли.

Страсть? Была. Хороша ли она? Да. Но, чего я конечно не скажу Тоньке, — она сильно уступает во всем Феодоре. Там не женщина, а пожар. Тут же яркий, но уголек. Тоже может обжечь, но не так, не сожжет целиком.

А не менее чем после часового марафона плотских утех я прямо заявил Антонине:

— Мне нужно, чтобы ты стала проводником моих идей и ярой сторонницей союза со славянами.

Когда мужчина не ценит женщину, он с ней даже порой груб. И не это не означает, что исключительный, как это в женской характеристике, козел. Ну так выходит и это же обоюдно. Разве женщина пожалеет того, кто ей не дорог? Нет.

Потому я и говорил прямо, не юлил, не окутывал Антонину кружевами. Тем более, что она может и немного сошла с ума. Но этого самого ума у женщины хватает. Наваждение спадет, подумает рационально. Так что лучше уж осознанно путь принимает решение.

— Почему это со мной происходит? — спросила она.

Её, конечно, больше заботили собственные проблемы. Сильная женщина ослабла? Бывает, и с мужиками тоже случается.

— Отчасти потому, что ты завидуешь Феодоре. Ты подумала: если императрица была со мной, а у тебя была возможность, но ты ею не воспользовалась, то ты в проигрыше. Но это не так. Ты выиграешь — но только тогда, когда станешь проводником идей моего государства, — сказал я.

— Я? Уговори своего мужа прислать мне поддержку. Велизарий скоро прибудет в Константинополь. Его, как и раньше, примут хорошо, но побоятся. Пусть бы помог мне разгромить аваров. И всем хорошо и только лишь заикнется об этом твой муж, как рады будут избавиться от него. А я помогу в будущем, с вандалами, или с лангобардами. Да с кем угодно, — сказал я.

А затем, страстно поцеловав усталую женщину, я спешно собрался и отправился на борт корабля.

Не знаю, удалось ли мне таким образом завербовать сторонницу. Но почему бы не попробовать? Женщина явно была не в себе. А задание она получила такое, что и самой было бы впору подобное придумать, чтобы обезопасить мужа. Герои императору не нужны. Он не так сильно сидит на троне. Мало ли… сколько разных случаев было.

Наш путь лежал не сразу домой. Я намеревался поквитаться со своим врагом. Было принципиально важно, чтобы Суникас умер. Без этого никак. И честь моя тут задета и авторитет нужно приобрести у всех славян. К сожалению, но время такое, что без личных громких поступков нельзя стать большим человеком.

Но я тренировался. У меня есть тяжелая шпага, которой я научился так обращаться, чтобы бить короткие мечи точно. Да и меч короткий… Стоило вспомнить военно-прикладную подготовку и дело пошло хорошо и в освоении этого оружия. Какой я боец можно теперь оценить только в схватке, хотя своих соплеменников одолеваю. Но любого моего соперника ждут сюрпризы.

Я собирался в рамках их традиций вызвать Суникаса на бой. Это было бы честно и уважительно. Возможно, мне даже удастся нанять некоторые гуннские отряды для своей будущей войны.

— Ты же знаешь, где будет Суникас? Он не в своем поселении? — спросил я Анастаса, когда мы с ним ужинали в небольшом византийском фортпосте в устье Дуная.

— Да. Его вызвали в Доростол. Он прибудет и подумает о том, что позвали обсудить, как гунны перейдут Дунай и направятся в новый набег на склавинов. Вот… И ты туда идешь…

Я взял Анастаса за горло и тут же приставил кинжал к сонной артерии.

— Не играй со мной. О таком предупреждать нужно заранее, — жестко сказал я. — Ты мне друг, но истина дороже…

— И не только… — сказал я, убирая кинжал от горла грека.

То, как должна произойти моя встреча с Суникасом, меня устраивает. Не понравилось только, что без меня меня женили.

— Больше никогда… Я убью тебя, брошу дунайским селедкам на корм, — сказал я и это не была угроза, а предупреждение.

Это время начинает меня ожесточать, хотя и в прошлой жизни не сказать, что паинькой был.

— Ты, потаскуха! — мужчина удивительной комплекции — худощавый, но с выпирающим животом — ворвался в покои императрицы Феодоры.

Она сидела у зеркала. Того самого, оторваться от которого было для женщины сложно. Постоянно находила причину, скорее повод, чтобы смотреться в это чудо и видеть себя. Такой красивой, такой… А еще иметь возможность поправить что-то, прическу ли, цвет кожи.

— И я рада видеть тебя, муж мой, великий василевс, чьё имя будет славиться в веках, — спокойным тоном, с лучезарной улыбкой произнесла императрица.

Император словно утратил весь запал для ссоры. Он увидел волосы и гребень в руках жены.

— Но ты же была с ним! Ты же стонала от его прикосновений! Разве ты не говорила, что только от моих рук можешь испытывать подобное? Ты обещала не стонать, — словно ребенок, а Юстиниану нравилось быть с женой и таким тоже, говорил василевс. — Только в моих руках.

«Дело было отнюдь не в руках», — подумала Феодора.

— Мой любимый, разве мне стоит напоминать тебе о твоих пристрастиях и о том, как ты расслабляешься? Мы не будем вмешиваться в эти дела. И что бы я ни делала, я делаю это во имя тебя и твоей империи, — сказала Феодора, вставая с мягкого стула и закидывая волосы на плечо.

Она знала: Юстиниан больше возбуждается от её кудрей и необычайно красивых, блестящих волос, чем от иных женских прелестей, которые нравятся большинству мужчин. Женская нагота при дворце — естественна, ею не удивишь, даже и такой совершенной, как у императрицы.

Император взял гребень и стал расчёсывать локоны жены. В какой‑то момент он приоткрыл рот и слегка высунул язык — демонстрируя не только увлечённость процессом, но и явное возбуждение. Впрочем, это возбуждение уже угадывалось и под пурпурной туникой василевса.

«Я бы лучше оказалась с этим варваром вновь», — с горечью подумала Феодора.

Однако вслух произнесла иное — чтобы не злить мужа, вовсе переменила тему разговора:

— Мой государь, нам нужны воины на северо‑восточной границе, чтобы сдерживать степняков. Я нашла таковых — они обойдутся дешевле, чем гунны. Да и гуннам, чтобы туда прийти, нужно воевать склавинов.

Феодора решила перейти к серьёзному разговору. Самое время, между тем, как Юстиниан стал расчесывать ее волосы до того, как ей будет действительно больно.

— В казне и без того нет денег. Возможно, придётся на год отложить строительство собора Святой Софии. Мне нужны новые налоги, а ты предлагаешь нанимать федератов, которым ещё и платить придётся, — не отрываясь от любимого занятия, продолжал император, расчёсывая волосы Феодоры.

Он уже делал это больно, порой выдёргивая пряди, когда не придерживал их при расчёсывании завитушек. Так Юстиниан ощущал власть над этой волевой и сильной женщиной: вот он причиняет ей боль, а она терпит, улыбается, повинуется ему. Обычно такие жесткости приходят позже, но, по всей видимости, император приревновал.

— Ты несколько преувеличиваешь тяжесть положения империи. Не нужны дополнительные налоги. Если приостановить стройки на год, казна быстро наполнится. Ты повышаешь налоги, а добыча из Сирии от парфян ещё не поступила. Её хватит, чтобы покрыть военные расходы, — сдерживаясь, чтобы не вырвать у мужа гребень, даже сквозь боль говорила Феодора.

В это время Юстиниан расчёсывал ей голову так рьяно, что сломал о череп жены несколько зубьев гребня из прочной слоновой кости. На коже выступила кровь, но улыбка императрицы не померкла.

В боли даже угадывалось некое наслаждение. Нет… но в этом пыталась убедить себя женщина. Притворяться было трудно, но так переносить мучения становилось чуть легче. Эта женщина умела лицемерить настолько искусно, что порой верила сама себе — в то, что демонстрировала другим и что не соответствовало истине.

— Гунны отказались нас слушать. По всему видно: собирают силы для скорого нападения. Среди гуннов немало тех, кто жаждет славы в войне, кто бредит памятью Аттилы и верит, будто их великий вождь когда‑то не завершил дело — и должен появиться новый, сильный, единый правитель, который поведёт их в бой…

— Любовь моя, ты, по всей видимости, намекаешь на кого‑то конкретного из гуннов? — спросил Юстиниан.

— Да. Позиции Суникаса и без того крепки среди гуннов. Он первым стал правителем римской фемы, а после грабил славян. Привёз не столько добычу, сколько славу, — сказала Феодора, начиная поглаживать мужа по колену и выше.

Если сейчас она не переведёт ситуацию в русло супружеского долга, терпеть нарастающую боль станет невыносимо.

— Но ты стонала от него! И у вас было не раз. С кем подобное случалось прежде? А что, если в тебе проснётся истинная страсть? — произнёс Юстиниан, накручивая на ладонь локон жены.

Он дёрнул её за волосы, притянул ближе и посмотрел прямо в глаза.

— Ты можешь сближаться с кем угодно, но лишь до тех пор, пока я остаюсь твоим единственным, — сказал он.

Тут же императрица сжала естество мужа так больно, что тот едва не выкатил глаза.

— Хлясь! — сильная пощёчина должна была сбросить Феодору со стула.

Но женщина за свою жизнь пережила и не такое — она умела держать удар. В тот же миг сорвала с себя тунику, предстала перед мужем обнажённой и оседлала его…

— Пусть этот варвар сделает за нас чёрную работу — начнёт войну с аварами. Если победит, мы просто подошлём к нему убийц. Без него славянское общество развалится мигом. Таких сильных вождей даже среди славян не сыщешь, — произнесла императрица.

Юстиниан лежал на мягкой кушетке; стоявший рядом евнух предусмотрительно подложил ему под голову подушку. Император прикрыл глаза от удовольствия, только что полученного.

Именно в таком состоянии мужа Феодора могла принимать самые жёсткие государственные решения. Тем более что Нарсес — евнух‑писарь, постоянно находившийся при Юстиниане, — был предан прежде всего ей. Он уже с удивительным проворством записывал на пергаменте императорский указ о наделении славянского князя Андрея статусом федерата.

— А что с Суникасом? — не сразу, не открывая глаз, спросил император.

— Или варвар Андрей его убьёт, или убью его я. Рядом с ним уже есть та, что смогла растопить жестокое сердце гунна, — отвечала Феодора. — Но лучше бы, чтобы Андрей убил его в поединке. Рядом с варваром Анастас — он приведёт Андрея к Суникасу. А Суникас вызван в нашу крепость. Так что либо поединок состоится, либо его не будет, но Суникас умрёт.

— Ты коварная женщина… — усмехнулся Юстиниан.

— Может быть, но лишь для врагов империи. Но, мой муж, взгляни на это, — Феодора привстала, грациозно повела бёдрами, заставив мужа обратить на себя внимание, и подошла к небольшому столику.

Взяв лист бумаги, она ещё раз прочла написанное и передала его Юстиниану. Император, всё ещё погружённый в остатки блаженства, не сразу осознал смысл текста. Когда же до него дошло, он резко вскочил.

— Но это же призыв к бунту! Кто это написал? Разве не ясно, что достаточно бросить искру — и вспыхнет народный гнев? — выкрикнул василевс.

— Вот и я о том же. Мы с тобой знаем: в Константинополе и других крупных городах империи не всё спокойно. Но почему об этом осведомлён варвар? Более того, если бы я с ним не договорилась, эти бумаги были бы разбросаны по всему Константинополю — и, думаю, по другим городам тоже. Представляешь, что могло начаться?

— Так почему ты его не схватила? Почему не убила? — возмутился император.

— Потому, мой муж, что прежде чем лишать жизни умного человека, способного сослужить нам верную службу — пусть даже он преследует собственные интересы, — его нужно использовать. Потом можно и нужно убить, но не сейчас. Он не стал распространять призывы, к которым подготовился, — на случай, если бы мы не смогли договориться… или если бы я не отдалась ему так, что он запомнит это на всю жизнь, — сказала императрица.

«Как бы мне самой об этом забыть», — подумала Феодора.

📌 После неудачного эксперимента искусственный интеллект вселяется в мозг капитана полиции. Теперь в его голове живёт цифровая девушка Иби — умная, ехидная и чертовски полезная. И вместе они раскроют больше, чем весь отдел.

Глава 20

Доростол — крепость на границе славянских земель. Я не скажу, что она меня сильно впечатлила. По мне, так я бы несколько иначе сделал, построил. Да и эта каменная кладка, не скреплённая раствором, казалась мне домиком из бумажных кубиков. Я предполагал, что даже и не артиллерия, не огнестрельное оружие, но если использовать хорошие катапульты, требушеты, то стену эту можно развалить достаточно быстро.

Это у меня уже становится таким, профессиональным. Когда бы и где бы я ни проходил, если вижу какое-то укреплённое место, тут же оцениваю его на предмет того, что бы я сделал, когда появится необходимость взять это место приступом. Доростол… Я бы его взял.

И сложись так, что империя опять повернется ко мне задом, пусть бы и таким соблазнительным, как у императрицы, первой целью славянской армии был была бы эта крепость, как форпост и база для дальнейшего продвижения. И восточный осколок былой Римской империи содрогнулся бы.

Однако следует же понимать, что любая крепость в нынешнем времени — это, скорее, защита от кочевников и варваров, которые мало используют какие-либо механизмы или вовсе не знают о них. Если взять чисто кочевников, то Доростол, конечно же, закрывает границу на немалой её протяжённости.

А варваров? Ну тех же условных славян? Тоже сдержит, если только штурмовые действия не по принципу «бежим туда». А с грамотным подходом.

Нас встречали. Причём складывалось ощущение, что я прибыл с высокой проверкой состояния дел в крепости. Подобострастие началось уже когда конный отряд гарнизона Доростола сопровождал наши корабли вдоль Дуная.

Но конечно, те воины, которые были поставлены в почётный караул на пристани, — это, скорее, для Анастаса.

Вероятно, что комендант крепости посчитал, что проверка будет, но не знает кто и зачем будет проверять. Потому перестраховывается. Ведь всегда почётная встреча играет на пользу того, кто встречает. А по мне, так лучше деньгами, или доспехами.

— Нужно будет проверить этого коменданта: встречает нас так, словно бы сам император пожаловал. А значит, что у него не всё в порядке, — вполне резонно заключил Анастас.

Мы с ним шли впереди: по левую руку от меня шёл мой десяток телохранителей, по правую руку от представителя власти — его телохранители. Складывалось ощущение, что Анастас подбирал для себя ближних воинов по принципу «кто здоровее, выше, тот кажется профессионалом». Даже два откровенно толстых, но на вид мощных, были рядом с ним. Но подобное вызывало у меня только улыбку, потому как сравниться с Хлавудием никто не мог. Да и со мной лишь парочку ромеев.

— Славный Анастас! — распахнув руки для объятия, к нам навстречу шёл на вид командир всего этого римского отряда, комендант крепости.

Это было понятно и по доспехам и по пурпурному плащу командира.

— Славный Георгий, — скорее подтрунивая над комендантом, без особого энтузиазма сказал Анастас. — Ты так счастлив видеть меня, что я много дурного подумать.

— Ну нет же. Я искренне, — явно солгал Георгий.

Они заключили друг друга в объятия и даже похлопали по плечам. Для кого-то стороннего могло бы показаться, что встретились два друга или даже брата. Но я же видел вблизи их лица: они недолюбливали друг друга, но вынуждены были играть в игры приветливости.

— Я выполнил тот приказ, что последовал для меня. Я арестовал Суникоса, — тут же похвалился комендант. — Этого же просили от меня. И я даже лишился трех своих воинов. Телохранители гунна оказали сопротивление и теперь они кормят селедку в Дунае. Знатная сельдь нынче.

Идиот… Всё, теперь этот человек в моих глазах никак не отмоется. Я буду считать его недалёким и глупым. Если инициатива по аресту Суникаса исходила от коменданта, то тут или командира гарнизона на пику, или империя хочет получить набег гуннов.

— Его нужно освободить. Или вы хотите, чтобы Суникос стал сакральной жертвой произвола властей? — сказал я, но, по всей видимости, половина моих слов ими не была понята.

Пришлось объяснять, но, прежде всего, моему греческому спутнику.

— Гунны посчитают оскорблением для себя, что один из их лидеров был схвачен и пленён. И тогда они найдут другого лидера, который побежит освобождать первого. Вы таким образом просто плодите сложности для Империи. И я уверен, что славный василевс или его мудрая жена, сказали бы то же самое, что и я сейчас, — объяснял я.

— Немедленно освободи его и извинись перед ним. Но так, чтобы слышали и другие гунны, — немного поразмыслив, потребовал Анастас.

— Я не могу. Это урон достоинства моего, — попробовал отказаться Георгий.

Но под взглядом Анастаса стушевался. Надо будет подробно моего греческого друга расспросить, какими полномочиями он обладает. Что-то мне кажется, что я имею дело с одним из влиятельнейших людей в Империи, раз он может так просто и решительно указывать коменданту далеко не самой захудалой крепости Империи.

— Я должен поговорить с Суникосом, — решительно сказал я.

Судя по всему, Анастас, как и практически все люди, как только чувствует свою власть, то несколько меняется в своём мировоззрении. Я получил такой взгляд, что было ясно: лезу не в свои дела.

— Я хочу с ним поговорить, или я здесь вовсе ни при чём. Собираюсь и уезжаю отсюда, — говорил я.

— Но это решение командира гарнизона, — решил прикрыться комендантом Анастас.

И тогда я посмотрел на него уже с усмешкой. Сам же грек и попался в ловушку. Пусть его не сильно дурманит то, как встречают бойцы Доростола. Основное задание Аностаса явно же связано с тем, чтобы контролировать меня.

И всё же через двадцать минут я смотрел на своего врага. Гунн Суникас сидел в клетке, сбитой из жердей, похоже, что акации. Подумал о том, что даже я мог бы попробовать разломать такую камеру предварительного заключения. Ну а то, что Хлавудий, круша конструкцию, только бы размялся, у меня не возникало никаких сомнений.

— Ты пришёл позлорадствовать? — спросил Суникас на греческом языке.

— Нет. Я прибыл для того, чтобы с тобой сразиться в честном поединке. А то, что происходит, бесчестно, — сказал я. — Или ты вернешь всех пленных склавинов и заплатишь виру за грабеж моих земель?

— Виру? Пусть империя ее платит, это она… Разве я не понял? Меня решили убить, ибо часть гуннов готова идти за мной. И я не нужен уже им, ты… Ты стал нужен. Но империя пожрет и тебя. А ты… ты оскорбил меня и достоин смерти, — сказал тёмный, с рыжеватым оттенком волос человек.

— Не я. Я убил посланных тобой людей, потому как они хотели убить моих людей и меня. Разве же не получил я тогда наказ от дуки, чтобы собрал я трофеи? Но ты мог прийти и сказать, чем недоволен. Разве же за один талант серебра и нескольких мечей стоило погибать людям? И ты награбил у славян немало. Так что…

— Скажи, к чему весь этот разговор? Разве ты не считаешь меня своим врагом уже потому, что я разорил часть городов твоего народа? — с интересом спрашивал Суникас.

— Я не хочу вражды между нами. Есть у меня грозные враги, которые в будущем могли бы поработить не только мой народ, но и вас, гуннов. Они ваши родственники, хоть и дальние. Это авары. Я был бы, не против, если бы гунны присоединились к тому походу, и мы нанесли бы поражение аварам, а вы бы ушли на их кочевья, если, конечно, будет такое желание у части гунского народа, — сказал я. — Разве же гепиды и лангобарды не начинают вас теснить? Или венеды, за которых и я могу заступиться, как за своих родственников?

Он смотрел на меня не моргая, изучая. А потом усмехнулся.

— Империя не даст нам войти в союз, даже если мы это сами решим. Умрёшь и ты, умру и я. Они найдут возможность, — сказал гунн.

— Мы будем драться. Если ты решишь, что поможешь мне в моей борьбе с аварами, то скажешь об этом во время нашего поединка, и тебя освободят. Или, если слово мое не будет выполнено, я покину крепость и нарушу договорённости с Империей, — последние слова были мною сказаны столь громко, чтобы точно смогли услышать все, кто стоял неподалёку и пытался прислушиваться к нашему разговору.

Я тут же направился на выход, где столкнулся практически лоб в лоб с Анастасом.

— Я требую от тебя, чтобы вы освободили всех гуннов, и я сражусь с Суникосом на их глазах, — сказал я.

— Анастас, кому я должен, я всем простил. Ты, видимо, не понял, но я князь славян и болгар, пусть последние ещё этого и не поняли. И ты не смеешь со мной разговаривать в какой бы то ни было форме, кроме уважительной. Если ты считаешь иначе, то либо умрёшь, либо отстань от меня, и я больше не нуждаюсь в твоей опеке, — сказал я жестко.

Вновь Анастасу пришлось проглотить обиду. Но он как-то в последнее время слишком осмелел. Если во время морского путешествия проявлял к этому человеку дружеские отношения, то сейчас понятно, что шпиону не удалось одурачить меня и сделать своей марионеткой.

Поединок начался буквально через час после того, как я потребовал этого от Анастаса и поговорил со своим противником. Ни в коем случае нельзя было откладывать нашу дуэль на завтра или ещё на попозже.

Долгое сиденье в клетке, где нельзя даже встать в полный рост и размяться, не лучшим образом сказывается в целом на физическом состоянии: это и потеря концентрации, и затёкшие конечности.

Суникас уже вышел в круг, и было видно, что мой противник словно бы помят. Однако я не хотел ошибаться и недооценивать противника.

Но всё стало на свои места, когда я извлёк свой длинный меч, по сути — тяжелую шпагу. В руках у противника была гнутая короткая сабля. С таким оружием против меня ему даже в наилучшей форме пришлось бы несладко.

Я тренировался постоянно, неусыпно. Нельзя оставаться военным вождём и князем в том обществе, которое из себя представляли славяне. Одним своим грозным видом и тем, что смогу вызвать любого на поединок, я уже подкреплял свою власть.

Суникос попробовал сделать несколько рваных шагов в моём направлении, обманывая и качаясь в стороны. Я вытянул клинок вперёд и держал его на расстоянии.

Четыре попытки сделал мой противник, чтобы сблизиться, потратил на это немало усилий. Я же делал только выверенные шаги, водил шпагой. Рука затекала, конечно, но не критично.

Еще я смотрел и анализировал действия противника. Считывал его действия. Так, я заметил, что Суникос, когда идет в атаку, делает два шага вправо и два — навстречу ко мне.

Так что когда в очередной раз он попробовал атаковать, я сам сделал два шага вперёд — в то место, где должен был бы находиться мой противник.

— Дзынь, — мой выпад с большим трудом для себя Суникас смог отбить.

Однако ему пришлось сделать два шага назад и чуть ли не завалиться. Следующий выпад — выкидываю правую ногу, руку, длинный меч — достаю до бедра своего противника.

Есть. Первый порез сделан. Достаточно глубокий и неприятный. Кровь хлынула из раны. Как бы еще и вену ему не подрезал. Теперь движения гунна ещё больше должны быть затруднены. И он это прекрасно понимает: ещё секунд двадцать не производит ни одного движения, только стоит на месте и следит за мной.

— Покорись! — шепчу я. — Стань рядом и мы одолеем врага.

Делаю вид, что собираюсь наносить удар сверху, но тут же кистью руки выкручиваю шпагу, направляя её ниже. Это не так легко сделать, так как клинок всё равно тяжёлый. Но даром что ли я кисть правой руки отдельно тренировал.

Клинок впивается в ключицу Суникоса. А потом он сверху бьёт по моему мечу своей саблей, помогая клинку разрезать больше плоти.

Кровь начинает струиться по груди гунна и ниже. Глаза моего врага выражали скорбь и уныние. Он уже прекрасно понимал, что я в этом поединке одолею его.

Но когда крыса загнана в угол, она бросается на своих обидчиков. Я был готов к этому, но всё равно напор гунна был стремительным и отчаянным.

Он пробует ударить меня снизу-вверх, но я отвожу саблю противника, при этом сталкиваясь с ним плечом к плечу. Я больше, я не ранен и полон сил. Суникас отлетает от меня, словно бы теннисный мяч от стены. Он шипит от боли.

Тут же делаю два шага вперёд: противник согнулся, есть возможность закончить бой.

— Бам, — бью коленом в голову, успеваю ещё ударить эфесом шпаги в челюсть.

Картина, словно бы эпизод взят из кинофильма: вылетают два зуба, и гунн падает навзничь. Я стою рядом, меч навис у самого сердца врага.

— Я пощажу тебя. Ты выбрал поединок вместо того, чтобы выбрать со мной дружбу. Но готов ли ты за свою жизнь заплатить? Я жду оплаты за твоё спасение, — сказал я. — Ну же! Прикажи своим воинам сражаться за меня, или дай оружие, коней. Ну же!

Глаза… злые не сломленные. Что он думает? Что отомстит мне после? Но пусть даст слово, пусть укрепит меня. А там еще поговорим, или империя убьет Суникаса. Как бы еще мне организовать охрану и от ядов и от всех остальныз способов убийства.

— Согласен. Я выплачу виру славянам! — нехотя сказал Суникас.

— Призываю во свидетели всех! — кричал я. — Он выплатит виру за все!

А потом выбил ногой дух из своего противника и посмотрел на собравшихся. Все молчали. Те редкие гунны, которые наблюдали за поединком, были озадачены, но я не увидел у них злости по отношению к себе. Лишь только разочарование исходом поединка.

Я забрал в качестве трофея саблю Суникоса и направился на выход из круга.

— Ты должен его убить, — сказал Анастас, хватая меня за руку.

Я знал местные реалии. Я уже понимал, что если Суникос был мною сражён, то он уже никогда не сможет взять лидерство в своём народе. Он не опасен для Империи. И мне было странно, почему Империя этого не поняла. Но он все равно останется главой своего рода, командиром своего личного отряда. И вот таким он мне был нужен. Таким он выплатит виру за нападение на славян, а я окончательно укреплю свою власть, что добился такого.

Он сыгранная фигура. А вот его кровь, которая могла бы лечь на меня грузом, способна была всё испортить. Ведь мало ли что могут сказать по поводу этого поединка. Проигравшая сторона всегда ищет подвох, старается обвинить победителя в коварстве и лжи.

Зачем? Да чтобы поднять негодование других гуннов. Когда убивают одного великого человека, часто появляются другие, которые стараются отомстить за эту смерть. Так было после убийства Гая Юлия Цезаря, когда разразилась гражданская война и нашлись все, кто убивал своих же сограждан именем Цезаря.

Скажут ещё, что я повёл себя нечестно. Но если Суникас выжил, то подобные речи вряд ли возможны. А то, что он мне остался должным, — ещё больше отразится на падении репутации Суникоса в своём народе.

Я подошёл к одному из гуннов, которого заметил ещё в крепости Дора, стоявшего рядом с поверженным мною противником.

— Если по какой-то причине вас будут изгонять из своего народа, под предлогом, что вы опозорили честь племени, то можете прийти ко мне и стать рядом со мной. Наёмники нужны. И я оплачу ваши услуги. А вы отработаете всё то зло, которое причинили моему народу. Вы возьмете себе женами лучших наших белокурых дев, получите жилье. Но… Станете русскими, — сказал я.

Уточнять, кто такие «русские» я не стал. Славяне? Понятно. Русские? А пусть это будут славяне, которые пойдут под мою руку.

Больше задерживаться хотя бы ещё на один день в этой крепости я не хотел, но был вынужден. Всё же время было вечернее, переправляться через Дунай было нерационально.

Да и получилось, что удивительно, расторговаться. В крепости было трофейное оружие. Интересно мне только, что это за славянский отряд тут шалил, и почему эти славные, правда по большей части разгромленные, соплеменники еще не в моем войске. Но я выкупил все копья, дротики, что были у Георгия, командира гарнизона Доростола.

Отказался от еды, от питья и ел только вяленное мясо, что было заготовлено еще в Славграде. Предполагал, что меня могут отравить, поэтому отправился в ту комнату, что была мне выделена, но не один — со своими телохранителями.

Другим же бойцам дал распоряжение быть начеку. Если что, то сразу вступать в бой и резать всех. Да, нас мало, но если действовать жёстко, то даже небольшая группа отважных людей бьёт нерешительных.

Ночью спал плохо. Предполагал, что всё-таки будет на меня покушение, и какая-то возня за дверью всё-таки была. Но вход в мою комнату охранял нерушимый великан, Хлавудий, а рядом с ним ещё двое воинов.

Так что, если кто и собирался меня по-тихому убить, то это бы не смогло получиться без доброй драки.

А на утро две мои ладьи вышли из крепости, начали прижиматься к условно славянским землям. Следом отправился и Анастас.

Рядом с Дунаем, насколько я знал, было всего лишь несколько небольших поселений. Обычно склавины предпочитали держаться подальше от большой реки, так как здесь немало разбойников, и те же римские солдаты вполне себе были бы не прочь похулиганить, если бы никакого отпора не получили.

Только через два дня мы входили в устье Буга. И здесь, на месте древней Ольвии, которую я всё ещё собирался возрождать, мы остановились, и я тут же отправил людей, чтобы они сообщили, что князь уже в одном-двух днях от своего города.

Ещё немного напрягало то, что у Анастаса численно было больше людей, и он мог бы подумать о том, чтобы убить меня.

Да, это не совсем рационально с его стороны. Я почти уверен, что он скорее здесь для того, чтобы меня охранять, но не убивать. Но нужно готовиться к любым неприятностям, когда они не случаются. А ведь я уже показал строптивость.

Когда ей сообщили о том, что я неподалёку, то жена не стала никого слушать, сама села верхом на коня и устремилась ко мне навстречу. Даже в какой-то момент на полверсты обогнала внушительный конный отряд, который направился меня встречать.

Я обнимал жену искренне, стараясь прогнать все те пагубные мысли о предательстве, о том, что был с другими женщинами. Наверное, любой другой мужчина этого времени даже бы не уделил никакого внимания, что такие приключения случились. Но я не кто-то. Я всё равно ещё остаюсь человеком с несколько другим мировоззрением — и в семейной жизни.

Хотя это ведь не помешало мне возлечь с императрицей, а потом ещё и… Мда…

Мы ехали в Славгород рядом с женой, периодически даже держась за руки, мешая тем самым нашим лошадям спокойно ступать по уже просохшей и готовой к вспашке земле.

Отрадно было видеть, что на подъезде к Славгороду не менее тысячи человек трудились в полях, пахали землю. Причём я заметил четыре плуга. Другие расчищали поля от камней и деревьев. Работа кипела.

— Мы на многое замахнулись. Распахиваем столько полей, сколько я не видел ни в одном роду, — искренне удивлялся я, обращаясь к жене.

— Это всё Однорукий. Он почему-то вбил себе в голову, что если не сделает по весне всё так, как ты его наставлял, то он лишится ещё одной руки, — серьёзно отвечала мне Людмила.

А ведь юмора в этом времени не понимают, ну тот, который исходит от меня. Да, смеясь, я сказал Однорукому, что если не будут распаханы все поля вокруг, то он лишится не только ещё одной своей, последней в комплекте, руки, но ещё кое-чего, из-за чего его новая жена перестанет любить мужика. Мол, в Империи есть евнухи, которые исполняют различные государственные обязанности, а почему бы и мне не сделать таких? А безрукий мужик станет первым из них.

Это была шутка. Но, по всей видимости, не понятая. А может, оно и к лучшему. Ведь с того, что я видел, распахано никак не меньше ста гектаров земли, и, по всей видимости, работа только началась.

А потом был пир. Такой, что мне было впору прослезиться от радости. А ведь меня искренне встречали с надеждой. Люди мне верили. Звучали здравицы, уже, независимо от моего мнения, жила и развивалась легенда о поединке с ранее несокрушимым Суникосом.

Но насколько их вера угаснет, когда я сообщу, что мы вступаем в фазу непрекращающейся войны с аварами? Конечно, болгары обрадуются, склавины — не очень.

Но из всех врагов именно авары являются для нас сейчас самыми опасными. Мне нужны анты. Без того, чтобы их побороть, речи о создании полноценного и независимого государства не идёт. Так что будем наращивать мясо на славянском скелете, точить наши клинки и ковать будущую победу. Если я освобожу антов от гнета аваров, то создам сильное государство. Благо, что и металла на это хватит, оружие куется не прекращая, осваиваем уже и пластинчатый доспех, кольчуги плетутся.

Хотелось бы, чтобы война шла так, как я это вижу. И в этом году нам нужно только лишь одно сражение. Но мы должны показать, что являемся такой силой, присягнуть которой, наверное, будет почётно для любого. А уже после… Славья Славия — страна вольных людей!

Глава 21

— Нет! — строго сказал я, обводя взглядом собравшихся.

— Князь, сильнее мы уже не будем, — настаивал на своём Хорив, его голос звучал упрямо, а в глазах читалась непоколебимая уверенность.

Вопрос казался в большей степени его племени и рода, я понимал беспокойство. Но холодный разум нужно иметь.

— Мы будем сильнее! — возразил я твёрдо. — И будет один первый удар — только когда авары придут с вас собирать дань. Они придут малыми отрядами, не всё своё войско отправят. И вот тогда мы ударим. А потом наступит зима — и некоторое время вы закроетесь в своих городах. Сейчас же эти города нужно отстроить, чтобы они стали неприступными крепостями. Неужели кому‑то ещё непонятно? — обвёл я глазами всех присутствующих на Совете родов.

В Славгороде кипела бурная деятельность. Действительно, город готовился к тому, чтобы ударить по аварам. Прибывали воины, каждый день тренировались, устраивали учения. И я бы сделал это, напал бы первым, тем более, что ближайшее стойбище аваров, в районе будущего Ростова-на-Дону, было разведано. Но… если бы разведка принесла иные данные — менее удручающие для нас.

Авары могли выставить до тридцати тысяч воинов, это если они не полностью мобилизуются, а так еще больше. Эта цифра была настолько огромной, что думать об активных военных действиях было бы преступно глупо. Да, там не только авары выступили, а целый союз племен под началом их. Но в чем разница, если они против нас?

— Сейчас мы располагаем в лучшем случае четырьмя тысячами воинов, — продолжил я. — И пусть даже каждый из них был бы как два воина врага — в чём я несколько сомневаюсь, — всё равно они задавили бы нас массой, — продолжал приводить я свои доводы.

— Но болгары… — не унимался представитель антов, родственник моей жены, Хорив. Его лицо выражало упрямое несогласие.

— Видишь ли ты болгар среди нас? — продолжал я спор, выдерживая его взгляд.

Другие сидели и слушали нас. Уже никто не ел, хотя ещё пять минут назад невозможно было начать серьёзный разговор из‑за жующих голов. Никто не пил, хотя на столе стояли греческое вино и вчера сваренное ячменное пиво — даже они потеряли свою притягательность перед интересом к происходящему.

— Так что, болгар с нами не будет? — спросил мой отец, Добрята, его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась скрытая тревога.

Отец не сказать, что разделял мои взгляды. Так, подчинялся, выполнял, что нужно, строил крепости. Но ни сам, ни его ближнее окружение даже не помышляли стать военными, влиться в ряды войска. Хотя этот род мобилизован более всех остальных.

— Болгары будут с нами. Но только в том случае, если увидят, что мы можем одолеть аваров. А если мы будем выступать слабыми силами и надеяться только на то, что болгары приведут с собой десять тысяч — больше они вряд ли смогут — степняки не пойдут. Они не самоубийцы. Они не славяне, чтобы драться за свои земли, за свою волю, — сказал я твёрдо, глядя каждому в глаза.

Да, от хана Аспаруха прибыли гонцы, которые примерно всё то, что я сейчас озвучил, мне и сказали. Такого плотного союза, который сейчас назревал между склавинами и антами, с болгарами не получалось. Я их прекрасно понимал. Если сейчас напасть на аваров, когда впереди ещё много хорошей погоды, и летом они могут прийти всем своим войском — и в болгарские степи, и к славянским городам — это попахивает откровенным безрассудством. Как маленькая, пусть и зубастая и решительная собаченка укусила слона.

— Более того, задерживаются те наёмники, которых я нанял в Константинополе, — теперь я наставил свой строгий взгляд на представителя империи, Анастаса.

Он отвёл глаза, нервно теребя край своей туники. Возможно, и сам не понимал, что происходит. Но крепости по Дунаю, с одной стороны, не пропускали к нам наёмников, а с другой — и не запрещали им идти в славянские земли. Странная, конечно, ситуация. Складывалось ощущение, что Феодора или её муж хотят вынудить меня сделать большую ошибку — и удариться головой о стену. Где стена — это мощное войско аваров. Ну и чтобы при этом особых шансов я не имел, но уменьшил бы поголовье аваров.

— Нечай, — обратился я к одному из своих доверенных лиц, человеку, которому доверял как себе. — Сколько должно прибыть от славянских родов молодых воинов для обучения?

— Почитай, не менее шести тысяч, — сказал он, уверенно выпрямив спину.

Я вновь окинул взглядом всех присутствующих. Надеюсь, не стоит им объяснять, что эти шесть тысяч, если бросить их в бой уже через месяц, окажутся лишь статистами, по недоразумению некоторое время бывшими живыми. Но если этих людей нормально снарядить — а наша промышленность только набирает обороты, — если обучить их, а инструкторов у нас уже хватает, то тогда получится очень даже серьёзная сила.

— Если я начну среди антов собирать воинов, авары прознают об этом и нападут на нас раньше, чем ты этого ждёшь, — сказал Харив, нахмурив брови.

— Отправляй своих воинов в мои поселения по десяткам, чтобы не заметно было. Но авары и так будут о чём‑то догадываться, когда вы начнёте обустраивать свои города и превращать их в неприступные крепости. Постарайся сделать так, чтобы было достаточно дозоров, и никто не отправился сообщать нашим врагам, что происходит в землях антов. То, что мы готовимся к войне с аварами, думаю, они уже догадываются, — сказал я, пристально глядя на Хорива.

— Ты, как представитель империи, знаешь почти всё то, о чём мы говорим. Мы не скрываем своих планов от тебя. Но чем помогает нам империя, когда мы готовимся избавить её от злейших врагов? — с нажимом говорил я, стараясь донести до него всю серьёзность ситуации.

— Империя переживает не лучшие свои… — начал было Анастас, но я перебил его:

— Да брось ты, Анастас! Разве же я не знаю, какие времена переживает нынче империя? У вас оружия и доспехов сейчас больше, чем хлеба. Так почему нет оружия и доспехов у моих воинов? — выкрикнул я.

Конечно, несколько грешил против истины. Мы вооружали воинов так быстро, как, наверное, никто бы не смог, ну может только кроме империи. Но этого мало. И если есть хоть какая возможность, чтобы римляне помогли, так пусть. Лишним не будет.

Ситуация такова, что число воинов объединенного славянского союза зависит почти сто на сто процентов от того, сколько будет оружия у нас. Людей хватает и для того, чтобы выставить сто тысяч. Но как их прокормить, одеть, обуть, вооружить?

Уже заработали штукоуфены в прикарпатских поселениях склавинов. Уже практически половина всех кузнецов, которых только можно было найти среди славянских родов, трудились над тем, чтобы производить примерно наполовину хозяйственный инструмент и вооружение.

Получается, что я создал что‑то вроде мощнейшей по нынешним временам государственной корпорации тяжёлой промышленности. И взял вопрос распределения инструментов и орудий труда в свои руки. Считаю, что это очень удачное решение. Таким образом я ещё больше усиливаю свою власть, ведь от лояльности ко мне сейчас зависит то, насколько будут развиваться славянские роды. Ведь в родах идет недостача кузнецов, они вынуждены брать мои орудия труда. Да и у нас лучше выходит ковать, в мануфактурах, с обилием железа.

Когда была посевная — а она, в принципе, ещё и не закончилась — ко мне прибывало немало представителей от других родов. Они смотрели, что и как происходит. Удалось сделать десять плугов с колёсами для более лёгкой вспашки, и эти конструкции были оценены всеми по достоинству. Ведь достаточно даже одной кобылы. Нет? Так и два мужика потянут.

Косы, которыми некоторые косили траву ещё в том будущем, что я покинул, также заменяли десять работников с серпами. Да и серпы мы изготавливали куда как более качественные.

Кроме того, мы наладили производство сельскохозяйственных топоров, двуручных пил, ножовок, рубанков. Последних, конечно, немного, так как для двуручных пил нужна сталь такого качества, которую было бы даже грешно тратить только на хозяйственные нужды. И всё же в каждом роду теперь по одной пиле — и это значительно облегчает труд.

Что же касается вооружения, то копий мы наделали уже более четырех тысяч штук. Учитывая, что каждый род отправлял своих воинов уже с метательными короткими копьями, безоружных к нам вовсе не приходили. Иные так и снаряжали всем родом неплохо, порой и с кольчугой приходили. И все равно, не было того одоспешенного войска, добиться чего я желал.

Конечно, краеугольным камнем были доспехи — вот их изготовлять было куда как сложнее. Да и хорошие мечи… Их производство требовало не только мастерства, но и огромных затрат. Каждый клинок, каждая пластина брони добывались упорным трудом, и я знал: именно они станут залогом нашей будущей победы.

Кстати, по большей части мы сейчас делаем образцы клинков, подобные тем, что появятся в XVI веке, — с такой гардой, чтобы надёжно защищала кисть. Некоторые, как я, стали предпочитать тяжёлые шпаги — они дают преимущество в силе удара, хотя и уступают в манёвренности. Но вот с холодным оружием всё равно дела обстоят плохо.

Даже при том, что только на производстве вооружения работает больше ста кузнецов — и это не считая тех работников, которые занимаются исключительно выплавкой железа, — удалось изготовить всего лишь сто пятьдесят сабель и два десятка тяжёлых шпаг. Качество пока оставляет желать лучшего: клинки порой получаются хрупкими, а лезвия быстро тупятся. Но мы учимся, и с каждым месяцем мастерство растёт.

— Скажи, мой антский друг, — обратился я к Хориву, пристально глядя ему в глаза. — Когда от твоего племени придут ко мне кузнецы? Железо мы выплавляем намного больше, чем успеваем ковать из него оружие. У нас была договоренность.

Заметил, что Анастас наострил уши. Да, знаю, что он и его люди рыскают повсюду, пытаясь понять, как же мы можем производить такое большое количество железа, как устроены наши производственные мастерские, которые, возможно, сравнимы только с имперскими.

Хотя, навряд ли мы уже достигаем такого уровня производства, как в Империи. Не по технологиям — нет, наши методы даже проще, эффективнее — а по масштабам. Ведь в Восточной Римской империи кузнецов и мастеров на порядок больше, чем во всех славянских племенах вместе взятых.

— Я тебе не сказал, но они шли следом за мной, но медленно, потому я обогнал их на три дня, — ответил Хорив, нервно теребя край плаща. — От антов придёт к вам шесть десятков и четыре кузнеца. От сердца отрываю, — он посмотрел на меня вопрошающе. — Ну ты же обещал, что половину от того, что они произведут, ты будешь пересылать мне.

— Я от своих слов не отказываюсь, — твёрдо ответил я. — Но и ты должен понимать, что вооружаемся мы все — в общем союзе. Ты признал мою власть над собой, потому я не выделяю тебя и не ставлю ниже, чем любые другие главы родов склавинов.

Это моё заявление было очень политическим. Я сделал паузу и обвёл взглядом людей, которые меня окружали. Нет, особого протеста я не увидел. Тем более что и до этого говорилось: княжество Славия — это надплеменной союз, это государство!

Так что кто бы в него ни входил — из тех, кто владеет словом: склавины ли, венеды ли, или анты — все они приходят под мою власть, и ко всем к ним я должен относиться одинаково.

А вот что касается уже других племён, которые не владеют словом — тех же гепидов или болгар… Сперва они должны научиться разговаривать на славянском языке. Многого прочего не требую — кроме того, что все должны уважать богов друг друга и обычаи друг друга, обращаться ко мне за судом.

Между прочим, гепиды также уже посматривают в нашу сторону. Весть о том, что славины отбились от кочевников и не выплатили им ничего, напротив, принуждают болгар к неравноправному союзу во главе со славянским князем… Эти новости разлетаются повсеместно, словно искры от костра в ветреный день.

И теперь я жду большое посольство от венедов и гепидов. У них есть территориальные споры, у них вековая вражда. И я, как третейский судья, призвал их к переговорам. Тем более что венеды мне тоже нужны — и от них я хотел бы взять воинов для противостояния аварам. И чем отплатить, ну пока они не вошли полноценно в Союз, найду.

— Теперь самое важное, — сказал я, выискивая глазами Однорукого.

Вот не приживается к этому мужику никакое имя. Как называли его все Одноруким, так и продолжают. Причём этот уже немолодой мужичок, невысокого роста, с морщинистым лицом и пронзительными глазами, обладал очень сильным характером и стал уважаемым человеком в наших краях.

Да, главное решение по распределению продуктов питания принимаю я. Но распорядителем является Однорукий — и этим весьма качественно пользуются. Правда, с моей подачи. И что бы я ни сказал, как бы я ни поступил, он делает то, что требуют обстоятельства.

Например, если род горитичей — один из достаточно сильных родов склавинов — попросил дать им немного больше продовольствия и выделить два плуга вне очереди, Однорукий это сделал. Но в таком случае горитичи прислали в войско сразу шесть сотен своих воинов — причём не только недорослей, как это делают многие, а вполне опытных охотников и бойцов, участвовавших в междоусобных войнах.

— Вспаханных полей много, — говорил Однорукий под восхищённое качание голов многих присутствующих. — Почитай, если сравнивать с прошлым годом, так в десять раз больше. Поля удобряли. Скоро собирать озимые, и, судя по всему, зерно будет наливное — урожай, может, и в три раза превзойдёт прошлогодний.

— С теми удобрениями и с той неплохой зимой со снегом, которая была, урожай озимых должен быть не менее чем в восемь раз больше, — несколько приземлил его оптимизм я.

Урожайность даже в этих местах, казалось бы весьма неплохих для сельского хозяйства, составляла в лучшем случае «сам-пять» или «сам-шесть». Однако, учитывая, как некачественно обрабатывалась земля, как плохо она удобрялась и как всегда высаживали культуры на одном и том же месте, ещё можно удивляться, что урожаи вообще были сносными.

Конечно же, с моим приходом ситуация должна была резко измениться. Во‑первых, был введён строгий налог на золу: каждый дом, каждая хата, где топились печи‑каменки (а не такие добротные кирпичные печи, как у меня), должны были сдавать золу в общее пользование. Для подготовки удобрений.

То же самое было и с навозом. Хотя чаще навоз и мочу животных, как и отходы жизнедеятельности человека, сбрасывали в селитрярные ямы. Кстати, считаю, что год прошёл — и уже пора бы пробовать использовать селитру. Тем более что Анастас привёз с Сицилии серу — вернее, конечно же, купил её для меня в Константинополе. Пороху быть!

И это была ещё одна из причин, почему я оттягивал войну. Залить всё славянское население нынешнего времени кровью — это не самая мудрая политика с моей стороны. Нам нужно не просто победить, но и оставить серьёзный генофонд, сохранить армию, чтобы кто‑то другой, пришедший на место аваров, не смёл нас подчистую.

Значит, нужен порох. И его нужно много. Сейчас у нас одиннадцать селитрярных ям. Я рассчитываю, что уже сейчас или в течение месяца вместе со Славмиром мы начнём производить это секретное славянское оружие, которое должно поставить всё с ног на голову.

Кстати, я решил, что хранителем всех или большинства моих знаний будет именно этот рыжеволосый парнишка. Тайком от всех других, чтобы не привлекать лишнего внимания к Славмиру, я рассказываю ему очень многое — и уже теперь он знает, как можно применять эти знания. Скоро мы начнём делать такое чудо‑оружие, что изменит ход истории.

Совещание на сегодня закончилось. Началась пьянка — к моему некоторому сожалению, вынужденная мера, чтобы сплотить людей. И работает данный механизм как в этом времени, так и в будущем. Недаром же каждое предприятие так и норовит в год по десять корпоративов устроить, прикрываясь всякими там тимбилдингами, чтобы объединять людей общими идеями.

Так вот, для славянского населения VI века подобные технологии работают, в десять, а может, и во все сто раз сильнее, чем на людей из будущего. В этом времени поделиться куском хлеба — это нечто сакральное, божественное.

Ну а выпить того же самого дорогущего вина, которое предоставляет князь, или хорошего ячменного пива… А люди отнюдь не стремятся ячмень перерабатывать в пиво — скорее его едят. И вот такое роскошество и гостеприимство с моей стороны тоже играет на пользу — и установлению моей власти, и сплочению всех тех старейшин, которых я привлекаю для вот таких совещаний.

— Мне сказали, что ты рамейскую Василису пользовал, — вот с такой претензией встретила меня в нашей спальной комнате жена.

Уже проступали контуры животика, уже изрядно бурлили гормоны внутри моей женщины — и можно было ожидать чего угодно от беременной женщины. Я даже посмотрел на ладони Людмилы, чтобы убедиться, что там нет ножа или какого другого оружия.

— И она ни в какое сравнение не идёт с тобой, — спокойно сказал я.

Вдруг резко пропал боевой запал у моей жены. Наверное, она не знала, как на это реагировать. Наверняка же сравнивала себя с византийской императрицей, да еще и в пользу Феодоры. А тут такое признание от мужа…

— Я не хочу никого, кроме тебя. Я не хочу, чтобы ты пользовал других женщин, — призналась Люда, опустив глаза.

Я подошёл и обнял жену. Да, фантазии об отношениях Феодоры и её делах меня посещали, но с этим я боролся вполне успешно. А вот как может бороться с этим императрица — вот это ещё тот вопрос.

Но то, насколько страстной, откровенной и огненной была наша встреча, не должно пройти мимо даже такой искушённой в любви женщины, как Феодора. Или я совсем не понимаю в подобных делах, или откровенно в этом времени ромейки «зажрались».

— Я тебе сейчас покажу кое‑что из того, что никогда не показывал императрице, — сказал я, начиная раздеваться.

— Ой, да что я там не видела? — фыркнула Люда, но в её голосе уже не было прежней резкости.

Она начала развязывать тесёмки и верёвки на своём мудрёном платье — сшитом здесь, на месте, из той самой ткани, которую мы производим в товарном количестве благодаря предельному механизму.

Ткань эта, кстати, была настоящим чудом для этих времён. Мы наладили производство льняных и шерстяных полотен, используя усовершенствованные ткацкие станки — те самые, что я помнил из будущего. Теперь славянские мастера могли создавать материи, не уступающие византийским, а в чём‑то даже превосходящие их. Но главное, что много. Столько, сколько будет шерсти, или льна.

Я улыбнулся, глядя на жену. В её движениях, в том, как она нервно теребила край ткани, я видел не только ревность, но и страх — страх потерять то хрупкое равновесие, что установилось между нами.

— Ты не понимаешь, — сказал я мягко, беря её за руки. — Дело не в том, что я видел или делал. Дело в том, кого я выбираю. И я выбираю тебя. Всегда выбирал.

Люда замерла, её глаза блеснули — то ли от слёз, то ли от сдерживаемого гнева. Но потом она вздохнула, и её плечи расслабились.

— Ладно, — произнесла она наконец. — Но если ещё раз услышу…

— Не услышишь, — перебил я её, притягивая ближе. — Потому что кроме тебя мне никто не нужен.

Лукавил? Может быть. Но в этот момент я думал именно так, не иначе.

Мы обнялись, и на мгновение весь мир сузился до этого мгновения — тепла её тела, запаха её волос, тихого стука её сердца рядом с моим.

Но даже в этой тишине я не мог перестать думать о делах. О селитре, которая ждёт своего часа в ямах. О кузнецах, которые копят силы для нового рывка. О послах, что скоро прибудут из земель венедов и гепидов. О том, как удержать этот хрупкий союз, пока авары не решили нанести удар первыми.

«Власть — это не только мечи и щиты, — подумал я. — Это и вот такие мгновения. Умение говорить, убеждать, дарить уверенность. И даже любовь — тоже оружие, если использовать её правильно».

Глава 22

Киев — мать городов русских? Или уже нет? Хотя… Пусть будет матерью, что стоит мой Славгород объявить отцом?

Вот такими вопросами я задавался, находясь на территории этого, как оказалось, чрезвычайно древнего города. Возможно, археологи будущего будут немало удивляться тому, что в какой‑то момент, а конкретно в 531 году от Рождества Христова, Киев вдруг стремительно вырос и объединил вокруг себя целую агломерацию небольших городков, а точнее — городищ.

Что тут появились производства, например, бумаги, бетон делали, много, пусть и не настолько, как в Славграде, металлообработки.

В последние месяцы в Киеве шла поистине масштабная стройка. Разведка сработала неплохо. Да, в общем‑то, и в степи все прекрасно знали: в этом году авары намерены жёстко спросить со своих подчинённых антов. Поползли же слухи, что авары, дескать, не те, что теперь можно им отказывать. Так что карательная акция нашим врагам нужна.

И дело было не только в том, что авары собирались взять большую дань. Урожай у антов в этом году получился едва ли не в полтора раза богаче обычного. Так что и с этой стороны можно было рассчитывать на солидные поступления. Но кочевники преследовали и иную, куда более опасную цель: они хотели привлечь как можно больше мужчин из славянского союза племён для своей будущей войны.

Что особенно тревожило — воевать авары, судя по всему, намеревались именно с нами, со склавинами, по большей части прибегая к силе антов. И едва ли они не знали о том, что у нас с антами прочный союз. Более того, даже моя любимая жена была родовитой представительницей этого славянского союза племён.

Видимо, каган аваров посчитал наш союз непрочным — полагал, что он развалится сразу после первого же удара. По его расчётам, антам ничего не останется, кроме как покориться и выполнить все требования своих кочевых хозяев.

Но мы готовились, причем задолго до того, как в Киев прибыли инструкторы — византийские военные, уже познавшие новые тактики ведения войны. Наиболее сильные главы родов, включая Хорива, начали действовать ещё раньше. Собиралось большое войско славян и наших союзников.

При этом обнаружилась ещё одна важная мотивация для многих антов.

— Почему это склавинам удалось отбиться от болгар и даже заключить с ними союз, где болгары далеко не главные? Так почему же у антов, которых, казалось бы, вдвое больше по численности, чем склавинов, не должно получиться отбиться от аваров? — подобные высказывания звучали практически на каждом собрании совета глав родов.

Зависть и гордыня — они порой самые сильные мотиваторы не сидеть сиднем, а действовать.

Разумеется, за этими рассуждениями стояло и другое обстоятельство. Наш союз был признан большинством родов антов, по крайней мере, тех, до кого смогли дотянуться Хорив и его соратники. Племя антов было весьма разобщённым: многие роды жили за болотами и реками, добраться до них было непросто.

Откровенно говоря, далеко не всех антов авары обложили данью. Поэтому, хотя союз племён формально существовал, платили кочевникам лишь те, кто непосредственно с ними соприкасался. Остальные в лучшем случае могли помочь добрым словом или советом.

Я не могу судить о том, насколько мощной была крепость в Киеве, скажем, в IX или X веке, когда город стал столицей Древней Руси. Но мне почему‑то кажется, что укрепления, возведённые нами сейчас, намного мощнее. Я даже не могу представить, что должны сделать авары, чтобы их преодолеть, особенно учитывая, что они привыкли к скоротечным набегам, а не к затяжным осадам.

— Их очень много, — говорил мощный глава одного из родов антов, Микула.

— От тебя ли, от волота ли слышать такие речи? — с усмешкой возразил ему Хорив.

Я пока молчал на этом Военном Совете. Свои решения и видение того, как сопротивляться аварам, я высказал ещё вчера. Главы родов взяли время на обсуждение моих предложений между собой. Теперь я оказался в роли статиста — должен был выслушать, какое решение примут. Так могло показаться, но так не было.

При этом все прекрасно знали, что моё решение оспариваться не должно. Или не совсем так… Я предоставлял людям своеобразную игру, в которой они могли чувствовать себя самостоятельными и вольными в своих решениях. Но единственное, что они могли принять, — это разработанный мной план противодействия аварам.

В противном случае я даже не стал бы прибегать к увещеваниям или казнить собравшихся здесь людей — хотя считал, что имею на это достаточно прав. Я просто ушёл бы, предоставив аварам возможность порезвиться у крепости.

Если анты решат проявить строптивость и выйти из нашего союза, я, в сущности, много не потеряю. Потеряют они — жизни своих соплеменников, хотя бы иллюзорность самостоятельности, воли.

С бесчеловечной и жестокой точки зрения, даже выгодно, чтобы авары и анты схватились друг с другом. Крепость кочевникам будет взять крайне сложно, но необходимо, иначе их авторитет в степи моментально рухнет.

Тогда и пойдет коса на камень. Я смогу прийти со своим войском и решить исход любого сражения, либо победить любого победителя. Но я так поступать не хочу. Мне дороги воины, которые были антами и обучались, в том числе и за мой счёт. Да и что скажут анты, находящиеся в моём личном войске? А таковых — каждый пятый.

— Мы не можем биться с аварами конными! — протестовал глава рода Кий.

Я заметил, что между Хоривом и Кием нарастает серьёзное напряжение. В последнее время Хорив заметно вырвался вперёд в своем социальном статусе по сравнению с братом, в том числе благодаря сотрудничеству со мной. Его люди были полностью облачены в доспехи, имели лучшее вооружение, а урожай у них выдался куда богаче, отчасти потому, что я отдал Хориву пять плугов и семенами, закупленными в империи, поделился.

— У тебя, брат, нынче куда больше запасов еды. Ты можешь их отдать и не привлекать к себе лишнего внимания аваров. Иначе прольётся столько крови, что мы не выдержим против тридцати пяти тысяч лучших степных воинов! — возмущался Кий.

— Ты идёшь против моего решения? — наконец, вмешался я.

Кий, казалось, поджал хвост. За последние два месяца я сразил в поединках нескольких глав родов, которые претендовали на лидерство и отказывались признавать меня своим князем, почти самодержцем. Эти поединки были объявлены судом Божьим, и я узаконил такой порядок.

Любой мог бросить мне вызов. Но была небольшая лазейка: если вызов прозвучал в мой адрес, я имел право выбрать ещё двух воинов, которые будут сражаться рядом со мной, и тогда поединок проходил в формате «три на три».

Кто именно будет помогать мне в таком суде, все прекрасно знали. Среди моих приближённых выделялись двое: Хлавудий — воплощение чистой мощи, и Никифор — мастер филигранного владения длинным мечом.

У меня тоже был такой меч, но, как бы я ни тренировался, ни отрабатывал финты и развивал выносливость и растяжку, как бы ни совершенствовал военно‑прикладные приёмы рукопашного боя, Никифор неизменно фехтовал лучше.

Вот он как‑то взял мой меч и принялся приноравливаться. А потом стал повторять некоторые из моих движений, с выпадами, уходами, с колющими и режущими ударами. И сейчас, по истечении почти трёх месяцев каждодневных тренировок, Никифор стал владеть подобным оружием лучше меня.

Но и у меня есть определённое преимущество: в бою я могу ударить ногой, рукой, головой — чем угодно и так неожиданно, что любой, кто выйдет против меня, будет неприятно удивлён. Ну и щитом я научился работать неплохо. А если выходить и без щита, в хороших бронях, то использую кинжал, в этом я точно лучше.

— Так что, Кий, — произнёс я твёрдо, — либо мы пойдём на Суд Божий, либо ты… или вы все займётесь делом и будете готовить воинов к осаде.

Ну так уж получается, что я всё‑таки не умею оставаться простым статистом и играть в демократию. Многие считают, что демократические порядки неэффективны, по крайней мере, в тех условиях, в которых я сейчас стараюсь создать своё государство.

Ведь крайне важно, чтобы решения принимались как можно быстрее. А при демократическом способе их утверждения процесс затягивается. Может выйти так, что решение уже не будет актуальным к тому моменту, когда завершится согласование со всеми главами родов.

— Суникас, — обратился я к гунну. — А ты что считаешь? Прав ли я в том, что ударить конной лавиной по замешкавшимся аварам будет самым верным решением?

Предводитель отряда гуннов, пришедший ко мне на усиление, а может, и на постоянное место жительства, думал так же, как и я. Он уже успел опробовать на себе и своей ближней сотни тот самый таранный удар в пике, на который сейчас способны тысяча тяжёлых славянских конных воинов.

Суникас проиграл внутриполитическую борьбу в своём племени, по сути, его изгнали. И он пришёл ко мне, ведь я его приглашал. А больше идти ему было и некуда. Империя?

Оказалось, империи такие изгои не нужны. Один из предводителей гуннов интересовал римлян лишь с той точки зрения, чтобы с его помощью обуздать других гуннов. А если у Суникаса на данный момент всего лишь отряд в полтысячи гуннов, то это, конечно, немало, но не решает всех проблем с потомками великого Аттилы.

Более того, я уверен: Феодора сейчас кусает свои прекрасные локти, понимая, что Суникас, несмотря на свою строптивость, всё же был определённым сдерживающим фактором для гуннов. Теперь этот народ ведет себя заметно агрессивнее.

Военный Совет, который мог бы длиться ещё не один час, достаточно быстро сошёл на нет. Так вышло, и я в этом почти что не виноват. Ну, может, слегка угрожал… совсем немного. Может, подкупил некоторых глав родов антов, но недорого. Может, привёл с собой такое воинство, что мы и сами могли бы идти брать приступом…

Нет, конечно же, все мои решения были приняты единогласно. Ну да!

А еще, буквально недавно ушел Анастас с воинами. Этот грек часто затягивал совещания, выясняя, что да как. Очень рьяно, нужно сказать выяснял. И я смог узнать, о чем это он разговаривает. Даная родила и стала теперь… нет, женщина не вернулась к своей профессии. Но она заведовала женщинами-нашими докторами. И втерлась в доверие к греку. Тот не знал, что женщина умеет слушать и языки понимает.

Так что… Сбежали ромеи. Этот факт, кстати меня тоже озадачил. Кто-то же предупредил их, что я готовил арест римлян. Предала империя. Поняла, что меня нужно уничтожать, ставку сделали они на аваров. Так что… Следующая наша цель — Константинополь.

Авары подвели огромное войско к Киеву. А ведь мы предполагали, что будем отбиваться лишь от небольших отрядов, которые придут собирать дань.

Однако, несмотря на все панические слухи о том, что кочевники могут привести аж тридцать пять тысяч воинов, на деле оказалось не так. И всё же нас не восприняли всерьёз, посчитав, что моя победа над болгарами, которая, по сути, вынудила этот кочевой народ примкнуть к моему союзу, была случайной. Или же болгары оказались настолько слабы, что проиграли «в пух и прах» даже нам, «лапотникам».

Как же я люблю эту самонадеянность врагов! И ведь они привели с собой тоже немалое войско — пятнадцать тысяч. С таким отрядом можно даже пощипать приграничные области Восточной Римской империи.

Вряд ли, конечно, можно рассчитывать на то, что удастся взять Константинополь. Чума, которая в ближайшее время выкосит больше половины населения Восточной Римской империи, ещё не набрала полную силу. И населения в империи пока предостаточно. Да и тот голод, что должен начаться из-за неурожаев через четыре года, ещё не наступил. Пусть в империи и не хватало продовольствия, но ситуация складывалась не столь уж и печально.

— Зачем ты здесь, князь склавинов? — неожиданно для меня аварский каган начал разговор с признания моего титула.

Подобные обращения ко мне, как к князю, означали многое. По сути, каган признавал мою власть над моим народом. И даже больше: если бы подобные слова прозвучали хотя бы полгода назад, я бы сейчас всерьёз задумался, а стоит ли ввязываться? Может, пусть анты с аварами разбираются сами? А я пока буду укреплять своё государство, раз такие мощные соседи признают мою власть над моим народом…

Но не сейчас. Не тогда, когда я уверен в своей победе. Не когда есть громкий козырь в моих руках, использование которого в первый раз точно перевернет многое и даст быструю победу.

— Я здесь потому, что верен своему слову, — отвечал я. — Или ты не слышал о том, что анты вошли в союз со склавинами? И я буду защищать своих союзников.

Переводчиков с аварского у нас хватало. Конечно же, к этой войне мы готовились, в том числе и выискивая людей, которые могли бы переводить с этого тюркского языка.

— Сколько вас? Четыре тысячи? Может, пять тысяч? Я привёл с собой семнадцать тысяч воинов! Это лучшие из тех, кого только можно найти в степи! — начал бахвалиться каган.

Меня предупреждали, в том числе Анастас, когда он еще вроде бы как был лояльным, что любые переговоры с кочевыми народами будут строиться по принципу «кто сам себя не похвалит, тот не выиграет». Но я расхваливать себя не стану. Зачем? Пусть думает, что мы слабые, подставиться и тогда… Разгром аваров будет еще более внушительным.

— Так придите же и возьмите нас! — воскликнул я, после чего начал истерично смеяться.

Сами по себе эти переговоры были ни к чему — лишь дань традициям местной дипломатии. Поэтому я старался быстрее их закончить. Мало того, необходимо было унизить, оскорбить собеседника, но сделать это не откровенно пошло, чтобы подобное оскорбление не расценили однозначно как военную уловку.

А вот так, чтобы я просто смеялся ему в лицо, да ещё и старался делать это от души — вот это было действительным оскорблением для кагана.

— Я приду и возьму и тебя, и твоих людей, и ваших женщин! А потом я приду к твоим склавинам и возьму их! И твоя жена будет стонать подо мной! — выкрикнул каган в ответ

— Моя жена привыкла быть с достойным мужчиной, а не с тем, кто засматривается на зад кобылы! — бросил я кагану в лицо, и сам был изрядно расстроен и озлоблен.

Внутри всё кипело от ярости, но перед собой я поставил нерушимую стену. Можно как угодно словесно оскорблять друг друга, сыпать колкостями и ядовитыми намёками, но я не стану первым нападать или совершать хоть какую‑то опрометчивую глупость. Наш план утверждён, и мы будем ему следовать, какие бы эмоции этому ни мешали.

Уверен, теперь правитель великих аваров, который был так оскорблён, причём, вроде бы и не намеренно, а лишь в отместку, не сможет сдержать свои эмоции.

Он рванул с места, как ошпаренный. Стал истошно кричать своим воинами. Причем, вел себя так, как на мой взгляд не может правитель.

— Истеричка, — бросил я на русском языке, разворачивая своего коня.

Уже через три часа земля начала содрогаться от поступи множества аварских коней. Вперёд выдвигались их лучшие воины — видимо, в расчёте на то, что мы выйдем в чистое поле и будем драться возле крепостных стен.

Но нет. Мы приглашали гостей не в поле, а на крепостные стены. И вот здесь пускай попробуют применить всё своё воинское искусство, которое, так или иначе, сводится к ведению конного боя.

Даже в иной реальности, насколько мне известно, авары вошли в союз со славянами лишь для того, чтобы славяне стали пехотой аваров. Ибо самим аварам позорно воевать без коня. Вот в этом сейчас и будет обнаружена их слабость — в неспособности вести осаду без преимущества конницы.

— Шестьсот шагов! — прокричали наблюдатели, когда авары прошли одну из отметок.

Я стоял в надвратной башне рядом с Хоривом, Суникасом и другими военачальниками. Здесь, если уж откровенно, было не протолкнуться, но вокруг меня сохранялось пространство в радиусе полутора метров. Это нужно было, чтобы я мог без помех отдавать нужные приказы и подавать необходимые сигналы флагами.

Пять катапульт, устроенных внутри Киева, уже могли с большой вероятностью закидывать камнями подступивших врагов. Но зачем? Пока незачем показывать свои козыри. Пусть противник гадает, сколько у нас орудий, каковы их возможности, где они расположены.

Славмир с большим удовольствием стал раздавать приказы, причем старше себя ребятам. Все… аварам конец… Конец целой эпохи… впереди эра пороха. И пока я тут главный!

Опер Бешеный, убитый в 95 м, оказался школьником в нашем времени и обнаружил, что некоторые бандиты из девяностых процветают до сих пор.

У него есть свой кодекс, а справедливость для него всегда была выше закона. И если закон слеп, он сам наведёт порядок. От школьника-второгодника мало кто ждёт удара. И это большая ошибка.

Оторваться невозможно. На первые тома большая скидка

Глава 23

Неумолимо, большим числом, враг приближался. Казалось, что их атака может увенчаться успехом. Ну очень много было аваров и их союзников.

Триста шагов оставалось. Это ещё очень дальнее расстояние для вражеских лучников. Тем более, когда нужно не просто навесом закинуть стрелу по находящимся на земле воинам противника, но ещё и вверх — попасть на стену, высота которой составляла десять метров. Так что мы могли бить врага, он нас — нет.

Сто пятьдесят метров. Вот с такого расстояния можно работать. И враг умудрился под плотным нашим обстрелом подойти к этой отметке. Словно бы степные воины не замечали, что многие их соплеменники падают сраженными, что вот-вот и земля будет устлана человеческими телами.

Тут же авары начали делать то, чего мы от них и ожидали. Они стали устраивать «карусель»: несколько кругов воинов начали скакать по кругу, по очереди выбрасывая стрелы в сторону нашей крепости. Получался такой вот средневековый «пулемет».

Между тем частью вражеские стрелы были горящими. Наверное, авары всерьез планировали, чтобы деревянная крепость сперва прогорела. Однако в этом они ошиблись. Часть крепости была земляной, а самый её верх — пять метров, возвышающихся над насыпью, — был не только деревянным, но ещё и зацементирован особым раствором, который мы готовили по моему тайному рецепту, на золе. Так что огонь нам особо не должен был вредить, даже если бы горящие стрелы попадали в стены.

— Они так могут и уйти, поняв, что ничего сделать не смогут, — сказал Хорив, нервно сжимая рукоять меча.

— Не уйдут, — ответил я твёрдо. — Так они распишутся в том, что проиграли. Ведь таких крепостей мы можем настроить за несколько лет много. Даже уходя в степь, они не смогут собирать никакую дань. Будут расшибаться о подобные укрепления и получать вылазки по своим кочевьям. Так что, либо они с нами решают вопрос, либо расписываются в собственном бессилии — и теряют союзников.

Однако авары не были столь глупыми. Достаточно быстро они поняли, что их потуги поджечь крепость никак не увенчались успехом. И тогда среди них появились пехотинцы.

Вот это было неожиданным — не менее чем пять тысяч воинов вдруг спешились, подошли отряды других пеших, союзников аваров. Они взяли заранее приготовленные лестницы, фашины, сколоченные мосты, чтобы пробираться черед ров, и пошли на штурм. При этом впереди их должны были поддерживать конные лучники, чтобы подавлять защитников стен плотным обстрелом.

И вот, наконец, линию в сто пятьдесят шагов стали преодолевать первые вражеские конные отряды. Лошади противника вдруг стали вздыбливаться, ржать, отказываясь идти вперёд. Другие так и вовсе стали западать и чуть ли не заваливаться на бок.

— Лучники, бей! — отдал я приказ, и два ярких флага изобразили букву «Л».

Тут же приказ разлетелся по крепостной стене, и не менее, чем пять сотен лучников, которые до этого не участвовали в сражении, отправили свои острые «подарки» в сторону замешкавшихся аваров.

А их кони продолжали нервничать и отказываться идти вперёд. Всё потому, что поле перед крепостью было усеяно «чесноком» — заточенными специальными ловушками для коней. Заостренные со всех сторон, они должны были впиваться в копыта и дальше конь переставал быть боевым. Они были разбросаны по всему фронту, спрятаны в траве, замаскированы под неровности почвы.

Враг стал терпеть первые ощутимые потери. Конница, которая считалась главной силой аваров, оказалась беспомощной перед лицом продуманной обороны. Лошади падали, всадники вываливались из сёдел, кто пытался спешиться, тут же попадали под град стрел. А те множество ямок, которые были нарыты по фронту и замаскированные, уже сломали не один десяток ног лошадей и повредили копыта животных.

А потом… Прорвавшиеся вперед аварские всадники стали скатываться, падать в «волчьи ямы» — замаскированные ямы, на дне которых были заостренные колья. Начался ужас для врагов. Многие, очень многие попались в эту ловушку. И пока первые ряды аваров не заполнили волчьи ямы настолько, что другие могли перейти по телам своих же соплеменников и их лошадей, атака застопорилась. А лучники и арбалетчики со стены не прекращали отрабатывать.

Предводитель аваров не был на передовой, но и не прятался. Стоял, в окружении своих телохранителей в метрах шестистах. Я видел, как на лице кагана, наблюдавшего за штурмом издалека, отразилось недоумение, сменившееся яростью. Видел, или почувствовал, уже не важно. Я был уверен в этой эмоции своего врага.

Он явно не ожидал такого сопротивления. Его воины, привыкшие к быстрым набегам и грабежам, теперь вязли в обороне, словно муха в смоле. Они гибли, а он не мог отдать приказ на отступление. Тут и вопросы чести и самой государственности, которая держится на страхе и силе. Нет силы — нет страха, все развалиться. Не мог этого не понимать аварский каган.

— Ещё бей, быстрее! — кричал я, и флаги снова взметнулись. — Не давать им передышки!

Лучники продолжали стрелять, выбирая цели: командиров, знаменосцев, тех, кто пытался организовать движение к нашим стенам. Пехота аваров, несмотря на численное превосходство, шла вперед, но словно бы топталась на месте, столько выбивали защитники врагов из первых шеренг.

— Они дрогнут, — прошептал Суникас, с восхищением глядя на разворачивающуюся картину. — Ещё немного, и побегут!

— Не побегут, — возразил Хорив. — Они слишком горды. Скорее бросят в бой ещё людей.

Предводитель антов практически повторил мои слова. И, конечно, оказался прав. Спустя несколько минут из аварского стана выдвинулись новые отряды — свежие, отдохнувшие. Они шли не спеша, с явным намерением сломить нашу оборону любой ценой и ускориться в самый нужный момент.

Но ведь далеко не все козыри сыграны. Врага мы знаем, изучали. А вот для аваров наши действия в новинку. Для всех то, что мы делаем, что собираемся сделать — большое откровение.

— Подготовить камнеметы! — приказал я. — И пусть котлы с кипящей смолой держат наготове. Сейчас начнётся настоящая битва.

Ветер доносил до нас крики раненых, ржание умирающих лошадей, лязг оружия. Но над всем этим стоял гул нашей победы. Пока ещё робкий, едва уловимый, но неизбежный.

И чеснок, и волчьи ямы — это не мои собственные изобретения, хотя из знаний истории я предполагал, что они порой играют очень значимую роль. Прекрасно о таком было известно и в этом мире.

Однако наши враги не могли предполагать, что мы будем действовать настолько по-богатому. Железный чеснок — по сути колючка, которая не должна быть сильно малой, но и не может быть большой, чтобы в траве её было не найти, — это работа десятка кузнецов. Это огромное количество металла, которое потребовалось, чтобы мы изготовили не менее чем три тысячи таких мин.

Я даже не могу представить, чтобы в византийской, римской армии использовали такое большое количество чеснока. Это может показаться, как будто серебряные монеты бросать в море с обрыва в желании, чтобы нарастить береговую зону, отвоёвывая её у водного пространства.

Но только в том случае, если нет таких технологий, которые используем мы, если нет усовершенствованных штукоуфенов, выдающих в промышленных объёмах железо. А ещё и в Прикарпатье оказалось, что железные выходы имеются.

Кроме этого, и волчьи ямы казались чем-то особо богатым: ведь нужно заострить огромное количество кольев. А для этого мало что нужно срубить деревья, заострить — ещё нужно вкопать, вырыть глубокую яму, соорудить конструкции, чтобы можно было замаскировать всё это. Получалось, что работа настолько колоссальная, настолько трудоёмкая, что почти невозможная с примитивными орудиями труда и когда лопаты деревянные.

Ну ведь у нас уже были и железные лопаты, да и орудия труда… Точно нельзя сказать, что у нас они примитивные. Тем более, когда много инструментов были привезены из Славгорода для ещё лучшего и быстрого укрепления Киева.

И вот мы видим результат: противник, ещё не получив возможность хотя бы как-то обстреливать наши передовые позиции, уже нёс потери, при которых стоило бы отступить, переосмыслить все свои атакующие действия.

И это бы случилось, если бы в то же время наши враги больше думали, а не чувствовали. Да и люди с востока, может быть, только за исключением монголов, которые действовали, на мой взгляд, в иной реальности, более продуманно и менее эмоционально… Восток — это про эмоции, про душу, про обиду, которую можно смыть только кровью, про героическую смерть, а не позорную — через ложь и бесчестие — победу.

Так что атака будет продолжаться — я в этом уверен.

— Так и нам не достанется врага, — в какой-то момент посетовал Хлавудий.

— Всем враг достанется. Его ещё сильно много. Передайте, чтобы не раньше сроку, — сказал я.

По крайней мере, мне отсюда, с надвратной башни, уже было видно, что некоторые морды болгарских лошадей высовываются из-за леса. Вот если противник увидит их, то поймёт, что для аваров готовится фланговый удар. А нам этого никак не надо. Пускай рвутся пока по фронту, напролом, а вот когда решат, что всё-таки лучше обойти нас, тогда мы и будем действовать фланговыми засадными полками. Их у нас два.

Между тем, некоторые авары, спешившиеся, а также и их немногочисленная союзная пехота, стали закидывать фашинами волчьи ямы. Ну а дальше оставались лишь укрепления, выведенные под стены города, где уже и придётся показывать всю нашу славянскую прыть и использовать то, что приготовлено для врага.

Допускать противника на стены никак нельзя. Это уже исключение, которого необходимо избежать. Да и все условия для победы были созданы. Полгода к решающему бою готовились.

— Камнемёты, бей! — выкрикнул я, и тут же стали махать флагами чёрного цвета, подавать сигнал, который был адресован нашей камнемётной артиллерии.

Авары стали переходить через волчьи ямы и тут же ускоряться вперёд. Теперь у них, казалось, что нет никаких препятствий. Тут чеснока не было, не было и отдельных ям для коней. Казалось, что лишь только поле впереди, чуть больше ста метров до наших укреплений. Но это было не так: небольшие канавки всё-таки тут были прокопаны, а также тут же и установлены подарки для наших гостей. Но пока они — не их время.

Камни со свистом пролетали у нас над головами, многие бойцы пригибались, всматриваясь в небо. Да, была опасность того, что катапульты сработают нештатно, и тогда камни полетят не на прогнозируемое расстояние, а могут ударить и по стенам нашего же города. Такое случалось, когда тестировали катапульты, но проблемы устранялись.

И ещё раз поражаюсь, откуда у славян могли возникнуть такие люди — инженеры, которые тут назывались мудрами. Читал, ведь ещё Прокопий Кесарийский упоминал их в своих сочинениях. Но как-то не верилось. Всё-таки казалось, что славяне очень дремучие и не способны изготавливать сложные механизмы. Оказалось, что нечего недооценивать народ и его мудрость. Стыдно, ну да я исправляюсь.

Так что достаточно было того, чтобы я объяснил, как должны работать катапульты, чтобы начертил на бумаге схемы, и вместе мы продумали те составляющие детали, которые нужно было сделать из дерева или из металла. И теперь в Киеве располагалось сразу двенадцать больших требушетов, а на стенах города ещё было тринадцать небольших катапульт, три десятка скорпионов римского образца, десяток механизмов, которые когда-то были изобретены корейцами — не ракеты, но порохом ускоряемые летели во врага сразу множество стрел.

Авары, толпой бросившиеся вперёд, в предвкушении уже честной драки, не сразу заметили опасность, исходящую с неба. Казалось, что небосвод обрушился на них. Камни убивали людей, падали на землю, содрагая её, заставляя людей падать. И тогда другие, толпа, следующая позади, топтала упавших своих соплеменников — только бы вперёд, только бы поквитаться с нами.

Удар требушетов казался сокрушающим: почти четыре сотни небольших булыжников взяли свою кровавую жатву. Однако враг пёр вперёд, вопреки здравому смыслу, как будто бы в отчаянии, что нет иного выхода, как только умереть впереди. Неорганизованно, толпой, подгоняемой сзади командирами, находящимися на конях и старающимися лавировать между пешими аварами и их союзниками, враг приближался. И вот он момент истины…

И тут же рядом со мной стал сигнализировать нашему главному артиллеристу один из сигнальщиков.

Красный флажок на позиции артиллеристов демонстрировал, что Славмир готов.

— Давай, парнишка, от тебя сейчас многое зависит, — пробормотал я себе под нос.

Пушки… Их не было: не получилось у нас из чугуна сделать что-то такое, что можно было бы использовать как артиллерию, при этом думал, чтобы такое оружие не досталось врагу. Поэтому, по сути, у нас не пушки, а тюфяки — конструкция, которая обмотана несколькими слоями кожи, стянута множеством железных колец. И переносить было возможно и уничтожить, спалить, быстро.

Мы пробовали: подобная конструкция выдерживает не менее трёх выстрелов. А больше, как мне кажется, и не нужно: пороха у нас больше и нет.

Две селитряные ямы, которые были заложены мной сразу же по прибытии на славянские земли, дали селитру. Но её вряд ли может хватить больше чем на три орудия. Другие же селитряники, которые сейчас заложены повсеместно, на поселениях всех или почти всех родов, которые входят в мой Союз, дадут селитру не раньше чем к июню.

Ну а что касается серы… Удивительно, что сера, которая символизируется с Гиеной Огненной, вполне продаваема в Константинополе и других крупных византийских городах. Ромеи уже имеют свои форпосты в Сицилии, в тех регионах, где в Европе наибольшие залежи серы. Оттуда и привозят товар, который вдруг стал пользоваться спросом, как только мы начали закупать серу в немалых количествах. Даже на зеркала было дело меняли.

С криком, умудряясь извергать ещё какие-то угрозы, наши враги приближались к первым земляным укреплениям.

— Лучникам готовиться поддержать пешцев! — выкрикнул я, но стрелки и без того работали, создавая словно бы завесу из стрел перед нашими врагами, попадая и в из скопления.

Оставалось сто, может чуть больше до наших укреплений. Я сжал костяшки пальцев, чувствуя, что непостриженные ногти впились в ладонь и начинает сочиться кровь. Выстрелы уже должны были прозвучать: без них удержать первую линию обороны было бы катастрофически сложно, если вовсе возможно.

И вот, когда я уже намеревался отдать приказ лучникам стрелять на упреждение, чтобы хоть как-то замедлить бег наших врагов, чтобы они видели, что со стен долетают до них стрелы, прозвучало…

— Бабах-бах! — первую линию обороны заволокло белым дымом от сгоревшего пороха.

Картечь, склеенная воском по пятьдесят стальных шариков в каждом заряде, устремилась во врага.

Мне не было видно Славмира и первых в истории человечества артиллеристов — они были в дыму. Но я видел результаты их работы.

Стальные шарики прошивали не одно тело: два или три человека падали, сражённые невиданным оружием. Не спаслись даже те, кто был облачён в кольчуги. С такого расстояния тюфяки ударили мощно.

А ещё — и психологический эффект. Те враги, что были преисполнены желанием ворваться на наши укрепления, теряли уверенность, что им это точно нужно. Кто-то попадал на землю; иные стали на колени и смотрели в небо, ожидая, что сейчас божество вновь ударит громом, вмешиваясь в разборки людей.

Другие же, которые продолжали бежать, спотыкались о своих суеверных соплеменников, падали. И вот во весь этот хаос полетели арбалетные болты и стрелы. Много арбалетных болтов и стрел.

Облако сгоревшего пороха уносило прочь. Я уже видел, что Славмир командует своими молодыми артиллеристами, чтобы те быстрее заряжали новым зарядом.

И у них было на это время. Так как враг опешил, первые ряды аваров были сметены не только стальными шариками, но теперь уже и стрелами.

Тут же в эту толпу, в этот хаос устремились камни, спущенные перезаряженными требушетами. Было видно, что в почти версте от хаоса, где были организованные аварские конные сотни, также началась суета. Наверняка командиры ждали ответа: что вообще происходит? Стоит ли нападать на этих антов и славян, которые договорились с богами, что эти боги даруют им гром?

— Суникас, твой выход! — сказал я, обращаясь к гунну. — И да помогут тебе боги, ибо ты сейчас более опасно будешь воевать.

Гунн кивнул мне. У нас были с ним договорённости. И не только лишь ради того, что он вдруг со мной подружился, этот человек был рядом. Я пообещал ему сделать всё, что только будет от меня зависеть, чтобы именно Суникас перехватил управление гуннскими племенами. Да, за это он должен был войти в союз со мной и признать моё старшинство. Но Суникас был готов сделать это. Но именно сейчас он должен сделать то, что заставит меня сдержать данное слово.

Гунны готовы выходить, у западных ворот уже всадники сдерживали своих коней, рвущихся в бой. Союзники прекрасно знали, где находится тот коридор, по которому с левого фланга можно будет выйти из крепости и зайти в бок нашим противникам.

В это же время я немного выжидал, пытаясь всё-таки поймать тот самый момент, когда нужно было с другого фланга ударить ещё и болгарам. Авары всё равно ещё находились в численном превосходстве, поэтому конные удары должны будут деморализовать нашего противника, чтобы большинство побежало от меньшинства.

Между тем аварские командиры с плетьми в руках подымали воинов, которые не хотели идти в атаку, полностью порабощённые собственным суеверием. И это получалось сделать, так что атака начинала оживать.

И уже скоро, несмотря на непрекращающиеся обстрелы нашим дистанционным оружием, несмотря на то, что требушеты вновь перезарядились и опять ударили по скоплению противника, авары пошли вперёд.

— Бабах-бах! — прозвучали новые выстрелы из тюфяков.

Уже такого эффекта, когда враг опешил, не случилось, но не менее сотни сотен аваров прекратили своё существование, ещё было множество раненых. И это сбило очередную волну наката аварской пехоты.

Но они шли… Уже словно бы заворожённые, одурманенные, шли вперёд, уже не считаясь с потерями. Сильный духом враг. Но наши технологии и тактическое превосходство должно сломить эту волю к победе у неприятеля.

Авары приблизились настолько, что из-за земляных укреплений в них уже полетели славянские дротики. Склавины были непревзойдёнными мастерами использования этого оружия.

Ещё несколько рядов аварских воинов выкосило славянскими сулицами.

— Лучники на стене, не спать! — кричал я, но и так со стены летели стрелы, выбивая аваров.

Они несли ужасные потери. Я уже понимал, что если прямо сейчас удалось бы избежать боя, нам куда-нибудь отойти, то аварский каганат нескоро стал бы прежним, потеряв не только огромное количество своих воинов, но и уверенность у других народов, что авары непобедимы.

Рукопашный бой непременно завязался на первой линии обороны.

— Хлавудий, Нечай! Ваш выход. Скиньте аваров! — сказал я.

Уже скоро ворота крепости открылись, и туда, по ранней договорённости, повозками вывозили тюфяки, чтобы те не достались врагу. В воротах случилось столпотворение, когда с одной стороны выходили отряды Хлавудия и Нечая, с другой стороны некоторые из антских воинов, явно струсив, побежали с укреплений.

Авары уже брали верх. Несколько десятков из них даже попробовали на спинах наших артиллеристов ворваться в крепость, но тут же получили в грудь. Словно бы превратились в ежей с большим количеством колючек.

Я не видел многих воинов — мой взгляд почти не отрывался от Хлавудия. Он был большим, приметным, в отличных доспехах: не могла простая стрела или гнутые клинки аваров… Может, только если конный воин на скаку ударит острым копьём — тогда оно может проломить пластины или войти в их сочленение. Но никак иначе.

И великан этим пользовался: он словно бы себя не жалел, предоставлял возможность аварским воинам ударить себя, но крушил их в отместку своим огромным мечом, порой убивая с одного взмаха сразу двоих.

Уже скоро около Хлавудия образовался круг из аваров. Они просто боялись к нему подходить. Но не боялся он. И то и дело врубался в толпу врагов, разметая их по сторонам и разя своим мечом.

Численное превосходство было на стороне врага, но вот доспехи были лучше у нас, оружие тоже. Со стен не прекращали посылать навесом, отсекая подкрепление для аваров, которые пробились практически к стенам города.

И в этот момент с криком «гак!» с левого фланга на врага обрушились гунны. Болгары задерживались, но и они были рядом.

Авары, конные, призванные стоять заградительным отрядом и понукать соплеменников и союзников идти вперед, были застигнуты врасплох. Да, их больше. Но они сейчас — мишени, а бьют по ним те, кто набрал разгон, кто выставил вперёд копьё, на динамике движения, уничтожая и прошивая построение воинов наших врагов.

Не сразу, но уже скоро, зажжённые стрелы устремились в толпу наседающих аваров. Многие не срабатывали, впивались в тела врагов. Но часть все же упала на землю и рядом с канавками. А в них…

Горючая смесь вспыхнула и пошла цепная реакция. В самой гуще толпы врагов вдруг стало так жарко, что речь и не о том, чтобы согреться прохладным днем, а вопрос стоял о мучительной смерти в огне. Паника обуяла врага. Даже аварское мужество имело свои границы. Мало кто теперь думал о том, чтобы идти в атаку, многие хотели бежать прочь. Но столпотворение перебрасывало огонь с одного горящего врага к другому.

Я зажмурился. Яркий огонь резал глаза, а тошнотворный запах горящих человеческих тел мог быть приятен только откровенно сошедшему с ума человеку.

И они дрогнули. Они побежали. И пехота, лишь некоторые из них, кому посчастливилось вырваться из западни, и конные. И я уже было дело хотел праздновать победу, как…

— Ромейские катафрактарии… — прошипел я, когда из небольшого пролеска показались такие знакомые мне силуэты византийских воинов.

— Готовить моих конных! — выкрикнул я. — Крылатых!

Болгары и гунны уже гнали аваров, стреляя им вслед и рубя саблями, в то время как четыре сотни римских катафрактариев набирали скорость, чтобы ударить моим союзникам во фланг.

Я уже бежал вниз: тут формировался мой личный отряд, мои буккеларии, мои крылатые гусары.

Сам я был посредственным всадником, хотя уже очень неплохо держался в седле. Но и не мне быть впереди этого конного отряда, возглавлять который должен Пирогост. Потому, по построению, которое должно быть, я находился внутри клина.

И это было рациональным. С одной стороны, я не трусил — я шёл в бой. Но если моих личных навыков и умений не хватает, чтобы вести такой мощный, может быть самый мощный в этом мире конный отряд, то пусть это делают те, кто умеет.

Римляне ударили по болгарам, сметая их и прошивая насквозь ту толпу, в которую превратились наши союзники, преследуя аваров. Римляне действовали слаженно. Они отскакали на метров триста, стали разворачиваться для нового удара.

Болгары и присоединяющиеся к этому веселью гунны стали обстреливать римлян из своих стрел. Это мало помогало, но, может, с десяток воинов получили в открытые, незащищённые доспехом места острую болгарскую или гуннскую стрелу.

А потом римляне вновь ударили, рассеивая болгар и гуннов. Но теперь наши союзники были чуть более подготовлены к подобным действиям, поэтому порскнули в стороны, частью пропуская римлян между своими рядами, а частью и встречая их длинными копьями.

Болгарам получилось треть римского отряда увлечь в схватку. И теперь численное превосходство болгар играло им на руку. Ромеи начали терять своих воинов. Но всё же большей части римлянам удалось выйти из боя. Теперь они готовились обрушиться вновь на болгар, чтобы выручить своих соплеменников, одновременно нанеся нашим союзникам очередной урон.

Но я уже выходил из крепости со своими тремя сотнями лучших воинов.

Тут же, как только мы встали по правую руку, где был коридор для безопасного прохода конных отрядов, Пирогост скомандовал «вперёд», и мы все ринулись, увлекая коней, нахлёстывая их — быстрее, быстрее…

Выйдя на оперативный простор, когда оставалось метров триста до первых болгар, которые увязли в сражении с римлянами, мой отряд построился клином.

А потом мы ударили… Длинные пики, полые внутри, чтобы можно было их держать, были четырёхметровыми — что сразу же давало нам преимущество. Ток, в который вдевалось копьё, чтобы его было легче держать в руках, также увеличивал преимущество. А ещё — наши крылья.

И пусть римляне не такие суеверные, как другие окружающие их народы, но увидеть несущихся воинственных ангелов многим будет некомфортно.

Мы прошили насквозь уже идущих в атаку на болгар римлян. Тут же, к в бой вступили, ранее ушедшие подальше, гунны — началось избиение остатков римского отряда. Я вычленил его командира, направился к нему; тут же возле меня оказались двое моих телохранителей. Но я хотел сам сразить этого предателя.

Я не сразу понял, что это будет Анастас: вот почему он полтора месяца назад так спешно уехал? Вот почему увёз с собой почти всех римлян, оставляя тут только лишь пару десятков, словно бы отправляя их в заложники? Теперь мне всё было понятно.

Стоя в стременах, вытягиваюсь немного вперёд, направляю своё копьё в грудь противнику.

— Хрясь! — раздаётся хруст: копьё ломается, но наконечник бьёт в грудь Анастаса.

Этот негодяй вышел сражаться в доспехах, которые я ему подарил. И копьё не пробивает брони, но удар был столь мощным, что Анастас, совершив кувырок через себя, падает на землю.

— Взять! — кричу я, показывая рукой на предателя…

В это время авары, опомнившиеся, попробовали нас атаковать, но уже стройные ряды пехоты выходили из крепости. А когда авары поняли, что их скрытое оружие — византийцы, видимо, на которых кочевники уповали как на сокрушающую силу, — повержено, то они вновь побежали.

Уже через час был Военный Совет. Да, Суникас и хан Аспарух погнали свои отряды преследовать аваров. И это было правильно. И я даже отправил своих тяжёлых конных, чтобы они поспособствовали окончательному разгрому аварского войска.

Но вот с другими командирами нужно было разговаривать. Незамедлительно. Уже завтра нам нужно выходить и громить известное, разведанное стойбище аваров. Только так мы должны теперь, когда их войско потерпело поражение, наносить тот самый сокрушающий удар — беспощадный, сжигая и уничтожая всё. Порабощая их детей и женщин.

Жестоко? Но это война. Она не бывает справедливой, честной, гуманной. Это война — это кровь, слёзы, бесчестие одних и попытки быть честными других. Но проигрывает часто тот, кто стремится быть честным, жалеет, останавливается и не добивает врага. А противник неизменно бьет в спину.

Скоро я смотрел на ромеев, оставшихся в живых после сражения. Не надолго. Вряд ли кто протянет больше двенадцати часов сидячи на колу. Аваров, плененных под стенами Киева, отправляли в рабство, тем более, что временное, а вот ромеев за предательство — на кол.

Что же до аваров… Вот «ославянятся», примут наших богов, обычаи, женятся. Вот тогда могут и перестать быть рабами. Кто владеет словом, кто славянин — тот рабом быть не может!

— Вперед! — приказал я и большое по нынешним временам войско двинулось вперед.

Теперь авары — добыча, теперь они почувствуют то, что недавно ощущали анты. Каково быть порабощенными.

Впереди у нас образование — школа уже открыта; у нас экономика — готовится караван в Персию-Парфию с дорогостоящим товаром; объединение всех славян и не только, под стягами Славии — вот цель. Стягом у нас — солнце. А что до империи? Придет и ее черед.

Глава 24

Шестнадцать лет развития. Этого срока, учитывая ресурсы, добытые в победоносной войне с аварами, хватило не просто на то, чтобы создать собственное государство, но и бросить дерзкий вызов самой Византии.

В Константинополе понимали, что у них взрастает соперник. И нас бы смели, вероятно, если бы империя направила все ресурсы на нас, а не на сложный процесс восстановления Римской империи вместе с западной части былой великой державы.

Но… Византия встретилась с такими проблемами, что и речи не могло идти о войне с нами. Тем более, что долгое время императора и его красавицу императрицу заботил вопрос войны с варварскими государствами, восстанавливая власть Рима. Победили они вандалов, нанесли поражение Лангобардам, даже гуннам неожиданно ударили и заставили на время этот народ платить дань. С Персами договорились даже ромеи.

Сильная держава была у Юстиниана. Пока не убили императора. Впрочем, и сейчас с полководцем Велизарием, своим любовником, Феодора сильна.

А теперь я сам пришел к ним, прознав, что Феодора со своим сыном-императором, нацелилась на славянские земли. Впрочем, нужно же им отомстить нам за то, что Крым был завоеван нами еще десять лет тому назад.

Я попробовал окинуть взглядом своё войско. Нет, это было определенно не возможно. Очень много привел я с собой воинов, да еще и при пятидесяти орудиях, с пехотой, частою вооруженных ружьями.

А вот посмотреть на своих наследников мог. Слева и справа от меня гордо восседали в сёдлах два моих старших сына. Их седла украшали притороченные к ним перья, которые шелестели на ветру, становящемся всё сильнее. В их глазах читалась решимость — они были достойны своего отца и своего народа.

Оглянулся назад — грозное воинство замерло в ожидании. Я собрал небывалое для наших земель войско: пятьдесят три тысячи воинов стояли у стен Константинополя, готовые к битве. Тут и союзники, те же болгары, гунны… тавры, остатки скифов, ну или тех, кто себя так называл.

И было крайне любопытно узнать, что же сейчас скажет прославленный полководец Велизарий, который вывел против меня всего лишь двенадцать тысяч римских воинов, только с одной тысячей катафрактариев. И то, уверен, он соскрёб эти отряды со всех концов империи.

Чума, обрушившаяся на Восточную Римскую империю, и два года неурожаев сократили её силы едва ли не вдвое. А вот нам, благодаря моей дальновидности, удалось подготовиться к этим бедам заранее. Мы организовали строгий карантин на границе с империей — и чума так и не добралась до наших земель.

Правда, два рода всё-таки подхватили заразу, но мы быстро справились с эпидемией. Немалую роль сыграли и те правила санитарии, которые я внедрял в общество — порой жёсткими, даже суровыми мерами. Подавил в крови бунт, убил уже двоих болгарских ханов, усмирил окончательно аваров, некоторые строптивые славянские племена, венедов прежде всего, привел под свою руку.

И вот теперь княжество Славское по своей численности и организованности встало в один ряд с римлянами и персами. А может, и превзошло их.

Наблюдая за тем, какое войско привёл Велизарий, я был почти уверен: ему с нами не совладать, каким бы гением он ни был.

Когда-то ромеи пытались укрепить аваров, чтобы те разгромили зарождающееся славянское княжество. Тогда я не стал сгоряча обрушивать ещё не столь могущественную собственную армию на Византийскую империю.

Сжимая зубы и кулаки, я торговал с византийцами — ровно до того момента, как чума начала косить их города. И заработал огромное количество денег и ресурсов, которые позволили укрепить и создать мощное славянское государство.

От византийского войска отделился небольшой отряд — всего пять человек. Ровно столько же переговорщиков было и с нашей стороны.

Мои два сына — один уже объявлен наследником, другой, рождённый от моей любимой и единственной Людмилы, который прилюдно, на Славянской Думе, провозгласил себя помощником и верным поданным моему старшему сыну — стояли по правую и левую руку от меня. Позади них — Славмир и Хловудий. Славмир олицетворял мудрость славян, письменность, зарождающуюся литературу и образование, дипломатию. Хловудий же воплощал мощь нашей империи, её несокрушимую силу. Уже старичок, но все еще мощный и прославленный, как непобедимый воин.

Внезапно я заметил женский силуэт среди византийских переговорщиков.

— Неужели сама императрица Феодора пожаловала со своим сынком? — усмехнулся Славмир, этот рыжий весельчак, мудрейший человек на земле (если не считать меня).

Похоже, так оно и было. Три года назад император Юстиниан внезапно скончался — то ли от болезни, то ли от яда. Престол занял его сын, Юстин II. Это было удивительно: в иной реальности у Феодоры и Юстиниана не было детей.

Феодора, не растерявшая своей красоты, выглядела величественно даже в боевых доспехах. Воительница! Моя вторая жена, болгарская принцесса, не уступала ей. Жаль… Людмила, лебедушка моя, преставилась четыре года назад. Я в походе был на Волге… Чем болела, так и не понял. Чуть было не казнил многих, предполагая, что отравили. Но, по всей видимости, все же болезнь.

— Думал, что война — всё-таки мужское дело, — произнёс я. — Удивлён видеть тебя здесь.

— Ты пришёл, чтобы поработить империю? — ответила она. — Ну что ж, я привезла пурпурную мантию для тебя. Будь нашим императором.

— Неожиданное предложение, — растерянно произнёс я.

— Я покорюсь тебе, если ты поможешь возродить величие Римской империи, — вмешался Велизарий, известный любовник императрицы.

— Но мне проще забрать всё, чем оставлять вас за своей спиной, — ответил я твёрдо.

И это было очевидным. Более того, я ведь знал, что в Константинополе уже существует так называемая «русская» партия. И меня там ждут. Русский язык, а литературный славянский я так назвал, стал в империи по популярности третьим языком после греческого и латинского. Многие читают стихи, литературу на нашем языке, пользуются печатными русскими книгами. Даже о богах наших читают. Впрочем и Библию мы издали на новых печатных станках. Немало среди славян теперь христиан, пусть я и не помышляю насильственно насаждать веру и не привлекаю римских епископов.

— И ты убьёшь собственного сына? — спросила Феодора, указывая рукой на юношу, сидевшего на вороном коне по правую руку от неё.

Пауза затягивалась. В голове роились мысли, но я не озвучивал первые пришедшие на ум слова. Обдумывал их правомерность, взвешивал возможности.

— Императором я не буду. Но вместе мы восстановим величие Римской империи. Ибо отныне будут только два Рима: Константинополь и Славгород! А третьему Риму не бывать!

Резко развернув коня, я поскакал к своему многонациональному войску.

«А для этого первый Рим должен быть полностью разрушен», — пронеслось в моей голове.

Мгновение — и я в прошлом. Без Родины, без своего времени, среди чужих интриг. Славян здесь не жалуют и охотно подставляют, а я вдруг оказался на службе у самого Велизария.

Что ж… если у меня отняли прошлое, я построю новое. Вернусь к истокам, к предкам, и покажу, на что способен славянин. Кто там против? Болгары, авары, византийские хитрецы — разберусь со всеми. Если я лишился Родины, то создам её для себя здесь. Ведь я, как оказывается, командир отряда воинов-склавинов. Вот только персидское войско выстраивается для атаки, на острие которой мои воины, гунны обозлились и решили извести меня, жена Велизария плетет свою интригу. Легкого пути нет, но я пройду своей дорогой и проведу по ней своих людей.

Title Info
Genres	sf_history popadancy popadancy
Author	Денис Старый
Title	Славянин 2. Глава рода
Date	2026-02-23 10:06
Language	ru
Document Info
Author	Цокольный этаж
Program used	Elib2Ebook, PureFB2 4.12, FictionBook Editor Release 2.6.7
Date	2026-02-23 10:16
Source URL	https://author.today/work/524521
ID	330F7079-FDD5-4A92-9329-2F1F71F8CE95
Version	1.0
Custom Info
donated	true
status	fulltext
convert-images	true