Второй окоп он копал… оттого, что нужно себя перед боем чем-то занять. Если не найти себе занятие — будешь курить без конца. Ну а ещё на всякий случай, конечно… Мало ли как дело пойдёт. Высадятся ребята на южной оконечности островка, так, чтобы пулемёт из ДЗОТа их не доставал, они же этот остров лучше Саблина знают, осмотрятся и оттуда с юга, через камыш, акацию и бузину, пойдут потихонечку к зданиям, а с болота, с востока, будут крыть весь восточный берег с бортов из пулемётов, а те, что высадились, будут огонь корректировать… или дрон запустят. Ну, для дрона у Акима было кое-что из припасов самих бандитов… дронов он не боялся. А вот если на острове у них «глаза» будут… Тогда окопчик под бузиной, что в тридцати шагах от берега, — укрытие так себе. Из него камер высунуть не получится без перспективы поймать на шлем «двенадцать миллиметров». Ну, во всяком случае, Саблин сам бы так остров брал. А ещё, конечно, у них миномётик имеется. Пусть хоть самый захудалый, хоть в пятьдесят миллиметров, должен быть. Этот Чиёншох, как говорил Панов, бандит удачливый, а значит, денежный, у него всё должно быть, что только может в болоте понадобиться, а лодок у него много, так что один такой ствол и десяток мин к нему он с собой привезти должен… Ох, как неприятно то будет. В блиндаже, да или в ДЗОТе, казака миномёт разве что слегка потревожит… А вот если в окоп залетит… Камеры, моторы, привода, антенны, микрофоны… Всё, что угодно, и в любых сочетаниях. Это если ещё не ранит, не сломает костей и не контузит.
В общем, второй окоп лучше было бы иметь — и для смены позиции, и для смены угла огневого контроля… Да и спокойнее с запасным окопом как-то.
Аким выкопал его метрах в двадцати от мусорки, около северного здания, того, в котором бандиты держали пленных. Расположил его почти на углу так, чтобы видеть и заднюю часть ДЗОТа, и заросли, что тянулись вдоль западного берега. А чтобы к нему не подошли, скрываясь за зданием, там он поставил две мины. Одну ближе к зарослям, другую почти на углу. Вдруг умный какой обойдёт ДЗОТ, пройдёт за домами и из-за угла будет постреливать в сторону его окопа.
Ну вот, теперь он чувствовал себя поспокойнее. Но волнение его не покидало. Прапорщик уложил последнюю лопату грунта на бруствер, прибил его. А тут опять мальчишка выходит из здания. Саблин, утрамбовывая грунт на бруствере, кричит ему:
— Михаил! Не надо здесь ходить!
— Чего? — не сразу понимает мальчишка слова из динамиков.
— Не ходи тут, — Саблин отбивает лопату и перчаткой снимает с неё остатки грунта. — Я же тебе говорил уже, здесь мины везде. Вернись в здание! Там будь.
Но парень не торопится уйти и кричит в ответ:
— А мне второй казак… сказал погулять!
«Что ещё за дурь? Зачем он его выставил на улицу?».
Саблин ничего не понимает, прячет лопатку, вылезает из окопа, забирает ранец и дробовик и идёт к «комендатуре», где теперь собрались все пленные. Судя по всему, и Кульков. Проходя мимо паренька, он интересуется:
— А чего он тебя выгнал-то?
— Не знаю, — отвечает Михаил. И идёт за ним.– Сказал: иди погуляй пять минут.
— Ладно, сейчас разберёмся, — говорит Аким и почему-то начинает злиться на Кулькова. Ему бы в ДЗОТе быть, подготовиться, пойти берег осмотреть как следует, чтобы знать, что там да как, может, пристреляться немного, а он там с мирняком почему-то… Что он там вообще делает?
В общем-то, он мог и догадаться. Вошёл с Михаилом в здание… В одной комнате, в большой, все бывшие пленные за столом собрались, весь стол заставлен разными продуктами, тощий всё ещё ест, остальные просто сидят, один из детей спит прямо тут же, у стола на лавке, наелся уже. А вот Кулькова здесь нет.
«Ну и где он?».
Аким продолжает злиться. Люди глядят на него, все как один, как будто ждут, что он им что-то скажет. Саблин ничего им не говорит, даже забрала не поднял, поворачивается и идёт дальше. В кубрике с кроватями Кулькова тоже нет, только дети не спят, они поднимают головы, взгляды перепуганные: чего? Но он и оттуда уходит, ничего не сказав… Ну куда ещё тут деться можно?
«Мыться, что ли, задумал? Когда нужно готовиться к бою…».
Прапорщик направляется к помывочной, а дверь заперта изнутри, там кто-то есть. Так-то Аким был человеком сдержанным, но тут стучаться не стал, злился на казака, и лишь нажал на дверь без особого усилия. Дверь-то барахло — кривая и негерметичная, дешёвый белый пластик, и задвижка на ней ерундовая, копеечная, вмиг отлетела… И дверь распахнулась…
Сразу ему бросилось в глаза белое пятно женского тела… Полина, со спущенным до колен комбинезоном и задранной едва не до головы рубахой. Она стояла нагнувшись, держась за стену… И смотрела на Акима… нет, не с испугом, а скорее со смущением… А сзади к ней пристроился… конечно, Кульков. Он снял доспех и был в одной эластичной кольчуге. Казак держал женщину за зад и тоже смотрел на командира, и если женщина молчала, то Кульков произнёс с упрёком:
— Атаман, ну…!
Саблин молча закрыл дверь и пошёл из дома на улицу. Прапорщик и вспомнить не мог, когда он так злился в последний раз.
Кульков! Человек, получивший за храбрость очень редкую награду. И вот тебе на… Аким просто не понимал его, оттого и злился… И не понимал по двум причинам: во-первых, надо бы к бою готовиться, а не это всё… А во-вторых… Она же, скорее всего, заражена чесоткой и паразитами… Блохи, лобковые вши, проклятущие микроклещи, которых выводить ещё то дело…
«Голова у дурака есть на плечах?».
А если ещё какая болезнь из этих самых… Как он собирался потом в станицу возвращаться? Пришлось бы в госпиталь обращаться, слухи бы пошли, жена бы узнала…
«Нет, одно слово — дурак!».
Саблин пошёл почему-то в ДЗОТ. А Мишка, всё ещё торчавший на улице, потащился с ним.
— Господин казак, можно я с вами?
Прапорщик думал его прогнать… Уже остановился, обернулся к нему, так они оба замерли, мальчик смотрел на шлем, а Аким видел за грязными стёклами его очков мальчишеские глаза. И… не стал прогонять.
— Здесь мины везде, и там, у двери в ДЗОТ, тоже стоят; иди за мной след в след. Понял?
— Угу, — кивает Мишка, он всё слышит, каждое слово большого человека в грозной броне, мальчик всё понимает.
— Не «угу», а «есть, товарищ прапорщик»! — доносится из динамиков, и приказной тон добавляет серьёзности в их беседу.
— Есть, товарищ прапорщик! — сразу повторяет мальчик.
— Оступишься… шаг не туда — всё! Если не убьёт сразу, то ноги поотрывает, кровью истечёшь за минуту. Я ничего сделать не успею. Понятно тебе?
— Угу,- снова кивает мальчишка.
— Не «угу», а «так точно, товарищ прапорщик».
— Так точно, товарищ прапорщик.
Они идут дальше, Аким через камеру заднего обзора поглядывает на мальчика… Тот старается, делает большие шаги, чтобы, как приказано, идти след в след. Они спускаются к двери ДЗОТа, и Саблин, открывая бронированную дверь, останавливается, показывает:
— Тут мина. По следам иди, на меня. И вон там, на углу, ещё одна.
— Угу, — кивает Мишка. Глаза у него от серьёзности круглые стали. Он понимает, что это всё не шутки. Они заходят в бетонное здание, потолок низкий, прапорщик чуть пригибается, чтобы не задеть его камерами. Начинает оглядываться. Пулемёт накрыт кожухом.
«Ну, хоть с этим у них порядок».
Тут же две упаковки с лентами. Запылённые, видно, давно лежат, упаковка с гранатами. Шесть штук стандартных «единиц». И упаковка десятимиллиметровых патронов для «тэшки». Тут же ящик со всякой мелочью, консервированной водой, пустыми магазинами для «Т-10–20» какими-то проводами. Мишка, как и положено всякому мальчишке, лезет к пулемёту. Пытается разглядеть, что там под кожухом.
Саблин подходит и снимает с пулемёта защиту… В нём опять начинает клокотать злость. Почему? Да потому, что не он должен это делать, а Кульков. Всё проверить и доложить ему. А Николаю… некогда сейчас. Аким уже два окопа выкопал, мины где-то снял, где-то поставил, и вот теперь занимается тем, что проверяет готовность важного участка к бою. Того участка, на который он собирался поставить Николая.
Аккумулятор был заряжен, прицельная панорама пулемёта сразу выдала хорошую картинку. Прапорщик оттягивает затвор, откидывает крышку… Механизм… ну, в его полку пулемётчик за содержание оружия в таком состоянии получил бы выговор, но тут бандиты… В смазке механизма чернота, осела грязь. Не так чтобы много, но не разбирали оружие давно. В общем, если не придираться, он был готов к ведению огня. И вообще, ДЗОТ спланирован был толково. Две узкие и длинные амбразуры, одна выходит на восток, другая на юго-восток. Удобная станина с шарниром позволяла без усилий и быстро перенести пулемёт от одной амбразуры к другой. Он кладёт прозрачную упаковку с лентой рядом с пулемётом и потом накрывает орудие. И снова злится. Пулемёт нужно пристрелять. А делать это необходимо тому, кто будет за ним работать. Но пулемётчик обслуживает сейчас другие «агрегаты». Ему не до пристрелки.
Саблин раздражён; хорошо, что у него имелся надёжный способ успокоиться. Ему надо было найти себе дело. Он берёт коробку со всякой ерундой и набирает оттуда пластиковых магазинов для винтовки, берёт те, что поновей и менее искривленные. Бросает их на верстак у стены. Потом разрывает упаковку с патронами и высыпает туда же… Скидывает перчатки брони и начинает снаряжать магазины.
Мишка, который как будто чувствовал его нехорошее настроение даже через броню и до сих пор не произнёс ни слова, подходит к нему и говорит:
— Можно я вам помогу?
— Умеешь? — интересуется Саблин. И, не дожидаясь ответа, подвигает к нему патроны и один из магазинов.
— Попробую, — отвечает Михаил, берёт магазин и первый патрон… И Саблину понравилось, что парень не стал сразу пытаться уложить патрон на пружину, а сначала посмотрел, как это делает он. Посмотрел, перевернул патрон и положил его правильно. Саблин же укладывает патроны в магазин машинально, как автомат. Ловко, быстро… Раз, раз, раз… И всё, магазин снаряжен. Аким ударяет им о стол и кладёт его в сторону — готово. Миша с интересом смотрит, как он это делает, а потом произносит:
— А вы, господин казак, с дробовиком.
— Я штурмовик, мы работаем с дробовиками, — Аким берёт пустой магазин и вываливает из упаковки ещё патронов на верстак.
— А почему не с винтовками? — спрашивает мальчишка и начинает укладывать очередной патрон.
Саблин достаёт из подсумка один патрон для дробовика. Жакан. Ставит его на стол. Берёт один винтовочный патрон, ставит его рядом:
— Какой сильнее ударит?
— Ну этот, — говорит парень и указывает на жакан. — Он толще.
— Да, толще, пороха в два раза больше, жакан в два раза тяжелее пули, — соглашается Саблин. — Штурмовые работают на короткой дистанции, из-за щита; когда добрался до вражеского окопа, нужно разить врага с одного выстрела. Ударил над щитом в шлем, и чтобы от шлема забрало отлетало, или в ногу ударил, и чтобы все привода на колене или ступне разлетелись… Ну, иной раз выстрелом и щит из руки у врага можно вырвать. Даже если в кирасу бить, и то удар такой силы получается, что вся электроника в броне перегружается… Да и человеку, чтобы в себя прийти, тоже пара секунд требуется… ну, чтобы отдышаться после удара… А пуля… — тут он берёт винтовочный патрон, — она на дистанции хороша, для прицельной работы. Понятно?
— Угу, — кивает Миша.
— Не «угу»! А «так точно, товарищ прапорщик!», — поправляет его Саблин, прячет жакан в подсумок и снова берётся за патроны и магазины.
Миша тоже продолжил снаряжать магазин, а Аким и интересуется:
— Значит, теперь домой поедешь?
— Поеду, — отвечает парень.
— А к кому? Есть кто у тебя?
— Да нет… Родителей давно нет, я у тётки Тамары живу. Раньше в доме нашем жил, один, но там стёкла побили… Жить там нельзя больше… Но Тамара бедная, им с Маринкой, дочкой её, самим огорода не хватает. Да и не родная она мне. Так, приютила. Я туда мыться к ней больше хожу. Я на давилке иной раз живу. При Иване хозяине. Помогаю ему, — рассказывает Михаил.
— Рыбу, значит, давишь?
— Если Иван скажет, то да. Он человек хороший, меня не прогоняет, — продолжает мальчишка. — Говорит, спи тут, если больше негде. Вот я рыбакам и помогаю, рыбу там донести или масло в мотор налить… Или лодку помыть. По-всякому помогаю. Они мне что-нибудь дают. Хоть улиток или ещё что, — он наконец набивает магазин. И так же, как и Аким, перед тем как положить его, стучит коробкой по столу. «Утрамбовывает» патроны.
— А за рыбой тебя не берут? — вся упаковка патронов снаряжена в магазины, Саблин бросает обрывки пластика в коробку, магазины начинает раскладывать в подсумок.
— Не-е… На рыбалку никто не берёт, отец тоже не брал, я тогда ещё маленький был, а когда вырос, так он к тому времени в болоте сгинул.
— Аким! — это уже доносится из наушников. СПВ. Кульков.
«Управился наконец!».
— Приём, — откликается Саблин.
— А ты где?
— В ДЗОТе.
— Иду.
— На углах мины, по следам иди.
— Принял, — заканчивает Николай.
И Саблин тут стал думать о том, что не первый раз уже встречается с подобным. Вот и Кульков как раз тому подтверждение. Человек в бою ведёт себя безупречно, может быть абсолютно хладнокровным, да и грамотным, умелым. Но вот что касается службы, повседневной военной работы, так тут выясняется, что он малость… раздолбай. Да, Аким уже видел таких. За ними глаз да глаз. Такому приказ отдал, так потом обязательно нужно проверить выполнение. И вот этот случай, с этой Полиной. Ну не может вменяемый человек так неразумно себя вести… Ан нет, оказывается, может…
«Раздолбай!»
— Я смотрю, ты там уже окоп отрыл? — замечает Кульков, заходя в ДЗОТ и закрывая бронированную, не сразу поддающуюся дверь. И, оглядевшись, добавляет: — А неплохо они всё здесь устроили…
— Осмотрись тут, — коротко говорит ему Саблин. Прапорщик как раз думает, что этот ДЗОТ и здания на островке строили не бандиты. — Это твой участок.
— Есть осмотреться. Пулемёт рабочий? — Николай снимает кожух. — О, не старый ещё, — он включает панораму и водит стволом пулемёта вдоль амбразуры. — И камера неплохая, — потом откидывает крышку, заглядывает в механизм. И вдруг говорит: — Слушай, Аким, ты не злись на меня… Просто баба приятная больно… У меня давно… никаких таких не было… Я же даже на девок из чайной не смотрю. А тут вдруг сама такая предложила… Говорит, отблагодарить вас хочу. Спасли, мол.
— Вши у неё, — замечает ему Саблин. — У них здесь у всех чесотка. И микроклещи… Ты их руки, лица видел? Тут и медиком быть не нужно; и без соскоба ясно, только по красным пятнам понятно — сто процентов они клещом кожным заражены… Вот запустишь себе клеща под броню… да вместе с чесоткой… Будет тебе тогда благодарность за спасение.
— Да я почему так долго… — объясняет Николай. — Я же мылся потом, и инсектицидом облился… Я, как вернёмся, ещё в лазарет схожу. Проверюсь. Всё в порядке будет.
— Ну, про «всё в порядке», то дело не моё, это ты потом жене своей про это расскажешь, а вот то, что ты всякой хренью занимаешься, пока я окопы копаю… За это, казак, как твой командир, я имею право высказать тебе своё неудовольствие.
— Принял к сведению, товарищ прапорщик, — официально отвечает Кульков. Хотя они сейчас и не в призыве, а в рейде.
А Саблин ещё и добавляет:
— И чтобы к кубрику в лодке близко не подходил. Я не хочу потом чужую лодку от клеща и чесотки из-за тебя дезинфицировать.
— Есть не подходить к кубрику, — отвечает Николай.
— Пошли, — говорит Саблин и берёт винтовку, — покажу, где мины расставил, — когда они вышли, мальчик собирался идти с ними, но Аким говорит ему: — Михаил, в дом иди. Посиди там. Погулял — и будет.
Они обошли остров, Саблин показал Николаю, где стояли мины и где он поставил ещё. И пока обходили, Кульков, понимая, что Аким зол, старался его хоть как-то разговорить:
— Думаешь, этот Глаз приедет свой товар отбивать?
— У него тут куча пленных, не считая замороженных трупов… — отвечает Аким нехотя. — Не знаю, сколько ему за это заплатят… В общем, Бог его знает, — Саблин надеется, что Чиёншох всё-таки заявится отбивать свой «товар».
— Слушай, а кто же ему платит? — продолжает спрашивать Кульков.
— Да откуда мне знать… Переделанные, наверное… — рассуждает Аким. — Дадут ему меди, — тут они подходят к мостушкам, что уходят в болото на несколько метров. И прапорщик говорит: — Я фугас там в воду уложил, — он указывает перчаткой на конкретное место. — Детонатор у меня.
— Может, на вибрацию его поставим? Чтобы во время боя не заморачиваться. Пусть фугас сам работает, — предлагает Кульков.
— Так и сделаю, — отвечает Аким. С ручного детонатора можно было выставить на взрывателе любой режим срабатывания.
— А этот Глаз, он, прежде чем на островок этот заявиться… — продолжает тогда Николай, — он, наверное, дрон кинет, посмотреть что тут да как.
— Я бы так и сделал, — они теперь идут вдоль западного берега островка, тут за зарослями бузины — сплошной кустарник, колючая стена. Здесь бандитам высадиться будет сложно. Конечно, сегодня Аким и Николай вышли на сушу почти в таком же месте, почти через такие же кусты. Но на их стороне был эффект неожиданности… Но казаков, ожидающих атаку, врасплох застать не получится. Моторы они услышат, сразу поймут, откуда пойдёт накат. А тех, кто вылезет из воды и полезет через кусты, один прижмёт к земле огнём, второй закидает гранатами. Дело для пластунов обычное. А может быть, с такой задачей и один управится.
— Вот тут и тут… — Саблин указывает те мины, что поставил за домом. — Вроде все показал.
— Значит, ждём дрон, — подытоживает Кульков. — Может, я тогда ракетницу возьму.
— Бери, — соглашается Аким. — Только сразу дрон валить не нужно, пусть он нас увидит, пусть поймёт, что нас тут мало. Они, конечно, и через камеры это видели… Но пусть будут уверены… А то, если будут сомневаться, ещё плюнут да повернут обратно. А нам нужно, чтобы они сюда высадились.
— Есть не валить его сразу, — говорит Кульков.
А Акима тут и осеняет, и он останавливается.
— Вот чёрт!
— Чего? — Кульков остановился тоже.
— Дрон прилетит и рассмотрит, что лодки нашей у мостков нет, — поясняет Саблин. — Поймёт Глаз, что мы её в засаде где-то поставили. Начнут вокруг острова рыскать — осматриваться, и Дениса могут найти, и лейтенанта… Поймут, что засаду мы им устроили, и уйдут.
— Обязательно уйдут. Шкура, она подороже всякого товара будет, — соглашается Николай. — И что делать будем?
— Надо Мирона с Денисом звать, — решает Саблин. — Пусть до тех пор, пока дрон не прилетит, лодку у мостушек поставят. Чтобы Глаз её видел и не волновался.
Кульков с ним полностью согласен. И Аким включает рацию; хоть и не хочется ему, да придётся выходить в эфир.
Бам-бам-бамм…. Звук тяжёлый, мощный. Это Кульков наконец решил проверить пулемёт. Бам-бамм… Бам-бамм…
И тут же слышатся моторы, это Денис подводит лодку к острову. Поставил он её у самого конца мостушки, чтобы рядом с фугасом винтами лишний раз не «вибрировать». Детонатор отключён, но всё равно. А Денис и Мирон и тому были рады. Хоть по суше пройтись, поесть консервированных фруктов. Благо их тут у бандитов — ящики. Но прежде чем они вошли в помещение, Кульков их предупредил:
— Вы поаккуратнее там с людьми, вши у них, чесотка… И грибок ещё у одного.
«Молодец… Бдительный», — замечает про себя Аким.
Ну, казаки отдохнули, но радиста Аким вскорости вернул на лодку. Пусть у станции сидит, импульсы электромагнитные ищет. А вот Денис попросил разрешения помыться. Душ же имеется, воды навалом.
«Как они только не боятся? — удивлялся Саблин. — Там чесоточные мылись только что. Клещи, вши…».
Сам Аким привык к домашней чистоте, Настя у него была на этот счёт очень серьёзна, да и на фронте помывочные содержались всегда в порядке. Так что…
— Нет, не надо, Денис… Ну его, этот душ, от греха подальше…
Они уже давно проголодались. Набрали себе с Денисом еды на складе у бандитов. Персиков рубленых пару полулитровых банок, большую банку свиной тушёнки, галеты, две упаковки паштета, и даже упаковку офицерского напитка из цитрусов с большим содержанием витаминов.
Брони не снимали, перчатки и шлемы скинули. Сели за маленький столик есть, в отдельную от людей комнатушку. Саблин на том настоял, а Полина вроде как помогала им, помогала. А Денис, вроде спокойный к женщинам, на Полину внимание обратил, и когда она вышла, замечает:
— Приятная женщина.
«Ещё один, что ли?». Аким только и смог ему сказать:
— Вши у неё и чесотка… Кажется.
— Да я так просто… — говорит Денис и открывает упаковку с паштетом. И, заглянув в неё, продолжает чуть разочарованно. — С лапами, что ли…?
Саблин на это качает головой:
— Привереда, однако… Денис… а ты давно в офицерских столовых стал питаться?
— Да я так… — Калмыков смеётся и намазывает паштет на галету толстым слоем.
Ну, паштет, конечно, не самый изысканный, но вся остальная еда отличная. Аким голоден, он бы и кашу поел кукурузную или гороховую с удовольствием, а тут вон какие разносолы. У них в лодке тоже еда хорошая, но свою нужно поберечь, если есть трофейная. Вот только всё доесть они не успели. Пришёл Кульков, в руках у него ракетница… Саблин, как увидел его с этим оружием, сразу насторожился:
— Чего, Николай?
— Мирон импульс слабый засёк…
И тут Аким вздыхает:
— Дрон?
— Высота тысяча двести метров, — докладывает Кульков, — восемь шестьсот юго-восток, к нам идёт.
Саблин знает, что Фарафонов дрон запускать не станет, не будет лейтенант себя демаскировать. А значит, то дрон бандитский.
«Гора с плеч».
Аким чувствует облегчение. Всё то время, что он провёл на островке, не давало ему покоя сомнение: а вдруг Чиёншох не придёт? Вдруг плюнет, скажет себе: других наловим. Но вот появился дрон… Значит, жадность у бандита перевесила осторожность.
«Пришёл всё-таки! — но теперь прапорщик стал волноваться о другом. — Только вот не ушёл бы!».
Денис быстро закинул кусок тушёнки в рот, запил его напитком, хотел было вставать уже, но Аким положил ладонь ему на плечо и говорит на удивление спокойно:
— Не спеши, Денис. Доедай, — и потом Кулькову: — Пусть Мирон его ведёт, пусть поближе подойдёт, и лодку, и нас рассмотрит. Мы сейчас доедим и выйдем. Надо, чтобы Глаз понял, что лодка тут одна и нас всего четверо; как близко подойдёт, как всё увидит, так и сбивать его будем. А пока ты, Николай, ракетницу убери. Не пугай их, а то вдруг разглядят.
— Есть не пугать их, — говорит Кульков и уходит.
Они с Денисом доедают, начинают крепить перчатки, Денис уже шлем подключает к кирасе, и тут в их комнатушку заглядывает Полина. Зашла, вроде со стола начала прибирать, убирает пустые банки, и вдруг говорит, между делом как бы:
— Господин офицер, а что там? Глаз, что ли, едет сюда?
— Откуда такая у вас информация? — интересуется Саблин, он уже закрепил перчатки и взял в руки шлем.
— Да Николай что-то ходит туда-сюда, и оружие у него в руках другое… Не винтовка. Вот мы и думаем, — объясняет женщина.
— Наблюдательные вы, — замечает ей Аким.
— Ну так что, едет к нам Глаз? — не отстаёт Полина.
— Будем надеяться, — говорит Саблин и надевает шлем. Подключает его к питанию.
— А вас, что, всего четверо? — видно, что женщина волнуется и… кажется, сомневается в казаках.
— Думаешь, мало, что ли? — смеётся Калмыков.
Женщина смотрит на него с удивлением, она не понимает, как этот человек может смеяться сейчас, когда сюда едут такие опасные люди. И она говорит тогда:
— У Глаза людей много.
— Сколько? — сразу интересуется Аким.
— Человек пятнадцать, — сообщает Полина едва не с придыханием, мол, это не шутка.
«Ерунда… Лейтенант говорил, что больше он может собрать. Ничего она не знает про него, придумывает».
— Ну-у, это ещё не много, — с некоторым разочарованием тянет Денис.
— Вы имейте в виду… — предупреждает женщина. — У них тоже ружья разные и бронекостюмы, как у вас.
— Вот и хорошо, — вдруг радуется Калмыков. — Больше нам всякого ценного достанется.
А Полина делает круглые глаза и говорит с удивлением:
— Ох и лихие вы люди, ох и лихие.
Калмыков улыбается от удовольствия… Видно, не так часто его хвалят. А вот Саблину кажется, что восхищение Полины чуть показное, просто перед ними хитрая бабёнка, которая хочет подольстится к казакам.
Когда они выходили на улицу, уже перед тем, как закрыть забрало, Денис и говорит:
— Очень приятная всё-таки женщина. Да, Аким?
Саблин ничего ему на это не говорит. Он что-то злится и на Дениса, и на Полину.
«Вот дурак… Слепой, что ли? Несерьёзные всё-таки люди. Бой на носу, а они бабой хитрой восхищаются!».
Саблин, выйдя из помещения, сразу включает СВП (связь прямой видимости).
— Мирон!
— Здесь! — откликается радист из лодки.
— Ну что там?
— Четыре тысячи двести, облетает нас по кругу, сейчас на юго-западе, — отвечает Карасёв.
Аким вздыхает: теперь не улетел бы.
Всё-таки Мирон — человек грамотный, он накрыл станцию брезентом и принял расслабленную позу. Винтовку тут же к банке прислонил, и оператору дрона не должно было казаться, что кто-то из казаков следит за окружающим пространством. Просто часовой развалился в лодке. А трое других подошли к воде и всё смотрят куда-то. Видно, что-то обсуждают. Саблин надеялся, что бандиты это увидят. Он хотел показать им: нет тут больше никого, лодка одна, а нас всего четверо, и мы понятия не имеем, что вокруг нас кружится дрон.
— Мирон, — говорит прапорщик через некоторое время. — Где он?
— Тысяча сто семьдесят высота, четыре тысячи сто, юг-запад-запад.
— С четырёх тысяч не достанем его, — размышлял Кульков. — Далеко. Оператор засечёт пуск, он сразу вниз и «нырнёт». Тысяча двести метров — мало, десять-двенадцать секунд, и дрон уже у деревьев, а мы его не видим. И тогда всё — считай, ракету зря пустили.
Это было всем понятно.
— Мы и не будем с четырёх тысяч его бить, — говорит Саблин. — Подождём, пока на две не подойдёт.
— А вдруг не подойдёт на две? — предполагает Калмыков.
— Может и не подойти, — замечает радист.
— Почему так думаешь? — сразу спрашивает Саблин.
— Сигнал дохленький. Еле теплится… — отвечает ему Мирон. — То ли передатчик у дрона барахло… А может, аккумулятор подсел… Хотя если аккумулятор сел бы, так они его уже обратно повернули бы, а он вон — кружит вокруг, уже запад-запад-север, три восемьсот восемьдесят…
— Может, у них ретранслятор где есть, как на Енисее, помните? — вспоминает Денис.
— Ну так я бы ретранслятор видел, а тут, говорю же, ничего… — объясняет радист. — Или он уж совсем далеко…
— А моторы слышно? — не отстаёт от него Калмыков. И это он спрашивает зря: появись в эфире импульсы моторов, Мирон о том в первую очередь сказал бы.
— Не… — отвечает радист беспечно. — Только дрон болтается.
«Ну хоть так. Значит, пришёл Чиёншох. Пусть кружит, пусть у него самый плохой дрон на болоте, пусть смотрит всё, что хочет, лишь бы не повернул обратно!».
— Николай, — говорит Саблин; он думает, что нужно им вести себя степенно, а не торчать всем отделением на берегу, — давай в ДЗОТ. А ты, Денис, вернись в комендатуру.
Казаки выполнили приказ, а Аким пошёл вдоль берега, слушая доклад Карасёва.
— По кругу обходит, тысяча двести высота, две тысячи восемьсот север ровно, — он уже закончил доклад и почти сразу добавил с заметным возбуждением: — Аким! Мотор! Сигнал — импульс чёткий, сдвоенный, девять тысяч двести метров… Юг-юг-восток…
— Ну наконец-то! — не сдержался Саблин. Он остановился. Захотелось закурить, и он не выдерживает — идёт к зданию, где держали людей.
— А что значит сдвоенный сигнал? — Денис ещё не зашёл в комендатуру.
— Два мотора на одной лодке, — поясняет Мирон. И спрашивает: — Атаман, что делаем?
— Ведём пока наблюдение, — отвечает Саблин. А сам поворачивает шлем к северу, выкручивает зум камер до предела, но коптер в небе не находит. — Теперь надо бы дрон хлопнуть. Николай, ракетница при тебе?
— Тут, у меня, — отвечает Кульков, он стоит у открытой двери ДЗОТа. — Что? Бьём?
— Погоди малость, — Аким, честно говоря, не знает, что делать. Лодка уже появилась. Дрон пора приземлять… Вот только он ещё далековато. Опытный дроновод успеет вывести свою «птицу» из-под удара.
— Атаман! Второй мотор… Рядом с первым. За первым идёт, — докладывает радист.
— К нам идут? — уточняет прапорщик.
— Так точно, движутся к нам, — Карасёв замолкает на несколько секунд и после добавляет: — Атаман… Третий мотор…
— Пошли, значит, — резюмирует Кульков. — Ну что, атаман, бьём дрон?
— Мирон, где дрон?
— Две восемьсот от нас, север-север-восток.
— Ждём, — отвечает Саблин. Ему срочно нужно перекурить. — Следи, Мирон, за ними.
Он двинулся дальше к зданию. Хотел открыть забрало и выкурить сигарету с комфортом, чтобы не прятаться от пыльцы. А радист и говорит ему:
— Аким! Четвертая лодка.
И снова тут интересуется Калмыков:
— Мирон, и что же, у всех у них двойные моторы?
— Так точно. У всех по два раздвоенных импульса, — подтверждает Карасёв.
— Большие, значит, лодочки, — вслух размышляет Денис. — Человека по четыре в каждой будет.
«Шестнадцать человек пока», — прикидывает Саблин и с каким-то злорадством напоминает ему:
— Так ты сам хвалился Полине, что тебе пятнадцать бандитов — это раз плюнуть.
— Так я разве что говорю? — сразу откликается Калмыков. — Нехай сюда едут.
А Мирон тут ещё добавляет:
— Пятая лодка.
— Ишь ты! — это уже произносит Кульков. — Решили навалиться как следует.
— Интересно, лейтенант их уже тоже обнаружил? — размышляет Калмыков.
— Думаю, он о них ещё раньше нас знал, — отвечает ему Мирон.
«Пять лодок! Два десятка человек, — и вот теперь-то прапорщик вдруг успокаивается. — Значит, собрались всерьёз брать островок. Значит, уже не уйдут!».
Он запер за собой дверь и открыл забрало шлема, закурил. То, что у него прервалась связь с товарищами, сейчас его заботило мало, это на пару минут. Ему нужно было время, чтобы просто отключиться от всего, ни о чём не думать, прийти в себя. Давно он не получал такого удовольствия от первой затяжки. Саблин снимает и винтовку, и дробовик, ставит их к стене и присаживается на какие-то ящики, что были тут же у входа. Вернее, прислоняется к ним аккуратно, чтобы не раздавить их. Он курит, растягивая удовольствие, и после каждой затяжки делает долгие паузы, но не успевает выкурить и половину сигареты, как за дверью слышится:
— Атаман! — это чуть искажённый динамиками голос Кулькова.
— Чего? — кричит Саблин через дверь.
Дверь отворяется, и появляется шлем.
— Мирон сказал, что дрон на востоке от нас, расстояние две шестьсот. Как раз бить его… Мирон сказал, что дальше удаляться начнёт.
Саблин не закрывает забрала и не встаёт с ящиков. Две тысячи шестьсот метров.
— Собьёшь?
— Попробую, — Кульков не обещает, но Аким и не требует от него обещаний.
— Давай, — он снова делает затяжку.
— Есть, — Николай закрывает дверь.
И Аким снова остаётся один, докуривает. Старается не торопиться и даже думает закурить следующую, но не может усидеть. Он забирает оружие и, захлопнув забрало, выходит на улицу.
И как раз в это время…
Фушшшш…. Резкий хлопок и шипение, едва не переходящее в свист… На берегу стоит Кульков с ракетницей у плеча… Его сейчас отвлекать нельзя, он удерживает цель, а быстрая и небольшая ракета летит к ней по лучу.
Раз… Два… Три… Паххх… Едва уловимый внешними микрофонами далёкий хлопок. Кульков опускает ракетницу и докладывает:
— Накрытие.
— Попал? — зачем-то переспрашивает Калмыков.
— Оператор проморгал пуск, — поясняет Николай и добавляет: — Ракета пошла, а он даже не попытался уйти. Вёл его, как стоячего…
— Всё, дрон потух, — докладывает Мирон, подтверждая слова Кулькова.
— Кульков… — говорит тогда Саблин. — Благодарность.
Ну а что ещё говорить…
— Неплохо, Коля, — поддерживает его Денис.
— Мирон! — окликает радиста атаман.
— Здесь.
— Лодки-то где?
— Шесть тысяч семьсот, юго-восток.
— Идут? — это был всё ещё главный вопрос для Акима.
— Да не волнуйся, атаман, — успокаивает его Карасёв. — Идут, идут…
Придут они, никуда не денутся. Не повернут обратно. Зря, что ли, они собирались, зря тащились в такую даль.
— Ну, дай-то Бог, — отвечает Саблин.
— Интересно, а лейтенанта они уже прошли?
Саблин думает, что нет… Но ничего не отвечает товарищу, говорит за него Кульков:
— Да уже прошли, наверное…
И тут Аким командует:
— Денис, Мирон, собирайтесь, отчаливайте потихоньку.
— Встать севернее, где стояли? — уточняет Калмыков.
— Да, спрячьтесь, — продолжает Саблин. — И притихните там, режим молчания до моей команды…
— Есть притихнуть, — за них обоих отвечает Мирон. — Только они наш импульс тоже засекут.
— Ничего, найдите, где спрятаться. И затаитесь там.
— Под деревьями станем, там пакля с них свисает до самой воды. Спрячемся под ней, — откликается Колмыков. — Не найдут, пока в нас не ткнутся.
— Николай, ты давай в ДЗОТ, готовься, — скомандовал прапорщик.
— Есть.
Двигаясь к ДЗОТу, он спросил:
— Мирон, а что там, когда они будут?
— Через полчаса должны. А что? — откликается радист.
— Темнеть начнёт, — поясняет Кульков. — Я в темноте воевать не люблю.
— Никто не любит, — заверяет его Калмыков, усаживаясь на банку и запуская моторы.
— Денис, ты на самых-самых малых иди, — говорит ему Мирон. — Может, не заметят наш импульс. Может, тишком помаленьку протиснемся и уйдём за остров.
— Принято, — отвечает Калмыков, и лодка отваливает от мостков на самых малых оборотах.
Всё. Дрон сбит, пять лодок с бандосами идут сюда, теперь от него уже ничего не зависит. Теперь можно покурить ещё раз.
Он идёт к первому своему окопу, что выкопан под длинными и липкими от кислоты стволами бузины, и усаживается на край. Раскладывает оружие, кладёт подсумок с винтовочными патронами, патроны для дробовика у него в разгрузке. Гранаты… Две штуки выложил у бруствера. Саблин слышит мотор лодки, та тихо тарахтит сейчас как раз напротив него.
Аким присаживается на дно окопчика и, открыв забрало, закуривает. Курит словно украдкой, быстро. И тут…
Прапорщик захлопнул забрало… Сначала привстал, а потом и вообще вылез на бруствер и повертел шлемом из стороны в сторону. Аким пытался внешними микрофонами поймать ускользающий звук. Нет… Нет, ему не показалось. Через сплошную массу растительности всё-таки пробивался едва различимый монотонный звук. А тут ещё и дверь ДЗОТа раскрывается, и из-за неё появляется Кульков. Он видит Саблина.
— Аким, слышишь?
— Моторы?
— Угу, — и он продолжает: — Встречать их? На звук бить? Или подпускать будем?
Аким думает пару секунд и потом говорит:
— Да не подойдут они близко с твоих углов, они этот ДЗОТ лучше нас знают, не сунутся под пулемёт; если хоть чуть покажутся в твоём секторе и ты видишь, что достаёшь, бей даже на звук, бей сразу.
— На всю ленту бью? — уточняет Кульков.
— Да, бей без приказа и не экономь, — распоряжается Саблин. — Может, лодчонку какую и заденешь, то уже неплохо будет. Как начнёшь, так сразу на рабочую частоту переходи и рассказывай, что там у тебя.
— Принято! — откликается Кульков.
Так и началось… Сначала звуки моторов стали отчётливыми. Потом Аким, всё ещё стоя на бруствере, стал угадывать направление, откуда доносится звук.
«Юго-восток».
Он понимал, что и Кульков, находясь у пулемёта, уже знает, откуда идут лодки. Оружие заряжено, уже взведено, прицельная камера пытается найти в стене растительности хоть что-то движущееся.
А звуки моторов стали настолько отчётливыми, что Саблин решил спуститься с бруствера в окоп. От греха подальше. А тут лодки разделились, одна, а может, даже две, — прапорщик из окопа никак не мог понять, — пройдя мимо южной оконечности острова, пошли на запад.
«Запад… Значит, через камыш и акацию пойдут. Ну ладно, — Аким повертел шлемом, чтобы лучше разобрать место источника звука, а ещё зачем-то похлопал по винтовке с облупленным цевьём, как будто успокаивал оружие. — Хорошо, что не все с юга пойдут. Так даже получше будет».
Он был уверен, что бандитов, которые высадятся на относительно свободной от растительности южной оконечности острова, бить будет сложнее, чем тех, которые сначала побарахтаются в камышах, а потом выберутся в труднопроходимую акацию. Он рассчитывал, что кое-кому из этих из воды выбраться уже не придётся. Главное — точно угадать, где они начнут. И поэтому он, забрав подсумок с патронами и оружие, вылез из окопчика и пошёл к зданиям… А моторы на западе не умолкали, лодки сейчас как раз подходили к нему всё ближе… Но слишком плотной была растительность на этом берегу… Он никак не мог угадать расстояние до звука…
«Сто? Двести? Хрен его разберёшь!».
Прапорщик доходит до угла комендатуры, всё время вертя шлемом в попытках угадать, откуда до него доходит шум моторов. Он присаживается на одно колено на углу… Ждет…
«Будут подходить, не будут? Прыгнут в воду, нет?».
И тут понимает, что лодка — а это всего одна лодка — проходит как раз мимо него и идёт вдоль берега на север. Саблин щёлкает предохранителем, переводя оружие в боевое положение, и даже поднимает его… Но не стреляет… Далеко… Сплошная стена растительности… Звук рассеянный получается… Вероятность попадания минимальная… У него, конечно, полный подсумок снаряжённых магазинов, но по своей природе Аким жадноват на боеприпасы, приучен с самых первых призывов к экономии, он не может тратить патроны впустую. А то, что лодка уходит всё дальше на север, так это и хорошо, как раз под пулемёт Дениса идёт, и Мирон её отслеживает. Он ставит оружие на предохранитель, провожая микрофонами звук удаляющихся моторов.
«Плывите к Денису, плывите!».
И тут началось…
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Хорошо слышимый звук — пулемёт Кулькова… И он, как и было приказано, патронов не жалеет…
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам… Бам-бам-бамм…
Саблин сразу заторопился, на ходу включая боевой канал.
— Николай, что у тебя?
— Кажись, плавают.
Значит, какая-то из лодок появилась в зоне поражения, просто так Кульков стрелять не стал бы, а его «кажись» — это так, чтобы зря суеты не наводить.
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Аким спешит к своему окопу, до него метров двадцать уже, и…
Хлоп!
Бузина разлетается кусками в разные стороны, вперемешку с чёрным дымом. А ему в забрало и левую голень прилетают осколки… В забрало совсем мелкий пришёлся, щёлкнул только… А вот в голень он удар прочувствовал…
«Ну вот и началось… — Саблин спрыгивает в окоп. Данных о повреждении приводов левого колена или ступни компьютер на экран не вывел. — И то хорошо!».
Весь бруствер завален липким крошевом из бузины.
А пулемёт из ДЗОТа всё молотит:
Бам-бам-бам-бам-бамм… Бам-бамм… Бам-бамм…
— Коля, ты хоть видишь кого?
— Да откуда… На звук бью…
«Пол-ленты уже размотал… На звук!».
Хлоп…
Над шлемом шуршат осколки… Вторая мина ударила… Чуть за его окопом… И Аким выглядывает… Разрыв был в пятнадцати метрах… Вилка! Саблин не сомневается, что миномёт бьёт прицельно…
«У них ещё один дрон есть… — он задирает камеры к небу, вертит шлемом, но ничего не видит… И понимая, что третья мина залетит к нему в окоп, решает её не ждать… — Вот и накопал окопов».
Забирает оружие и патроны и спешит к бараку, где бандиты держали пленных.
— Николай!
— Приём! — откликается Кульков.
— Я отойду к бараку, они меня миномётом достают…
— Значит, дрон у них…
— Сто процентов… У тебя что?
— Ничего… Не лезут больше, но я моторы слышу.
Моторы слышал и Аким… Он как раз уже подходит к бараку, когда в крышу здания, в угол, прилетает ещё одна мина…
Пахх…
«Хороший у них, сволочь, миномётчик… С упреждением брал, только чуть лишку взял…».
Аким забирается в здание, дверь оставляет открытой. Находит угол, у которого присаживается; он видит дверь, и осколки мины, если ударит перед входом, его достать не должны.
Да-а, вот всё и пошло не так, как он планировал. Вот теперь-то они и будут высаживаться в камышах, кустах, да где угодно… И ему нужно будет выходить под миномёт, чтобы не дать противнику закрепиться на земле. Дрон, нужно его искать… А как его без Мирона найти⁈
— Николай! — Саблин хочет знать, слышит ли его товарищ через две бетонные стены. Это важно.
— Приём! — откликается тот. Звук приличный.
— Проверка связи. Как слышишь?
— Нормально.
— Миномёт бил прицельно.
— Коптер? Ещё один?
— Скорее всего. Но я его не разглядел. Ракетница у тебя?
— При мне, ракета тоже. Выйти — попробовать поискать дрон? — спрашивает Кульков.
Саблин отвечает ему не сразу.
— Обожди пока.
Он подошёл к двери и прислушался… Лодка, прошедшая на север, туда, к Денису… Здесь, за бетоном, он почти не слышал её мотора, и поэтому не мог понять, где она. А ему очень нужно было знать… Но вся эта неопределённость сразу развеялась, когда на севере заработал ещё один пулемёт…
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Кто стреляет? Он надеялся, что это Денис… Но тот молчал, а стрелок вообще патронов не жалел.
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Саблин через раскрытую дверь увидел, как одна за другой пули в брызги разнесли несколько стеблей бузины, а ещё одна пуля ударила в стену того здания, где укрывался прапорщик… Стена — дрянь… Пуля пробивает её! Пыль, крошка бетона полетели по помещению. Аким сразу залёг. Не хватало ещё шальняк поймать, пусть даже деформированный и на излёте. А пулемёт продолжает бить…
Бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Он слышит ещё одно попадание в бетон.
«Неужели по мне?».
Да нет… Тут стрельба затихает. Денис и Мирон на связь не выходят.
Аким так и не может понять, кто это стрелял. Он привстаёт и продвигается к выходу… Аккуратно, не спеша. Не хочет особо высовываться, чтобы не попасть под миномёт. И тут снова стрельба, но на сей раз с другой стороны, откуда-то с юга… Не близко… Микрофоны едва разбирают звук.
Ба-ба-бам… Ба-ба-бам… Ба-ба-бам…
И тут же у него на мониторе вспыхивает индикатор кодированной линии. Это может быть только лейтенант.
— Приём! — сразу откликается Саблин.
Так и есть, на линии Фарафонов:
— Прапорщик, они разбегаются. Одну лодку мы притопили, там есть живые, никуда они не денутся, их потом выловим, две других лодки — уходят. Догоню кого смогу, ещё две лодки тут у тебя где-то, поищи их; в какой Глаз, я не знаю, всё, будь на связи…
— Принял… — Саблин был в недоумении.
«Две лодки у меня? — он выглядывает из здания. Где-то ревут моторы на полных оборотах, но уже не близко. — И где у меня тут две лодки?».
Он ещё несколько секунд думает и наконец запрашивает через боевой канал:
— Мирон⁈
— Здесь! — почти сразу откликается радист. Боевой канал… Связь качественная, все звуки слышатся чётко.
— Чего молчите-то?
— Так сам сказал — без приказа не болтать.
— Что за пальба у вас была? Кто стрелял?
— Так мы. Одну лодку их с тридцати метров, в борт, в решето… Они в тину заехали… Хотели, видно, вылезти на берег, и как раз напротив нас. Ну, Денис и приложил их на пол-ленты. Лодка вон… Только нос из тины торчит.
— А бандиты?
— Двое спрыгнуть успели… — следует пауза. — Один вроде в ряске копошится ещё…
И тут раздаётся другой голос, это Денис:
— Атаман, что с ним делать?
Лейтенант сказал, что возле острова ещё две лодки, одну расстреляли Мирон с Денисом. Нужно искать вторую… Бросать всё, прыгать в лодку и кидаться в погоню. Но бандитов можно и не догнать… Саблину в этой каше, на этом мелководье, не очень-то хотелось устраивать гонки. Лодка чужая — не дай Бог распороть дно, моторы разбить… А тут это всё запросто… Деревья, целые поля тины, корни, и через всё это придётся гнать на больших оборотах… А ещё… бросить остров вместе с пленными… Нет, ему нужен тот бандит, что барахтается в воде. И тогда он говорит:
— Мирон, сколько лодок видишь?
— Четыре! — отвечает радист. — Все от нас бегут.
Четыре? Саблин думал, что должно быть пять. Вот и пойди тут разберись… Даже непонятно, кто на какой. Нет, Аким предпочитал вариант верный.
— Казаки, язык нужен. Вылавливайте того, что ещё шевелится.
— Есть, — отвечает радист, и Саблин слышит, как невдалеке заработали моторы.
— Атаман, что-то тихо стало, всё, что ли? — это уже интересуется Кульков из своего ДЗОТа.
— Две лодки убегают, — отвечает Саблин снова, он всё ещё стоит в дверях и глядит по сторонам. — Лейтенант сказал, что догоняет их. У нас тут должна остаться одна лодка.
— А где? Мирон не видит?
— Не вижу, — отвечает радист. — Четыре мотора на юго-востоке, все удаляются. Больше ничего.
— Ночевать, видно, тут будем, — замечает Кульков.
Да, тени на улице длинные, солнце уже садится, вот теперь Аким выходит из здания.
— Уж лучше тут, чем в лодке, — говорит ему Мирон.
— Да я же разве спорю, — соглашается с ним Николай.
А Саблин всё ещё не поймёт: бой закончился, что ли? Вот так просто? Пятнадцать-двадцать минут, и всё? Он даже и выстрела, получается, не сделал. И прапорщик спрашивает:
— Денис, ну что там с пленным?
— Доехали — вот смотрю… — откликается Калмыков. — Сейчас вытянем, — и ещё через несколько секунд добавляет: — Аким, он еле тёплый. Руку ему оторвало…
— Если дышит хоть чуть — тащи сюда.
— Есть! — отвечает Денис. Саблин слышит, как они с Карасёвым переговариваются, затаскивая пленного в лодку. И потом она пошла вдоль островка к мостушкам.
Аким идёт к ним навстречу и замечает, как открывается дверь здания комендатуры и из него выглядывает Полина; она машет ему рукой:
— Господин офицер, вы всё?
— Что всё? — не понимает её Аким.
Голос у него не очень-то ласковый, но это не смущает женщину:
— Вы постреляли уже? Можно выходить?
— Нет пока! — говорит Саблин. — Сидите там, — и чуть погодя добавляет. — Сидите, пока мины не снимем.
Раненый, кажется, и вправду умирал…
— Переделанный, что ли? — не понимал Кульков, когда увидал его кожу.
— Бракованный, — вспомнил Саблин, как их тут называют.
Денис снимал с пленного броню. Броню старинную, у пластунов такой ни в одном полку уже не осталось. Кожа у раненого и вправду была коричневой, лицо без губ и почти без носа, он едва дышал. Когда Калмыков его ворочал, чтобы освободить от доспеха, голова и ноги колыхались, двигались, как у мёртвого… только что убитого… Лишь редкие, похожие на спазмы вздохи да шевеление зрачков под веками говорили, что бандит ещё не умер. Одна из пулемётных пуль срезала ему кисть, а ещё одна разбила старенькую кирасу. Та пошла снизу доверху длинной трещиной и пропустила пулю. Денис кирасу не стал снимать, бросил… Он поглядел на Акима:
— Отходит, кажись… Ну, что будем делать?
Можно было, конечно, вколоть ему дорогущие препараты, да смысла не было. Для таких тяжёлых ранений нужна была медицинская капсула, которая могла бы поддержать жизнь в теле, пока жив мозг. Но её у казаков не было.
— Может, стимулятор ему… чтобы очнулся, — предлагает Калмыков.
— Ты это, Денис… — говорит ему тут Кульков. — Ты, если что, ты меня лучше не лечи.
— Чего? — не понимает Калмыков.
— Да ничего… Просто не лечи, и всё, — настаивает Кульков.
Умирающий лежит на хлипком пластиковом столе, стол под ним прогнулся, кривой теперь, по нему на пол стекает кровь. Но её совсем немного. Обрубок руки Денис ему стянул резинкой, но кровь вытекает из-под разбитой кирасы.
А Аким, ещё относительно недавно перечитывавший Полевой устав первой медицинской помощи, который каждый командир взвода должен знать, как и многое другое, поясняет Денису:
— Нельзя применять стимуляторы при обширных открытых ранах, так ты последнюю кровь из раненого выгонишь… Нужно сначала раны замазать биогелем. Хотя бы…
— А! — произносит Калмыков с уважением.
— Узнал только? — едко интересуется Кульков. — А сколько у тебя призывов-то, Денис?
Но Калмыков ему не отвечает, а спрашивает у Акима:
— Атаман, ну а что делать-то?
— Да ничего не делать, капсулы у нас всё равно нет… У него вся грудь смята, всё одно помрёт через час… Как он вообще ещё дышит, непонятно. Главное — чем? — не понимает Саблин, и потом приказывает Кулькову: — Сходи-ка, Николай, за Полиной, может, она знает его? Может, что расскажет.
Кульков привёл Полину, и Саблин говорит ей:
— Ты вот этого знаешь? — он указал на умирающего.
— Да откуда? — отвечает женщина, едва взглянув на пленного. — Не могу же я всех бракованных на болоте знать.
— Ну, мало ли… — говорит ей Аким. — Может, видела его с Глазом.
— Ой, с Глазом… — она машет рукой, — я и Глаза этого в жизни не видала ни разу. Меня же другие ловили… Другие сюда везли… А то, что у них Глаз начальник, так я только у охранников узнала, тех, что вы убили; там Валёк один раз Иванову говорил. дескать, если они хоть кого потеряют, из нас, из товарных, Глаз им бошки поснимает.
— Ладно, иди, — отпускает её прапорщик. — Только не ходите по острову, мы ещё мины не сняли.
А Полина, ещё раз заглянув в коричневое лицо умирающего, покачала головой:
— Нет, не знаю такого, — и добавила после: — Да и все они, бракованные, на одно лицо. Разве их различишь?
— А много вот этих, бракованных, среди бандитов? — интересуется у неё Калмыков.
— Ой, да половина, — уверенно заявляет женщина. — Все неприкаянные в банды идут. И бракованные, и люди. Ну а куда им деваться? А бракованные… Тут, на болотах, им податься больше некуда, люди их к себе не примут, боятся их, — она крестится, — прости, Господи, а кто не забоится с таким жить? Да и в города на север разве таких пустят?
— Ладно. иди, покорми своих, — отпускает её Саблин.
Сам же с Кульковым, пока не наступила ночь, пошёл снимать мины.
Когда уже совсем стемнело, на связь вышел лейтенант, говорил он на кодированной волне:
— Прапорщик! Не стреляйте — мы идём.
— Ждём.
Ночь была лунной. Воздух наполнился тучами мелких насекомых. Тучами без всяких преувеличений. Среди мошки летали гады и покрупнее. Они, кажется, мошку жрали. И уже пугали казаков, садясь им прямо на камеры шлемов, здоровенные хищные стрекозы с когтистыми лапами и чёрными, мокрыми от яда или ещё от чего-то жвалами. Аким хорошо разглядел такую, когда она уселась ему на камеру сзади.
— Какой заразы тут только нет! — бурчал Кульков, стряхивая со шлема большое насекомое с когтистыми лапами. — Интересно, они людей жрут?
— Да ничего она тебе не сделает, — говорил ему Саблин. Они вытащили фугас из воды, уложили его на мостки, и теперь Аким снимал с него взрыватель. — Мошка тебя тут быстрее заест.
— Это да, — соглашался с ним Кульков. — Мошка тут знатная.
— Пострашнее нашей будет, — замечал Мирон.
Он сидел в их лодке у электронного оборудования. И был вынужден накрыться брезентом, чтобы насекомые не облепляли рацию и РЭБ-станцию. А тем только дай возможность. От оборудования шло тепло, да и разных огоньков куча, что, видимо, привлекало целые тучи мошки, которые накрывали всё вокруг радиста живым ковром.
— Камень близко, — пояснял Николай. — А чем ближе к Камню, тем всякой дряни всё больше.
И вскоре послышались моторы, а потом в ночи среди зарослей стали мелькать белые вспышки носовых прожекторов.
Лодки с армейцами подошли, и Саблин с казаками видели, что народа в них явно прибавилось, прапорщик, стоя на мостушке, глядел, как они швартуются.
— Пленных набрали, — заметил Мирон, выглядывая из-под брезента.
— Как есть, — согласился Кульков.
Моторы смолкли, солдаты стали выбираться на мостки и на берег.
— Ну, что вам сказать, прапорщик, — Фарафонов вылез на мостушку и теперь потягивался, по голосу можно было понять, что он доволен.
— Ну уж скажите что-нибудь, — говорит ему Аким.
— Во-первых… — лейтенант вертит шлемом, у него явно затекла шея. — Можно нас поздравить с маленькой победой. А во-вторых… как говорится, у меня для вас две новости.
— Что за новости?
— Хорошая и плохая.
— Что за хорошая? — сразу спрашивает Саблин.
— Хорошая в том, что банды Чиёншоха по кличке «Глаз» больше не существует, — отвечает ему Фарафонов, кажется, с нескрываемым удовольствием, и тут же продолжает: — Слушайте, прапорщик, а здесь еда нормальная есть? Бараки с уплотнителями? Тут броню снять можно?
— И еда хорошая есть, и броню снять можно, и даже помыться… У них тут очищенной воды навалом, — но Акиму очень хочется знать: — А в чём же плохая новость?
— Пойдёмте, покажете, где душ, — говорит ему лейтенант и берёт Саблина под локоть.
— Там чесоточные мылись, — предупреждает его прапорщик, но ведёт его к зданию комендатуры. — А ещё там заражённый грибком.
Но это всё не пугает Фарафонова.
— Ничего, как-нибудь… — и он говорит дальше: — Плохая новость в том, что самого Глаза мы не нашли.
— Не нашли? Ушёл, значит? — вот уже Саблину и повод расстроиться. На банду у него заказа не было. Ему был нужен именно Чиёншох.
— Думаю, что не ушёл, — продолжает лейтенант. — Лодку, в которой он был, мы достали… Отличная лодка, моторы — звери, чудом не ушла… Он от нас по руслу шёл, просто улетал… Думал, вот-вот, и оператор её в РЭБ-станции уже видеть не будет, а тут ночь ещё… Я уже подумал, что убегут… Но пара-тройка пуль лодочку всё-таки догнала, начала она воду набирать, и через полчаса, как уже стемнело, мы её стали нагонять… А потом догнали и один мотор ей попросту выбили… уже в темноте… И всё… Стали нагонять — они стали отстреливаться… Фонарь нам разбили, дыр наделали в корпусе, но пулемётчик у меня знатный… Он всех, кто в лодке, перебил, один раненый остался, я его поспрашивал.
— И что он сказал? Глаз-то где? — больше Саблина ничего и не интересовало. Они как раз зашли в помещение. Тут Фарафонов сразу открыл забрало и откинул шлем за спину. Он поглядел на освобождённых людей, что были в большой комнате, те робко здоровались с ним, и лейтенант отвечал:
— Здравствуйте, товарищи. Вижу, казаки вас освободили, накормили…
— Ой, спасибо им, — за всех отвечает Полина.
А лейтенант и добавляет:
— Я уже вызвал сюда медицинский катер из Светлого, думаю, завтра во второй половине дня он будет тут.
— Храни вас Бог, господин офицер, — снова за всех отвечает женщина. А лейтенант говорит Акиму:
— Ну, показывайте, где тут вода…
Саблин и Фарафонов идут в душ, и Аким помогает Фарафонову снять кирасу… А тот продолжает рассказ:
— Этот раненый успел сказать, что из лодки Глаза, сказал, что самого атамана зацепило. Куда-то в бок. Но он был жив. И когда мы стали их нагонять, Глаз приказал открыть по нам огонь, а сам нырнул за борт.
— Нырнул? В броне? — уточнил Аким.
— Да, в броне… Но она у него пробита… Так что… — Фарафонов «кольчугу» снимать не стал, а начал открывать воду, пробуя её рукой и замечая: — Не масляная совсем.
— Вода хорошая, — соглашается Саблин мимоходом. — Так вы не видели Глаза?
— Да какой там… — отвечает лейтенант. — Говорю же, уже стемнело… Вы же сами понимаете, прапорщик, что такое бой на болоте ночью. Всё серое, лучи прожекторов белые, он свалился в воду, а мы пролетели мимо… На то Глаз и рассчитывал. Знал, что лодку мы догоним. Броня у него пробита, так что в воде он долго не протянет.
— Я пару раз попадал в воду. Без брони… — вспоминает Саблин невесело. — И ничего… Жив. И этот тоже выжить может.
— Он ранен, — напоминает ему Фарафонов. А сам встаёт под душ.
— Я один из тех двух раз тоже был ранен, — Аким не то чтобы упрекает Фарафонова… Нет, он не хочет обижать этого толкового офицера… Просто Саблин расстроен. — Вы его не искали?
— Думали; да как его искать в темноте? — отвечает ему Фарафонов. — Он будет сидеть под деревом или вообще в воде. А тот, что жив, — он показать, где Глаз в воду нырнул, тоже не мог, говорит, что и не видел, как тот прыгал с лодки. Куда уж там место запомнить, — Саблину тут и сказать больше нечего. И лейтенант продолжает: — Завтра сюда трофейщики придут… будем лодки поднимать, моторы, броню с мёртвых, оружие собирать… Ещё раз те места осмотрим. Поищем его…
— Мы с вами пойдём, — настаивает Аким.
— Принято, — соглашается лейтенант. Он некоторое время просто наслаждается водой, а потом говорит дальше: — Из пяти лодок мы потопили три… Одну притопили сразу, пленные, кстати, из неё, одна к вам сюда пошла…
— Мы её утопили, никого взять живьём не смогли… — сообщает ему Саблин.
— Вот, — рассуждает Фарафонов. — Значит, осталась одна… Это та, что убегала с Глазом, но лодку с Глазом мы догнали, а первую мой оператор потерял… Она ушла на восток. В ней был его ближайший помощник Савельев. Его попросту Савелием кличут.
— Вот он за ним и вернулся, — предположил прапорщик.
— А как он его найдёт? У Глаза мощности в рации не хватит, чтобы на десять километров болота до зама своего докричаться, — разумно предполагал Фарафонов. — Да и думается мне, что он до сих пор гонит лодку от нас подальше.
Аким, в общем-то, думал так же. Но это в том случае, если это не старые боевые товарищи, у которых есть свои, только им известные уловки, свои оговорённые или потаённые места. К примеру, есть тут ещё, кроме этого островка, какой-нибудь камень, до которого Глаз смог добраться и на котором, к примеру, есть аптечка, вода, еда, рация с хорошей мощностью. И об этих своих догадках он Фарафонову и рассказал.
— А вы хитрый человек, прапорщик, — замечает на то лейтенант.
— Приходится, — отвечает Саблин и включает рацию. — Мирон!
— Есть. Приём.
— Там в эфире есть кто живой?
— Тишина вокруг, атаман. Как лейтенант пришёл, так в эфире никого, — откликается радист. — Ни одной рации.
— А моторы?
— Ни одного импульса.
— Ты последи пока, я потом к тебе Кулькова пришлю, чтобы всю ночь следил, расскажешь ему, что да как, — распоряжается Саблин.
А Фарафонов, уже выйдя из-под воды, лишь качает головой от такой настойчивости казака:
— Видно, прапорщик, этот Глаз вам очень нужен.
— Очень, — соглашается Аким.
— Угу, — понимает лейтенант. — Живым или мёртвым.
— Так точно.
— Ладно, сейчас поедим, а потом примемся за допрос пленных, может, что нам расскажут, — предлагает Фарафонов. — Но сначала ужин, а то мы с моими людьми с утра ничего не ели.
Это был хороший план, Аким тоже уже проголодался.
Пленные ничего им про сбежавшего Чиёншоха рассказать не могли, но все как один соглашались с тем, что атаман их был человеком запредельно хитрым и необыкновенно удачливым. И что от него всякого можно было ждать. От их рассказов Саблин только больше хмурился: неужели всё зря? А ещё в результате допроса выяснилось, что атаман болотных бандитов очень ценит свою шкуру. И запросто бросил свою ватагу, едва поняв, что угодил в засаду. А бой развивался так: как выяснилось, не зря Кульков расходовал драгоценные пулемётные патроны, отправляя пули на звук куда-то в болото. Бандиты оказались не такими уж искушёнными бойцами, как предполагал прапорщик. Одна из лодок с опытными бандитами оторвалась от группы по приказу Глаза и пошла вдоль западного берега острова, чтобы высадить бойцов на северном берегу… А уже вскоре первая лодка в строю всё-таки заплыла в зону поражения дзота. Заплыла совсем чуть-чуть. И получила два попадания, в борт и в один из моторов. В борт попадание было бы пустяком, пуля прошила оба борта навылет, ничего и никого больше не зацепив, но вот в моторе пуля разнесла бак, и раскалённый от долгой работы мотор, естественно, вспыхнул… Пришлось свернуть в сторону, в тину, остановиться и тушить двигатель, и это была бы не беда, так как на одной из лодок был мотор запасной, да и на одном моторе можно плавать, если сильно не залезать в кашу из ряски. Глаз, чтобы не терять времени даром, приказал миномёту открыть огонь, а так как коптер уже висел над островом, миномёт начал стрелять почти сразу… И вот тут они вдруг узнали, что по их следу от русла к ним идут ещё лодки. Бандиты заволновались, так как атаман не знал, что это за лодки. Кто? Откуда взялись? Люди стали понимать, что это засада… А тут ещё с той лодки, что ушла огибать остров, раздались крики, что они попали в беду, что их расстреливают. И тогда славный атаман Чиёншох по кличке Глаз, никому ничего не сказав, развернул свою лодку и погнал её на юг. Все, кто могли, тоже бросились наутёк. Тут, надо признаться, мощные моторы бандитов и знание местных вод помогли им… Из трёх лодок тогда, в сумерках, лейтенанту удалось перехватить две. Но что было дальше, взятые в плен бандиты не знали… Это знал Фарафонов и его люди. Уже в темноте сам Глаз на одной лодке и его первый помощник Савелий на второй уходили от острова. И вот лодку Глаза пулемёт Фарафонова и достал, на максимальной дистанции поражения. В общем, каким-то чудом. Да только Акиму этого чуда было маловато. Ему нужен был Глаз.
Кое-как разместились, легли спать, но по рыбачьей привычке Аким встал рано, в два часа утра. Сам встал и людей своих поднял — завтракать. Баки заливать. После, когда всё уже было готово, он разбудил Фарафонова, сунул ему планшет:
— Покажете, где Глаз выпрыгнул из лодки?
— Послушайте, Саблин, не могу понять, почему вы ещё прапорщик? — после многочасового бодрствования лейтенант не очень-то рад, что его разбудили. Он берёт у Акима планшет. А тот ему и говорит нехотя:
— Не знаю, не заслужил, значит, большого чина.
— Странно это, — продолжает Фарафонов, он жмурится, чтобы глаза после темноты привыкли к светлому экрану планшета. — С такой настырностью и требовательностью вы уже давно должны быть сотником, — наконец он находит район, где происходил бой, тычет в экран пальцем: — Где-то тут лодка, там мелко, вы её найдёте, увидите, а вот тут, по идее, он где-то спрыгнул. Вот тут вот… В общем, ищите. Но имейте в виду, карта у вас старая… Тут всё давно переменилось.
— Принято, — Саблин теперь сам рассматривает указанный район и запоминает. — Это уже русло…
— Да, один из рукавов русла, — поясняет лейтенант, — они на большое русло не хотели выходить, там открытые пространства встречаются, как раз для пулемёта, а Глаз, видно, эти места хорошо знал, гнал по рукавам…
— Понял, спасибо, — Аким не отрывается от карты.
— Вы сейчас уходите?
— Так точно, — Саблин наконец выключает планшет и прячет его.
— Ладно, — Фарафонов вздыхает. Видно, что он думает вставать и теперь собирается с силами.– Через час-полтора выйду за вами. Связь — канал тот же.
— Принято.
Под утро всякой нечисти в воздухе явно прибавилось. Какие-то длинные жуки, величиной больше, чем стрекозы, то и дело падали на носовой прожектор лодки, каждый раз восхищая казаков своими размерами.
— Ну ты видел, нет? — удивлялся Кульков, сидевший на носу за пулемётом. Ему было видно гадов лучше всех
— Чего там? — интересовался Калмыков с кормы.
— С ладонь, зараза, вот такая, только что шмякнулась о фонарь. Жуть, что за звери тут у них.
— Да, у нас такого нет, — отвечал ему Карасёв. — Это всё из-за деревьев.
— Да нет… — не соглашался с ним Николай. — Это всё из-за Камня, тут же пришлых куча, говорят, через каждые десять километров база или лаборатория, шебуршат, что-то делают, вот и гадов этих изобретают.
— Коль, а на кой им оно? Таких-то чертей изобретать? — интересуется Калмыков.
— Да разве ж я знаю, — отвечал Кульков. — Ну… если так подумать… может, чтобы люди тут, на болотах, вообще жить не могли.
— А-а… — понимает Денис.
А Аким эти разговоры слушает, но не встревает, хотя у него есть на этот счёт своё мнение. Он всё ещё не может оторваться от планшета, изучает район, где может сейчас находиться Глаз, а как наконец отрывается, чистит защитную сетку на дыхательных фильтрах шлема от слоя мошки и спрашивает:
— Мирон, есть кто рядом?
— Пустыня, атаман, — отвечает тот. — Генератор на острове работает — и всё, — и, предвкушая следующий вопрос прапорщика, добавляет. — В эфире тоже тишина.
«Ладно, пойдём дальше, поглядим, что найдём».
Через час дошли до нужного места, начало светать. Мошка стала прятаться. Тут он уже как следует разглядел блестящее сегментированное тело летающих всю ночь тараканов. Противный гад напоследок шлёпнулся ему в рукав пыльника. Аким стряхивает его за борт и, заглянув в планшет, говорит:
— Денис, бери сейчас на восток.
Но рулевой напоминает ему:
— Аким, большая протока вроде дальше должна быть.
— Должна, но нам в рукав… Лейтенант Глаза где-то в рукаве настиг.
Солнце. Свет. Деревьев становится меньше, а вот глубины вокруг всё больше. Появляется течение, а с ним и привычный казакам рогоз по краям проток. Они движутся не спеша, и едва становится светло, как понимают, что идут в правильном направлении…
— Гильза! — замечает Кульков. Он по-прежнему сидит на носу за пулемётом и поэтому всё видит первым. — С правого борта будет.
Так и есть, среди ряски из воды торчит не утонувшая пулемётная гильза.
— Ага, — говорит Денис, вертя шлемом по сторонам. — Вот тут армейцы им как следует накладывали.
С этим трудно не согласиться, рогоз вокруг порезан пулями, обрубки свежие, ещё не запеклись на солнце.
— Опять гильза! — через некоторое время снова говорит Николай.
Полчаса казаки шли по рукаву, оглядывая всё вокруг. Патронов армейцы точно не экономили. Рогоз вдоль протоки порезан изрядно. Видно, как шли, так огня не прекращали, поэтому и накрыли в конце концов лодку Чиёншоха. И уже вскоре Кульков замечает:
— Атаман, кажись, лодка впереди.
Саблин встаёт, перешагнув через банку, влезает на нос и выкручивает зум камер: так и есть. По правую сторону протоки, у рогоза, из воды торчит нос большой лодки и пулемёт. Почти весь остальной корпус притоплен.
Подошли к лодке… Нос весь в пробоинах, тут же из воды, недалеко от лодки, почти в рогозе, торчало и «плечо». Убитый бандит. Подойдя ближе, казаки рассмотрели плечевой привод вполне современного бронекостюма.
— А неплохая у них броня, — замечает Кульков.
— У вас получше будет, — отвечает ему радист.
— Ну ты сравнил… Мы Второй полк, у нас всё самое последнее, а они бандиты.
— Это лодка Глаза, тут у него его приближённые, у них всё лучшее, — говорит им Саблин, а тем временем они уже вплотную подходят к притопленному судну. А в нём ещё один убитый.
— И лодка хорошая, — произносит Мирон, разглядывая всё вокруг. — Как положено, с кубриком; не хуже твоей, Аким, будет.
— Это не моя лодка, — отвечает ему Саблин, сам он встаёт и заглядывает в судно бандитов, ищет ещё убитых, но больше трупов тут нет:
— Трое их в лодке было, что ли? Этих два, ещё Глаз из неё выпрыгнул. Неужели они на такой лодке втроём шли?
— Это вряд ли, корыто вон какое, немалое, — не соглашается с ним Кульков. — Пулемётчик, рулевой, радист, командир… Уже четверо. Где-то должен четвёртый быть.
— Да разве тут угадаешь? — размышляет Калмыков. Он даже привстаёт с банки, оглядывается. — Он вот, может, в метре от нас лежит под водой, как его увидать? Вода-то чёрная…
— Четвёртый в плен сдался, — говорит, оторвавшись от своих мыслей, Саблин. Но по большому счёту товарищи правы. Попробуй ещё найди кого в болоте. Даже если он мёртвый, даже если не прячется. Труп действительно может лежать тут рядом, и его никак не обнаружить. Саблин понимает всю сложность задачи. Но он хочет хоть немного уверенности, что Чиёншох не выбрался из этой протоки живым. Иначе весь их рейд, все их усилия — пустое дело.
— Денис, разворачивайся… Пройдёмся ещё раз, — говорит прапорщик наконец.
— А лейтенант не сказал, где Глаз в воду сиганул? — уточняет Кульков.
— Лейтенант и не знал о том, это пленный ему потом рассказал, — объясняет Саблин. — Если бы знал, он на уходящую лодку плюнул бы да стал Глаза вылавливать, Глаз ценнее лодки.
В общем, развернулись и пошли обратно на малых оборотах.
— Николай, по правому борту смотри.
— Есть, — отзывается Кульков.
Сам прапорщик садится ближе к борту левому.
— Значит, Глаз почуял, что настигают, и в воду кинулся… — вслух рассуждает Кульков, разглядывая воду и корневища рогоза. — Бросил товарищей, дескать, вы уж сами как-нибудь, а я сам.
— Да, может, и не сам… — не соглашается с ним Денис. — Может, пулей его из лодки вышибло. Тем более, что атаман говорил, что он уже и до того был поранен.
— А сильно? — не унимается Николай.
«Эх, знать бы!».
Ему никто не отвечает, так как Мирон сообщает:
— Аким, два мотора к нам навстречу.
— От острова?
— Так точно.
— Лейтенант. Обещал с нами поискать Глаза по болоту.
Так и произошло, вскоре Фарафонов вышел на связь и сообщил, что идёт. Это, конечно, чуть воодушевило Саблина. Вдруг армейцы что вспомнят. Но пока армейские лодки направлялись к ним, он продрался через заросли кувшинок и рогоз из протоки на большое русло, прошёлся вдоль него… и… ничего не нашёл. Первозданное болото. Дикий край, где нет и намёка на существование людей.
Когда подошёл Фарафонов на двух лодках, они ещё раз все вместе вернулись к убитым бандитам и их разбитому судёнышку, ещё раз прошлись по протоке, но и это ничего не дало. Никаких признаков людей вообще. И тогда лодки собрались в одном месте.
Лейтенант перебрался к казакам и по СПВ рассказал всем собравшимся:
— Я на рассвете ещё раз пленного из этой лодки допросил, он всё рассказал, как и в первый раз. Они уходили, один мотор уже не работал, Глаз и ещё один человек были уже ранены, лодка набирала воду. До этого они ответный огонь из личного оружия не вели, чтобы в темноте себя лишний раз не обозначать. А тут дистанция уже метров двести была. И тогда Глаз приказал всем открыть огонь по нам, сам достал винтовку и стал стрелять, а когда пленный менял магазин, он увидел, что атамана уже в лодке нет. Где он прыгнул в воду, пленный сказать не может. Мог бы рулевой сказать, он лицом по движению лодки сидел, но ему в шлем пуля попала… И сразу наповал.
В общем, приход армейцев ему ничего не дал, а время потихонечку шло к полудню, люди его проголодались.
— Ну, прапорщик, что думаете делать?
А что он в этой ситуации мог думать? Аким вдруг зачем-то спросил у лейтенанта:
— На той лодке пулемёт хороший, новый, снимать будете?
— Я трофейщиков сюда вызвал, они всё снимут. Всё согласно актам и журналу боевых действий, — Аким неспроста начал этот разговор, и теперь понял, что пулемёта он трофейного не получит. А офицер продолжал: — И лодки поднимут — заварят дыры, моторы соберут, оружие и броню… Всё соберут, — разъяснил ему Фарафонов. — А тот, что я вам выдал, себе оставьте. Спишу, скажу, что в бою разбили.
— Ну, тогда… — Саблин доволен. Получить пулемёт, пусть даже и не новый, — это совсем не плохо. «Утёс −120», и ничего, что старинный, пусть, зато железяка надёжная. А электронику на нём всегда можно поменять. И он протягивает руку офицеру. — Спасибо вам, товарищ лейтенант.
— Вы, что, уходите уже? — удивляется Фарафонов.
— Пойду. Сколько мне тут ещё мотаться по болоту? Всё равно этого Глаза не сыскать уже, наверное. У меня же часть новая, формируется только, я отпрашивался почти со скандалом. Так что… пойду помаленьку.
— Ну, прощайте, прапорщик Саблин. Там старшина мой вас знает, примет как родных, ночуйте у меня в Светлом, — говорит Фарафонов и вспоминает, открывает свой планшет: — Кстати. Я о вас в рапорте напишу. Вы как-никак содействовали, принимали участие в разгроме крупной банды. Давайте имена ваших казачков.
— Это дело, — соглашается Аким. И перечисляет своих товарищей и номера частей, в которых они служат.
Так и распрощались казаки с армейцами и пошли на восток.
— Домой, что ли? — кажется, Калмыков рад.
— Да, — коротко отвечает прапорщик.
— Эх! — расстраивается Кульков. И Аким думает, что он расстраивается, потому что они не выполнили задания. Но тут Карасёв спрашивает у него:
— Николай, а чего ты?
— Знал бы, что на остров не вернёмся, компота взял бы бандитского, вишнёвого.
— Понравился? — смеётся радист.
— Очень, — подтверждает Кульков. — Там его в кладовке целые штабеля.
— Я взял одну упаковочку, — продолжает посмеиваться Карасёв. — Под брезентом вон, у рундука.
— Взял⁈ Молодец! — радуется Николай.
А вот Саблин от этого почему-то злится на Кулькова, говорит Калмыкову:
— Денис, я в кубрик, поем, покурю и тебя подменю.
— Принято, — откликается Калмыков.
— Мирон, пошли со мной, отдохнёшь, — предлагает атаман радисту. И потом вспоминает: — Николай, а ты про кубрик помни.
— Есть про кубрик помнить! — отзывается Кульков невесело.
— А что ему про кубрик надо помнить? — сразу заинтересовался Калмыков.
Но Саблин на этот счёт распространяться не желает и лишь произносит холодно:
— Он знает.
Они пообедали, и прапорщик пошёл на руль, а Денис завалился в кубрик есть и спать. А тут два мотора им навстречу. Но казаки не очень волновались на этот счёт. Моторы были медленные, шли по руслу на них. То оказались те самые трофейщики. Широкие посудины со стрелами и тельферами для подъёма лодки из воды.
— Да, трофеев будет у них навалом, — замечал Кульков, помахивая рукой в ответ на приветствия трофейщиков. — Лейтенант, может, даже повышение получит.
«Может, и получит».
Саблин был не против того. Фарафонов оказался офицером дельным. Помог ему, что уж там говорить, помог даже больше, чем Аким надеялся, а то, что Глаза прапорщик так и не добыл, так это случай. А на войне, как известно, от случайностей никто не застрахован. А ещё через пару часов они встретили медицинский катер и лодку с охраной. В общем, всё шло по плану лейтенанта.
Попадались им ещё рыбачьи лодки, но до Светлого они добрались без происшествий. Пришли туда в ночь, старшина сказал, что лейтенант об их приходе предупредил. Пока помылись, пока поужинали, а скоро уже и вставать. Аким хотел попасть в Белоярский ещё до ночи. А для того нужно было пересечь Обь и пройти немалое расстояние. У Саблина сил было предостаточно, но товарищи его были не так бодры. Но ничего, Аким полагал, что если пойдут побыстрее, то уже через четыре дня будут дома. Уже стали усаживаться в лодку, а тут и старшина появился.
— Казаки, а пулемёт-то… он вроде как наш.
И сказано это было с таким подтекстом, как будто Саблин и его товарищи хотели по темноте, до зари, втихаря смыться и чужой пулемёт увезти.
— Нам его ваш лейтенант отдал, — отвечает Саблин.
— Да как он его мог вам отдать, если он у меня в боевом расписании числится? — не верит старшина.
— Ну ты, брат армеец, даёшь! — восклицает тогда Кульков с восхищением. — Вы там трофеями четыре лодки с моторами и пулемётами получите, целый склад провизии и боеприпасов. Две баржи за этим отправили, а нам пулемёт древний зажимаете.
— Ты, казак, успокойся… — продолжает тогда старшина. — Я ничего про склады и лодки не знаю, а вот пулемёт этот у меня в боевом расписании записан. Проверка из округа придёт, я что буду делать, им про лодки с моторами, про склады рассказывать?
Конечно, он был прав, но и пулемёт Саблин снимать с лодки не хотел… Во-первых, в этих местах, как он уже понял, лучше быть с пулемётом, чем без… А во-вторых, хороший пулемёт — это немалая ценность. В общем, отдавать прапорщик его не собирался. И тогда говорит старшине:
— Раз лейтенант вас предупредил о нашем приходе, значит, связь у вас с ним есть. Свяжитесь, спросите у него. Он должен подтвердить мои слова.
Старшина, кажется, сомневался, сказал, что связь плохая, но обещал попытаться. Пытался он долго, и только через два часа пришёл на пирс солдат и сказал, что лейтенант дал добро и старшина желает казакам удачи.
Уходили казаки из Светлого, когда солнце уже встало, время было потеряно, и Аким решил нагонять. Сам сел на руль, но лучше бы сидел за картой: места эти он знал плохо, проток и русел нужных не находил. А посему заходила лодка то на мелководье в тину, что вечно собиралась между деревьев, то в огромные моря кувшинки, и до Перегребного казаки добрались уже за полдень. Добрались и вздохнули…
Обь!
Тут уже за руль взялся Денис.
— Аким, по воде пойдём? Или напрямки…
— По воде, по воде… — говорит Саблин. Таиться им нужды не было, чего по болоту тащиться?
Ну, Денис и погнал, выжимая из моторов обороты. По течению по большой воде лодка просто летела.
«Хорошие моторы… Лишь бы не налететь на что-нибудь!».
Четырёх часов не прошло, когда они проскочили Полноват.
— Будем заходить? — только и спросил у атамана рулевой.
— Масла до Белоярского хватит? — уточняет Саблин.
— С запасом, — откликается Денис.
Аким понимал, что товарищи хотят вылезти из воды на берег, размяться, поесть по-человечески, но он торопился домой.
— Тогда идём дальше. Хочу в Белоярский попасть до темноты.
— Принято! — откликается Денис и уже через десять минут уводит судёнышко с большой воды на восток, в Великое болото.
Но до темноты в Белоярский им попасть не удалось, пришли туда уже в десятом часу и, швартуясь к платному пирсу, так как на армейский их не пустили, решили ужинать в ближайшем заведении. Сухпай и солдатская еда казакам уже осточертели. Чтобы не бросать лодку, ходили ужинать по двое, а потом, оставив дежурным Карасёва, пошли спать в общежитие. Самый недорогой ночлег в этом богатом городе.
— Аким, а завтра опять до зари снимемся? — устало спрашивал Денис, забираясь на верхнюю полку кровати-трёхспалки.
— Нет, — отвечал ему Саблин, — спи спокойно, мне утром ещё к майору-разведчику заскочить нужно.
— Ну, к майору ты раньше семи часов не попадёшь, — благостно рассуждал Калмыков, собираясь как следует выспаться.
— Это да, так что спи, — отвечал Аким.
Но к замначальника разведотдела Девятнадцатого военного округа майору Иванову он не смог попасть ни в семь, ни в девять часов. В расположение части его пустили, но в приёмной дежурный сначала просил его подождать, пока майор явится на своё рабочее место, а к девяти часам сообщил, что майора сегодня вообще не будет, но… С товарищем майором связались и о визите Саблина ему доложили, тогда Иванов просил прапорщика из Второго пластунского полка по возможности дождаться его, обещал завтра быть с утра на месте. Аким тогда сказал дежурному, что дождаться завтрашнего дня вряд ли сможет, сказал, что очень торопится в часть.
А вот его товарищи, когда узнали, что майор просил их атамана задержаться на один день, были рады. И не скрывали того.
— Ты, Аким… — говорил ему Карасёв, — молодой ещё, двужильный… Тебе хоть неделя в болоте, хоть две… Всё тебе нипочём… А мне так уже тяжеловато… Да и Денис говорит, что иной раз клюёт носом, а ему на руле разве ж это можно? В общем, притомились мы.
Прапорщик с удивлением смотрит на своего рулевого: это правда, что ли?
Тот пожимает плечами: ну, бывает.
— А что же ты мне про то не говорил? — спрашивает у него Саблин. — Я бы подменил, чтобы ты поспал, если нужно.
— Ну а что говорить-то? Надо ехать — значит надо, — отвечает ему Калмыков. И Аким понимает, что не говорит ему Денис… стесняется как будто своей усталости.
— И ты, что ли, притомился? — интересуется прапорщик, глядя на Кулькова. Николай человек высокий, крепкий. Должен быть выносливым, по идее.
— Выспаться нужно. Какой день уже в болоте…
Аким товарищей, честно говоря, не понимал, он никакой усталости не чувствовал и думал, что лучше побыстрее добраться до дома, отсыпаться и отъедаться уже там. Но… Подумал Саблин, подумал и решил:
— Ладно, давайте выспимся, завтра схожу с утра к майору, раз он просил, а после сразу на лодку и домой.
И все этому были рады. Вечером, уже перед сном, Саблин, выйдя из помывочной, где провёл, наверное, час, обнаружил, что Кулькова и Калмыкова на их койках нет. Подумал, что они пошли на лодку, но и там их не нашёл.
— В заведение направились, — с неудовольствием произнёс он. Всяких рюмочных и чайных только у причалов было несколько. А ещё дальше по улицам горят зазывными огнями другие… Побегаешь еще, прежде чем их найдёшь.
— Ну а что же… — соглашался с ним Карасёв.
— Не высыпаются они, видите ли… — бурчал недовольно Саблин. — До дома дотерпеть не могли.
— До дома… — говорит Мирон, чуть растягивая слова. — Да как тут утерпеть… Человек же, когда доспех снимает… значит, дело сделано. Значит, расслабиться нужно немного… Вот и пошли казачки, как положено…
На это Акиму сказать было нечего, кроме:
— Могли бы потерпеть три дня.
Майор Иванов его несомненно ждал. Не один. С ним в кабинете был ещё лейтенант. С планшетом, с картами, с блокнотом и карандашом. И одними: «здрасьте, спасибо вам, до свидания», конечно, не обошлось. Разведка есть разведка. И весь их разговор походил на встречу товарищей-профессионалов, что обсуждают какую-то тему, но на самом деле… Это была серьёзная беседа о произошедшем бое. О разгроме банды Чиёншоха. То, что разговор выйдет таким, несмотря на простую форму общения, Аким понял сразу, едва лейтенант спросил у него:
— Товарищ прапорщик, вы не против, если мы будем вести аудиофиксацию нашей беседы?
— Ну, не против, — согласился Саблин и следующие полтора часа отвечал на вопросы разведчиков. Причём, как он потом заметил, лейтенант спрашивал больше майора, при этом всё время что-то отмечал у себя в блокноте.
А где это было? А в какое время? А он где находился? Какого калибра был миномёт? Вы были на связи? А где в это время были лодки лейтенанта? А где были вы? Когда вы услышали, что ведётся огонь? А с какой стороны? Сколько противников уничтожено? Сколько взято в плен? Скольким удалось, по-вашему, уйти? Сколько штатских освобождено? Какое количество среди бандитов имели… нечеловеческий облик? Сколько, какое, кто, сколько… Вопросы у разведчиков не кончались.
Саблин устал отвечать на эти вопросы. Хорошо, что дежурный подавал им чай два раза. А майор смеялся при этом:
— Замучили мы вас, прапорщик, ну ничего… Зато не будем вас просить написать рапорт об операции.
Нет, Аким всё понимал, для разведчиков информация — это сама суть их сложной и важной работы. И он отвечал, как мог, отвечал подробно и вспоминая мелочи. До тех пор, пока майор не стал интересоваться темами, которые, по мнению Акима, его не касались:
— Прапорщик, а кто же вам заказал этого нашего Чиёншоха?
Тут уже Саблин насупился, отпил из стакана чая и ответил:
— Не могу сказать. Дело коммерческое.
— Коммерческое? Ну ладно, — вздыхает Иванов. — А за что хоть его приговорили?
— Говорю же, дело коммерческое, — Аким не собирался ничего рассказывать разведчикам на этот счёт. — Видно, ошибся Глаз и ограбил кого-то не того.
— Хорошо, — кажется, майор готов был закончить разговор. — Ну а каково общее впечатление о подразделении, с которым вы взаимодействовали.
— Вот так навскидку… — размышляет Саблин. — Приличное подразделение. Дисциплина, техника, оружейка… Всё с этим в порядке. Видно, что лейтенант Фарафонов свой участок знает, своих людей знает, компетентный офицер.
— Да, — соглашается с ним Иванов, — он действительно офицер толковый, — а последобавляет как-то странно: — Вот только о будущем уж больно сильно переживает.
«Переживает о будущем?».
Аким явно не понимает подтекста сказанного, но подозревает, что этот подтекст имеется. Впрочем, прапорщик не собирается ничего выяснять, он думает, как бы побыстрее закончить встречу да сесть в лодку. И Иванов, словно чувствуя это, начинает с ним прощаться.
Он добирается до лодки и рад, что все уже на своих местах, все готовы, а Денис уже завёл двигатели… И, пока Саблин пробирается к своему месту, Кульков и говорит ему:
— Атаман, а ты этого… мальчишку того видел?
— Какого ещё? — не понимает Аким, а сам тем временем достаёт свежий фильтр для респиратора.
— Да тот… — продолжает Николай, — ну, он из тех, что мы у бандитов отбили. Ну, на острове был… Помнишь?
Прапорщик ничего не понимает, он снял респиратор и меняет в нём фильтры, а потом надев его отвечает.
— Да, помню я его, и что?
— Так вон он, — теперь говорит Мирон. И кивает в сторону дальнего причала с лодками. — Вон, возле рыбарей трётся…
И Аким действительно видит паренька. Он всё в том же КХЗ размера на четыре больше нужного. Прохаживается по бетонному причалу. Кажется, без дела.
— Ну что, атаман, поехали? — говорит Денис и сам уже снимает швартов, сматывает его…
Моторы урчат еле-еле, готовые взреветь, если нужно, готовые нести казаков к дому. Но Саблин медлит почему-то… Стоит и смотрит на одинокую фигурку, что слоняется без дела. Прапорщик как будто ждёт чего-то… А Денис снова его спрашивает:
— Аким, ну что, едем? Хорошо бы до Надыма засветло дойти.
Время… Да, да, да… Ему нужно побыстрее вернуться в часть. И это словно подталкивает Саблина.
— Обожди малость, — говорит он Калмыкову и выбирается из лодки. — Пойду попрощаюсь.
Саблин идёт к мальчишке, подходит ближе, но тот только бросил на него взгляд и отвернулся от казака. Не узнал его без брони. Но Аким-то мальчишку признаёт по КХЗ и большим ботинкам.
— Михаил! — окликает его Саблин.
Тот оборачивается, смотрит на казака долго, прежде чем сказать:
— Здрасьте, дядя, а вы кто? — парень не узнает его голос, прошлый раз прапорщик говорил с ним только через динамики.
— Ну ты что… — Саблин указывает на цифры и буквы на плече своего пыльника, — не помнишь, что ли? Мы же с тобой говорили там, на острове.
— Вы казак! Вы тогда в броне были! — с радостью вспоминает мальчишка. — Говорили, чтобы я нигде не ходил…
— Вспомнил, значит… Ну… ты как?
— Я? Я хорошо, — сообщает мальчик. — Нас вечером ещё сюда привезли, у врача мы были… Мылись. Потом нам есть давали. А врач сказал, что у меня только истощение, а других болезней нет. Я вообще не кашляю. А от клеща меня намазали мазью, от вшей побрили, и вот… — он разжимает кулак, а там в обрезанном блистере несколько крупных белых таблеток, — таблетки дали, сказали пить по одной в день. Это от паразитов… И витамины.
«От паразитов и витамины?».
Рука у мальчишки грязная. И не скажешь, что он ночью мылся.
— М-м… — понимает Саблин. — А тут ты что делаешь?
— Тут, — парень оглядывается. — Мне там человек сказал, чтоб сидел я и коменданта ждал… Чтобы меня определили… А я ночью пошёл посмотреть, как рыбари уходят за рыбой. Вышел к причалам. А потом меня обратно солдат не пустил. Там на входе уже другой был. Сказал, что посторонним в часть не положено…
— Ты тут, что ли, ночь провёл?
— Ага. В лодках, — отвечает Михаил. — Поспал немного.
— А когда ел, когда пил?
— Так вот, рыбари утром возвращались… Я им помогал, они мне воды дали и улиток с лепёшкой.
Саблин оборачивается на свою лодку, а там все его товарищи… Смотрят на него и на мальчишку.
— А вы, дядь, куда теперь? — спрашивает паренёк у него. — Наверное, в станицу свою поедете?
— Да, — отвечает Аким и снова поворачивается к пареньку. — Поеду. Слушай, Михаил, а ты что же… Только помогаешь, а сам, что, за рыбой не ходишь?
— Да как я пойду? — искренне удивляется мальчишка. — Дядь… У меня же лодки нет. И снастей, и мотора…
— А с отцом? Не ходил? — прапорщик уже спрашивал об этом, но сейчас больше ничего в голову не приходит. Он как бы боится начать нужный ему разговор, ходит, как говорится, всё вокруг да около…
— А когда отец в болоте сгинул, я ещё маленький был, куда мне за рыбой ходить… — поясняет парень.
Тут Аким ничего ему не говорит. Молчит, достал пачку сигарет из кармана, но не закуривает, мнёт её в руке… А мальчишка тогда и спрашивает его:
— А вы, дядя, за рыбой ходите?
— Ну а как… Конечно. Все казаки за рыбой ходят.
— И за рыбой, и на войну? — уточняет Михаил.
— И за рыбой, и на войну. Порядок у нас такой, — поясняет Аким.
— А вы налима добывали? — интересуется Михаил.
— Налима? — Саблин в который раз уже разглядывает его КХЗ, мешковатый, да ещё и порванный на рукаве. Смотрит на то, как он подпоясан рваным старым ремнём. На большие, тоже не по размеру башмаки. — Налима я добывал, немного… то тяжёлая рыба; а у меня есть товарищ, который налимов вытащил изрядно… — и тут он спрашивает: — А ты, значит, тоже хочешь рыбу ловить?
— Да не берут меня, — отвечает Михаил. — Сколько раз просил, говорят, тощий я больно, говорят, что меня любой ёрш из лодки вытащит. Дядя Василий обещал, только говорит: подрасти, подрасти чуток… Тогда возьму…
Он замолкает, и Аким тоже молчит — сначала, а потом наконец решается:
— Поехали со мной. Я тебя рыбачить научу.
— Научите? — кажется, мальчишка не верит своему счастью.
— Да. Меня Акимом звать, — Саблин кладёт руку ему на плечо. Чуть подталкивает его. — Поехали, а то некогда, нам до темноты нужно на Надым выскочить.
И Мишка пошёл с ним, повторяя:
— Акимом? Да?
— Угу, — Саблин ведёт его к лодке.
— А Надым — это что?
— Река такая; ты, что же, в рыбари хочешь, а главную реку, что через всё Большое болото идёт, не знаешь?
— Так я же у Камня жил, а на Большом болоте и не бывал никогда.
— Вот и побудешь, — говорит ему Саблин, — Давай, прибавь шага, нас товарищи ждут.
— А далеко ваша станица?
— Три дня на восток отсюда.
— А как называется?
— Болотная.
— А много там рыбы?
— Всем хватает. Без улова не будешь.
Так они доходят до лодки, и Мишка спускается в неё, а за ним и Саблин. Мирон отталкивает её от пирса, Денис сразу начинает накручивать обороты. Мальчишка вертит головой, смотрит, куда ему сесть. Выбирает. А тут Кульков протягивает ему руку:
— Здорово, малый. Меня Николай звать.
— Меня Миша, — маленькая рука мальчика просто утопает в огромней лапище казака.
— Михась, значит… — говорит Кульков, — понятно. На руле у нас Денис. А вон наш самый умный… Дядька Мирон.
— Самый умный? — переспрашивает Михаил.
— Он у нас радист, а они себя завсегда самыми умными считают, — поясняет Николай. — Самыми важными.
— Ага, есть такое… — смеётся Денис. — Белая кость.
— Балаболы, — беззлобно отвечает радист.
А пока товарищи шутят, прапорщик достаёт из рундука новый респиратор, качественный, дорогой. Подтягивает ремни до минимума и протягивает его мальчишке: надевай. Тот быстро надевает новый и отдает Акиму старый. Саблин выбрасывает его за борт: стекляшки сожрут.
Казаки же посмеиваются, а их лодка выходит на открытую воду и потихоньку набирает ход. А Миша оглядывается назад. Там, позади, остались пирсы и стена военного городка. Парню не по себе, но большой Кульков хлопает его по плечу:
— Не робей, казак, всё будет ладно.
И Саблин, усевшись на своё место, был благодарен своим товарищам. Ни один из них ничего не спросил у него, не задал ни одного вопроса. Взял атаман парня в лодку — зачем, почему? Чего к человеку с расспросами всякими лезть? Если надо будет — сам расскажет. Так и поехали они на восток теперь впятером. К главной протоке Великого болота. К Надыму.
Мишку приходилось учить всему. В кубрик, не сняв КХЗ и ботинок, не соваться. Как есть, как мыться… Даже как справлять нужду. А для мальчишки открылся целый мир. Быстрая лодка с почти волшебным кубриком, в котором можно помыться, полежать без КХЗ и в котором есть кондиционер. Хорошая еда и вода… Всё для него было в диковинку. И главное, его удивляли отношения между казаками.
— Дядя Аким, а почему все вас слушаются? — спрашивал он, когда Саблин говорил Денису свернуть в одну из проток, и тот сразу выполнял пожелание прапорщика.
— Потому… — Аким не сразу нашёлся, что ответить. Думал сказать, что лучше всех знает эти места. Но это было бы неправдой, Денис тоже знал Надым неплохо.
— Потому что он старший по званию, — помог товарищу Карасёв. — Это если мы на войне. А тут мы все слушаемся Акима потому, что он самый опытный и знающий. И все это признают и с этим согласны.
— Значит, он командир? — уточнил мальчишка.
— Атаман! — поправил его Кульков. — Командир — это когда на войне. А когда в рейде, то атаман.
— Значит, мы в рейде? — спрашивает Мишка.
— Так точно, — откликается Николай.
По Надыму шли почти двое суток, не глуша моторов, а от него свернули на Преображенскую. Был вечер, когда на юге, почти у них по курсу, вспыхнул удивительно чёткий и прямой луч. Он уходил прямо в небо.
— Дядя Николай, а что это? Переделанные там?
— Да, — невесело отвечал Кульков. — Станция. Может, слыхал.
— Так станций везде много, — заметил парень.
— Говорят, что таких, как эта, нет больше… — отвечал казак.
— Люди мне рассказывали, что это самая большая в округе. Даже на Камне таких великих нет, — добавлял Карасёв.
— А что это за свет? — Михаил не отрывал взгляда от красивого луча.
— Никто не знает, — продолжал Мирон. — Разве что сами пришлые.
— А мы, что, прямо туда едем? — не отставал мальчик.
— Аким, а мы куда? — тогда интересуется Мирон.
— В Преображенскую, — откликается Саблин.
— Нет, мы идём в одну большую станицу, — поясняет Михаилу радист. — Она восточнее, чуть левее будет.
Они пришли в станицу уже утром. Мишка вышел из кубрика, стал потягиваться, а сам оглядывается. Интересно ему, станица-то большая, сразу за причалами начинаются дома.
— Пойдём, — говорит ему Саблин.
— Куда? — Мишка заволновался, это Аким почувствовал.
— Посмотрим тебе обмундирование, — отвечает ему Аким.
— Обмундир… А это что? — не понимает мальчик.
— Одежду тебе новую справят, — поясняет мальчишке Кульков. — Эта твоя — не по уставу. К нам в станицу в таком виде нельзя.
— Да, — вставляет Калмыков, оглядывая мальчика и посмеиваясь. — Старики тебя в таком КХЗ не допустят дальше мостушек.
— Денис знает, что говорит, — поддерживает Калмыкова Кульков. — Потому что каждый казак должен вид иметь такой, чтобы не позорил свою станицу и свой полк перед другими станицами. Ты ведь теперь у нас будешь жить.
Мишка ему не отвечает, он не знает, где будет жить, а просто смотрит на Акима, а тот подталкивает его к причалу:
— Вылезай, КХЗ новый купим, ботинки. Николай прав, человек должен выглядеть прилично, а не как бракованный на Камне.
Жадничать он не стал и купил в недорогом магазине всё, что нужно маленькому человеку, проживающему на болотах. КХЗ и сапоги на размер больше, чем нужно, — на вырост. Респиратор и очки. От новых очков Мишка обалдел поначалу, так хороши они были. Но это пока прапорщик не купил ему пояс с подсумком и ножом в ножнах и небольшой ранец, где была фляга и коробка для еды. И оставалось ещё свободное место, как пояснил мальчику Аким: для боезапаса. Пару гимнастёрок с брюками и две пары белья. И умелая продавщица помогла Мишке одеться и подвела его к зеркалу в рост.
— Ну вот, — говорил Саблин, глядя на мальчишку, который стоял и смотрел на себя. — Теперь обмундирование и амуниция в порядке.
— Это всё мне? — не верил Мишка.
— Ну, я-то в это точно не влезу, — замечает ему Аким.
— А это всё? — мальчик показывает на пакет со своим старьём, что принесла ему продавщица.
— А это… Это всё не нужно. Это выбросим.
Они сделали ещё кое-какие покупки, прапорщик рискнул и приобрёл жене новый комбинезон, не серый и не болотный, а… красный; детям купил кое-чего, и через три часа они с Мишкой, увешанные покупками, вернулись на пристань. А Мирон уже свой ящик с доспехом вытащил на причал.
— Ты чего? — не понял этого Саблин.
— Аким, я тут с казаками местными погутарил, они обещали меня до большака подкинуть, а там я дальше посуху попуткой, так быстрее до дома доберусь, — пояснил Карасёв.
И в этом был резон.
— Ну, тогда давай, — Саблин протянул ему руку.
— Давай, — Мирон пожал её и после говорит: — Может, ты меня сейчас рассчитаешь?
— А! Ну да! — вспомнил Аким. Они залезли в лодку, и атаман отсчитал казаку, что причиталось. Потом тот поблагодарил его и общество за хорошую компанию и удачный рейд, попрощался со всеми, включая мальчишку, закинул свой немалый багаж на квадроцикл местному казаку, и они уехали.
А в свою родную Болотную казаки приехали к вечеру, Аким ещё подумал, что это хорошо, что сегодня не придётся ему в часть идти, докладывать, что вернулся он из рейда. И можно будет отдохнуть до утра. Они, как обычно, остановились и причалили на дальней мостушке.
— Дядя Аким, Болотная? — немного волновался Мишка. Из лодки сам не вылазит, глядит, как к ним ковыляет дед Евгений.
А тот дошёл и, поздоровавшись, начинает:
— Значит, с рейда все вернулись.
— Все, дедушка, — откликается Калмыков, он снимает кожухи с двигателей и ключом выкручивает свечи. Проверяет их на копоть. — Все, слава Богу.
— Ну, храни вас Господь, казаки, — продолжает сторож, а сам разглядывает всё, что в лодке, и, конечно, видит мальчишку. — А это у вас что, никак, казачок нового прибора?
— Может, и так, — отвечает Саблин, выкладывая ящики с минами на мосток. — Может, и казачок. Посмотрим, как пойдёт.
— Так вы уезжали, с вами такого не было, — старик не отходит от Мишки. — Прибился в рейде, значит.
— Да, помогал понемногу, — продолжает Аким. Кульков уже выбрался на пирс и помогает атаману выгружать из лодки ящики с бронекостюмами. — Говорит, рыбарём стать хочет.
— О, — с уважением произносит дед Евгений. — Ну тогда, малец, считай, что тебе повезло, с тобой в лодке два лучших рыбаря на всю нашу станицу: Аким и Денис, а Денис так ещё и налимщик. Они тебя научат рыбу из воды тягать, — и тут хитрый дед вдруг поворачивается к прапорщику: — Аким⁈
— Чего, дедушка? — откликается Саблин. И тут же догадывается: — Что, сигаретку тебе?
— Дай, Акимка, уж больно они у тебя вкусные.
Казаки посмеиваются: вот хитрый дед какой, старый льстец. А потом приехал доктор Пивоваров, забирать снаряжение из лодки.
И пока Пивоваров расспрашивал Акима про рейд, Мишка сидел между мужчинами и молча смотрел в окна, разглядывал вечернюю станицу. Машина большая, станица незнакомая, электростанция, красивое здание офицерского общежития, подсвеченное с наступлением темноты. Всё ему было интересно. Всё удивляло мальчика. А Пивоваров про него задал всего один вопрос и, поняв, что Саблин по своему обыкновению ничего особо говорить не хочет, больше о мальчишке не спрашивал. Они договорились встретиться на следующий день. В госпитале.
«Этим тоже рапорт будет нужен».
Это у казаков и у доктора было чувство такта, и никто из его товарищей за всю дорогу, как и Пивоваров при встрече, не спросил у него, зачем он взял с собой этого мальчишку. Настя же… Нет, она не собиралась ни перед кем раскланиваться.
— Господи, а это кто? — жена смотрит на мальчишку с удивлением. — Аким?
— Это Михаил, — отвечает Саблин.
Тут уже и Наталка выбежала и смотрит на мальчика, что встал у двери и никуда не идёт, не раздевается, даже респиратор ещё не снял, мнётся с ноги на ногу, видно, что робеет.
— А кто это? Ты где его взял? — интересуется дочь.
— Нашёл на болотах, — отвечает отец. Он стягивает сапоги, ставит их в угол и говорит: — Михаил, ну что встал? Раздевайся.
Мишка так и не спросил у него ничего с того момента, как они пришвартовались у пирсов в Болотной. Он только выполнял распоряжения Акима да оглядывался по сторонам.
— На болотах! — ахнула жена. — Он хоть не хворый какой?
— Нет, — отвечает Саблин. Прапорщик сам на это надеется. — Вроде доктор его проверил. Завтра в наш госпиталь отведу. Пусть его ещё раз проверят на болезни.
— А он с нами будет жить? — снова интересуется дочка.
— Сегодня переночует, а завтра его в интернат определю, — объясняет ей отец. И видит, что после этого его жена немного успокаивается: раз в интернат — то ладно. А Аким продолжает: — Михаил, ну что ты встал там? Давай, раздевайся. У нас тут как в кубрике: в сапогах и КХЗ — нельзя, — Саблин глядит на жену и добавляет: — И кошевой на этот счёт очень серьёзный.
Настя молчит, поглядывает на мужа и помалкивает, но по её виду понятно, что у женщины есть что ему сказать. Саблин даже посмеиваться стал, так чтобы она не видала: как она только терпит, чтобы не начать спрашивать его? И чтобы как-то отвлечь жену, он интересуется:
— А Олег-то где?
— Да с ребятами пошёл на круг. Сказал, что вернётся до десяти, — отвечает жена, а сама глаз от Мишки не отводит.
— На круг? А свинья опоросилась?
— Шесть поросят, — откликается жена. — Олег за всем проследил, сказал, что теперь нужно кормов где-то взять. Наших припасённых точно не хватит до урожая.
— Прикупим, рыбой разбавим, наловлю авось… — говорит Саблин беззаботно.
Он продолжает улыбаться, украдкой поглядывая на жену. Когда спать лягут, она за это своё нынешнее терпение уж отыграется. И пока муж уселся за стол, взяв дочь на руки, пока стал расспрашивать её про кашель и самочувствие, Настя и продолжает:
— А ну, Михаил, пойдём… Покажу тебе, где у нас тут что, а ты помоешься…
Саблин жену знает: нет, это неспроста она мальчишку зовёт с собой. Проверять будет на клещей и вшей. А ещё выведывать у него всё, что получится.
«Ох, Настёна…».
И пока они не ушли в помывочную, он окликает жену:
— А кормить-то ты нас будешь?
— Пока помоетесь, всё будет… — обещала жена.
Так и получилось; сначала мылся Мишка, потом Аким, и когда он уже вышел из душа, жена принесла ему бельё и не ушла. Он опять усмехается, зная, что у неё к нему разговор и больше она терпеть не в силах:
— А ты видел у него на спине… Он клещом кусан, и голова выбрита, вши у него были…
— Да, врачи его проверили, обработали…
— Ой, Аким, притащишь в дом эту гадость, намучимся все потом, — предупреждает супруга. — Это же потом всё бельё, всю одежду кипятить… Весь дом мыть, скоблить…
— Завтра отведу его в госпиталь, перед интернатом… — обещает Саблин. Он собирался это сделать. Без справки из госпиталя всё равно парня не возьмут в интернат. — Там его проверят как следует.
— В госпитале денег попросят, — замечает ему супруга. И опять в её голосе упрёк.
— Да и Бог с ними, с деньгами, — отвечает Саблин без всякого сожаления. — Я заработал малость. Думаю, хватит.
— Ты где хоть его взял-то? — не выдерживает супруга. Видно, что любопытство берёт над нею верх.
— Может, покормишь сначала?
— Я спать его на кухне положу, — предупреждает Настя и уходит из душа. Наконец.
— Ну… хорошо, — на кухне так на кухне. Он знал, что если не сказать ей про интернат, то разговоров будет до утра. И разговоры те будут и с волнениями, и с упрёками, а может даже, и со слезами.
«Вот и ещё один рапорт нужно будет сочинять! Сегодня же. Рапорт номер три… Или даже номер один. Многовато у меня всякого руководства».
И это было ещё не всё. Чуть позже ему позвонил… конечно, Сашка. От Кулькова узнал, что казаки вернулись из рейда. И Акиму пришлось ему кое-что рассказать. Он не любил говорить по телефону, но тут пришлось… Минут десять рассказывал заму, как сходил. И хорошо, что по телефону, а то Саня по простоте своей завалился бы в гости на ночь глядя. А потом ещё и Олег вернулся с гулянки, и нет бы спросить у отца как он сходил, где был, рассказать, как дела в хозяйстве, так он сразу:
— Бать, а что ты за парня-то привёз? Он к нам навсегда?
Ну и, конечно же, жена. Она вся красивая, причёсанная, улеглась с ним, но вместо того чтобы мужа целовать, она обращается к нему ему строго, почти зло:
— Так, Аким, давай поговорим серьёзно, без этих твоих шутеек и отговорок.
Ой, бестолковая женщина. Всё бы ей болтать, всё бы выспрашивать. И тогда Аким отвечает ей:
— Там в ранце у меня подарок для тебя.
— Подарок? — только что злая была, а тут сразу злость и отлегла. — Какой ещё?
— Иди смотри.
Пошла, разве она поленится за подарком сходить? Принесла тот комбинезон, что он ей в Преображенской купил. Сидит, смотрит на мужа с упрёком и молчит.
— Чего ты? Недовольна, что ли?
— Да куда я в таком пойду? Это же для девок незамужних!
— Брось ты это. В таких вон все медички из госпиталя ходят, — говорит ей муж. — Ходят — не стесняются.
— Так то городские! — восклицает жена и начинает разворачивать вещь, приглядываться к ней. И причитать: — О Господи! Срамота же!
— Зря ты… — замечает ей муж. — Хорошая вещь, красивая. Как раз к тем сапогам, что лежат у тебя уже годы и ты их не надеваешь.
— Ой, Аким, — сомневается жена и всё вертит комбинезон в руках, — была бы ещё хоть молодая.
— Да ты ещё молодая, — убеждает Настасью супруг.
Саблин в этот вечер и ночь рассказал больше, чем рассказывал кому-то за всю предыдущую неделю. Ну никак супруга не могла успокоиться насчёт мальчишки. А он, между прочим, провёл в лодке и во всяких неудобных местах почти две недели. Да и разговаривать был не любитель. В общем, заснул Аким едва не на полуслове.
Утром, ещё четырёх не было, он был уже в полку. А там что…? Зашёл в курилку, конечно же, казаки стали спрашивать про рейд, опять пошли разговоры. Но это от жены никуда не деться, а тут пара фраз: на Камень ходил, по просьбе хороших людей, кое-какое дело… А мальчишка? Конечно, про Мишку уже вся станица знала… Мальчишку подобрал. Сирота он. В интернат привёз. Казаки его рассказом были явно не удовлетворены. Нет, им его ответов, больше похожих на отговорки, было мало. Но их, в отличие от супруги, интересовало дело. С кем воевали, чего добыли? Но раз молчун Саблин на этот счёт не распространялся, сильно станичники на подробностях не настаивали. Казаки народ хитрый, покуривали и кивали: ну понятно, понятно. А сами, в том прапорщик был уверен, уже думали, как бы им Кулькова или Калмыкова в чайную заманить и у этих любителей выпить всё и выспросить. Эти болтуны за рюмкой уж точно молчать не будут.
«Надо бы им сказать, чтобы языки не распускали».
Но Саблин так себя больше успокаивал: разве пьяного человека заставишь не похваляться своими подвигами, когда собутыльники за столом тебя только о том и просят.
Слава Богу, Саня пришёл и вытащил его из круга однополчан. Отвёл в сторону.
— Ты глянь, насели, — смеётся Каштенков, поглядывая на казаков. — Ох и любопытный у нас в станице народ, — он закуривает и сообщает мимоходом приятную для Акима весть: — Сотник уехал, уже три дня его нет.
— Уехал? — Саблин радуется. — Куда?
— На Енисей, на центральный склад, говорят, новые кирасы смотреть. Он, полковник и ещё разное начальство, — продолжает Каштенков. — Все укатили. Кроме Тарана. Этот на месте каждый день. Но ему не до тебя. Он сейчас бумагами занят.
«Слава Богу. Хорунжий не будет лишними расспросами и рапортами донимать, можно, пока сотник не вернётся, быть спокойным, хоть пару дней».
И он спрашивает у зама:
— А что за кирасы-то?
— Ну, новая модель… Те шлемы, что мы уже получили, вот к ним кирасы, это всё одна серия, — поясняет Саня и добавляет: — Говорили, что кираса будет держать попадание двенадцати миллиметров с двух сотен метров.
— Да ладно⁈ — не верит Аким.
— Ну, как мне сказали, так и говорю, — объясняет зам.
— А во взводе как дела?
— Порядок, пять дней назад смотр провёл, — докладывает Каштенков. — Всех собрал на плацу, чтобы руководство в окошко видело, оружие, амуницию, броню перебирали… Технику выгнали… Всё, в общем, проверили. Урядникам объявил все последние приказы по полку, сказал, чтобы довели до казаков, в общем, порядок. Короткович приходил, вроде довольный был, — и тут он вспоминает: — А, да… Ещё народа набрал, у нас теперь недобор всего два человека.
— Молодняка насобирал? — интересуется Аким.
— Ну а что делать? Стариков к нам не дозовёшься, — и всё это Саня сообщил ему быстро, как будто на плацу отчитывался, и теперь хотел поговорить с товарищем о рейде и о привезённом мальчишке.
— Значит, у тебя всё в порядке? — интересуется прапорщик.
— Да всё нормально, — уверяет его зам. — Подробности будут?
— Ладно, отвезёшь меня в госпиталь, по дороге расскажу.
— Отвезу, — сразу соглашается Каштенков. — А что, опять спина?
— Угу, — кивает Аким. — И ещё хочу парня проверить, справка для интерната нужна будет.
Ещё не было пяти, а Пивоваровы его ждали в госпитале. Оба. И Розалия сразу обратилась к мальчику:
— Так… Вы, если я не ошибаюсь, Михаил?
— Чего? — не понял Мишка. Он озирался по сторонам. Для него пребывание в таком чистом месте — с приглушенным светом, где нет окон, да ещё и достаточно прохладном, — судя по всему, в новинку. Люди в светлых одеждах, тишина… Он с интересом оглядывает всё вокруг.
— Вас зовут Михаил? Да? — она присаживается рядом с ним.
— Да… Миша меня зовут. — наконец понимает он.
— У вас классный нож, — Розалия прикасается к рукояти ножа. — Прапорщик сказал, что вас нужно полностью обследовать…
— Да меня уже… меня обследовали врачи солдатские, — отвечает ей парень. — Недавно…
— Нужно провериться ещё раз, это же не больно… Не волнуйтесь.
— А кровь⁈– вспомнил мальчик, и тут в его голосе послышались нотки страха.
— Ничего… Не умрёшь, — говорит ему Аким. — Иди с этой госпожой, она всё сделает. Я буду ждать тебя тут, — и он подтолкнул парня к Розалии…. — Давай. Это приказ. Выполняй. Я всё оплачу, — сказал Саблин Розалии.
— С этим разберёмся, — беспечно заметила женщина и увела мальчика в лабораторию, а мужчины поднялись в кабинет зав. отделением и там уже, без лишних глаз и ушей, начали разговор.
— Значит, наш родственник смог вам помочь?
— Помог, — соглашался Аким. Вчера вечером они уже говорили об этом, и он не думал, что нужно всё ещё раз рассказывать, кроме самого главного. И именно на этом Саблин и акцентировал свой «доклад» этому странному доктору: — Только тела Глаза так и не нашли. Я не знаю, что сказать заказчику.
Артём Сергеевич заваривал чай и потихоньку расспрашивал Саблина, как ему казалось, о всяких мелочах. Как вели себя моторы? Кто ему непосредственно помогал в том деле? Видел ли он сестру Розалии? Но среди этих простых вопросов попадались и такие, от которых Аким немного напрягался:
— Послушайте, Аким, а как вы доложите о задании заказчику? Вы можете с ним связаться?
— Нет, — прапорщику приходилось врать. Ни о голых женщинах из далёких болот за Енисеем, ни о Панове из Туруханска Саблин никому рассказывать не собирался. Он ведь обещал. — Буду ждать от него весточки.
Пивоваров ставит на столик стаканы с чаем.
— Ну, если нет другого способа выйти с ним на связь… Значит, будем ждать… — и, взяв свой стакан, вдруг спрашивает: — А что будете делать, если весточка от заказчика не придёт? — прапорщик берёт свой стакан и думает, что бы ответить, но ничего ему в голову не приходит. И зав. отделением продолжает: — Вы ведь как-то должны получить вознаграждение. Всё-таки большую работу сделали, разгромили крупную банду. Почти две недели по болотам болтались…
«Что ж тебе дался тот заказчик? Чего он тебе покоя не даёт?».
И опять Аким не знает, что ответить, он отпивает немного чая, очень даже неплохого, и наконец произносит:
— Найдёт, должен. Для него это важно, насколько я понял. Да и задаток я кое-какой получил.
А тут в кабинет пришла Розалия и сообщила:
— С мальчиком всё в порядке, им занимаются.
И вот из неё-то вопросы просто посыпались; ночью она дежурила и забирать снаряжение на пирс с мужем не приезжала, и теперь, конечно, хотела услышать сама всё то, что Аким рассказал Пивоварову ночью, пока они разгружали машину. Она села даже не с Пивоваровым рядом, а на диванчик с прапорщиком, брала стакан мужа, пила из него чай и спрашивала, спрашивала…
Что было в дороге? Каких людей он с собой брал? Как его встретил майор Иванов? Как помог? И ещё много всяких других вопросов. Она хотела знать всё, причём даже то, что женщине должно быть не интересно. Например: как шёл бой? Сколько бандитов пришло с Глазом? И ещё куча других, никак не касающихся её вопросов.
«Какая же нудная баба! — прапорщик невольно сравнивал её со своей женой и думал, что в настырности и любопытстве Розалия Пивоварова вряд ли уступит его Настасье. А вот в дотошности и въедливости даже её и превзойдёт. — Ну зачем тебе знать про привезённый мной пулемёт? Кстати, его нужно снять будет! Отвезти домой!».
По возможности он отвечал ей односложно, но кое-где она переспрашивала, требуя от него развёрнутого, а иной раз и подробного ответа. И тогда он, хоть и коротко, рассказывал ей о том, что ей было интересно. Причём, как только она пришла, её муж почти всё время молчал и только слушал их. И Саблин уже не сомневался в их…
«Розалия верховодит, а он — так…».
И только под конец, когда Аким уже допил свой остывший чай и показательно отказался от второго стакана, намекая, что ему пора и честь знать, лишь тогда, как бы подводя итог этой беседы, Артём и сказал ему:
— Аким, я надеюсь, вы нас понимаете… Это всё не праздное любопытство…
«Не праздное? А какое?».
— … Олег был нашим большим другом. Он многое для нас сделал, а вы как раз тот человек, который может… который взялся его спасти… Вот мы на вас и наседаем поэтому…
— На самом деле мы вам очень, очень… — тут заговорила Розалия. Она и так сидела к прапорщику… близко. Так близко, как не принято в казачьем обществе, чужая всё-таки женщина, замужняя. А тут ещё, на глазах у собственного мужа, положила свою тонкую прохладную руку на тяжёлую ладонь казака и продолжает: — … благодарны.
А Саблина от этой ситуации — током прошибло, он чувствует себя очень неловко. Так неловко, что даже свою руку из-под её стесняется вытащить… Обидеть, что ли, её боится… И Розалия, не замечая смущения казака, хотя смотрит ему прямо в лицо, заканчивает: — Мы знаем, Аким, что Олегу никто, кроме вас, помочь не сможет, вы надёжный товарищ и очень…- она тут даже вздохнула, — хороший человек.
Да уж… что тут сказать… Умела эта женщина ввести его в краску, хорошо, что хоть её муж пришёл Саблину на помощь, встал и протянул руку для рукопожатия. Аким тоже поднялся.
Мишку в принципе уже отпустили из лаборатории, но медсестра сказала, что ещё нужно полчаса, чтобы получить данные и написать ему справку. А пока было время, Пивоварова и говорит им обоим:
— Пойдёмте ко мне, Аким. На процедуры. А вы, Михаил, посидите там. Я вам кое-что дам.
Ну, Саблин отказываться не стал, снова неудобно было, тем более что процедуры ему нравились. Ему казалось, что после уколов и массажа он чувствовал себя лучше. Розалия дала мальчику витаминов в виде конфет, а прапорщику сделала укол, уложила его в массажное кресло и запустила его. А сама села у изголовья и каким-то прибором на проводе стала водить ему по горлу, по шее, по голове.
— Чуточку активизируем лимфатические узлы, маленькая стимуляция им не помешает, разгоним лимфу…
Ну, что сказать, эти процедуры были приятны; а Пивоварова продолжала:
— А как вы себя чувствовали во время похода?
— В смысле: как чувствовал? — не понимает прапорщик.
— Ну, недомогания, боли, утомление…
— Нет. Ничего такого, — он начинает вспоминать рейд, свои ощущения, но ничего подобного не припоминает. — Нормально чувствовал.
— Две недели в КХЗ, в лодке. И ничего? — не отстаёт она.
— Я с детства в КХЗ и в лодках, — отвечает Аким. — Обвыкся уже. Тем более я часть времени был в броне, а там аэрация, хладоген.
— Значит, никаких улучшений вы не почувствовали? — продолжает расспросы Розалия.
Нет, не почувствовал… Но тут прапорщик вспомнил, что к концу рейда его товарищи чуток утомились, просили время отоспаться. И если с Карасёвым оно было понятно, человек последние призывы дослуживать собирался, то Калмыков и Кульков были Акиму, ровесниками, в год-два-три разницы. И он сказал ей:
— Ну, разве что к концу рейда я был посвежее моих товарищей.
— М-м… Значит, будем продолжать, — говорит Пивоварова с заметным удовлетворением. А потом, чуть ближе наклонившись к Саблину, так что он почувствовал её какой-то вкусный запах, женщина почти шепчет ему: — А мальчика вы почему взяли с собой? Зачем он вам?
Странный вопрос. Саблин смотрит на неё снизу вверх и, честно говоря, удивляется ей в который уже раз: женщина, а не понимает. Потом косится на мальчишку, что сидит у стены и на них внимания совсем не обращает. И потом Аким отвечает ей:
— Ему податься некуда, его родителей людоловы изловили, его тоже, он с того острова, что мы отбивали у бандитов.
— М-м… — понимающе произносит она и больше вопросов на этот счёт не задает.
А ещё Розалия устроила так, что деньги за анализы и обследования Михаила с него взяли небольшие, скорее для вида. Всё-таки Мишка не являлся членом казачьей семьи, то есть членом местного общества.
Школа, в которой находился и интернат, была в двух шагах от госпиталя. И едва они свернули за угол медучреждения, как увидали десятки детей в разноцветных пыльниках на площадках вокруг школы. И Миша, кажется, опять заволновался.
— А мы туда идём?
— Туда, — отвечает Саблин. — А ты никак робеешь?
— Да нет… Только больно там детей много.
— А там, где ты жил, детей было меньше, что ли?
— Поменьше, — говорит парень.
Саблину показалось, что сначала он хотел взять его за руку, да потом постеснялся, что ли, и тогда Аким сам находит руку мальчика.
— Не боись, обвыкнешься. Поначалу тут, в школе, все робеют.
Мальчишки и девчонки с интересом разглядывают их, побросали свои игры и смотрят. Ну а как иначе? Новенького ведут, а в станице новые дети не так уж часто встречаются. Кто-то из детей, видно, кто-то из соседских ребят, узнаёт Саблина:
— Здрасьте, дядя Аким! А кого вы к нам ведёте? Откуда он такой?
— Здорово, казак, — нейтрально произносит Саблин. — Скоро узнаешь.
Василия Корнеевича Смолянинова прапорщик знал лично, он у него учился. Когда-то Василий Корнеевич был учителем географии, истории и живой материи. Смолянинов уже и тогда был не очень молод, а сейчас седой человек являлся директором школы и интерната и, признаться, удивился, узнав, с чем Аким к нему пришёл.
— И откуда же ты его взял?
— Да разве то важно? — в свою очередь интересуется Саблин.
— Да не важно, конечно, — Василий Корнеевич сидит в своём кресле и смотрит на давно выросшего ученика. — Понимаешь, Аким, я его в школу-то устрою, и завтрак ему устрою, придумаю что-нибудь… Не каждый день все хлопцы в школу приходят, почти всегда что-то остаётся из еды. Но вот в интернат… Тут же дело какое? Места у меня есть, есть, но… понимаешь, это… Дело это недешёвое.
— Недешёвое? — удивляется прапорщик.
— Ну а как же; сироты — они наши… — поясняет ему старый учитель. — Если дети погибших на войне, то содержание берёт на себя полк, а если сгинули где, в рейде или в болоте, то платит общество. А твоего парня куда? А твоего я на кошт взять не могу, у меня лишних средств на него нет, а ведь ему четыре раза за день покушать надо. А воды они сколько льют? А электричества сколько? Это не считая белья всякого, уборок, ремонтов. С ними знаешь сколько трат? Это хорошо, что у нас свинарник свой и курятник, и гектар огородов… А так в три рубля бы не уложились.
— И сколько же надо денег? — спрашивает Аким.
— Полк платит за ребёнка три двадцать в месяц. Общество — два восемьдесят… — объясняет директор.
— О как! — Аким чешет висок. Сумма в год выходит очень солидная. Это чуть больше его месячного содержания. Но делать-то ему нечего.
— Может, ты его у себя приютишь, за школу-то платить не нужно, — продолжаетВасилий Корнеевич.
— Я так и думаю… — говорит ему Аким. — Только жене нужно попривыкнуть малость. Чтобы не сразу её огорошивать.
— Не принимает его? — спрашивает директор школы.
— Непонятно, — отвечает прапорщик. — Ну да ничего, узнает, что за интернат платить придётся — может, и полюбит ещё. А пока давайте я вам месяц оплачу.
— Как скажешь. Ну давай, — Смолянинов открывает большую тетрадь. — Как зовут его? Фамилия как?
— Зовут Михаилом, а фамилия… — а Саблин и не знает фамилии паренька. — Я и не спрашивал.
— Ну, ты молодец, конечно, — усмехается старый учитель. — Ладно, давай зови его сюда — знакомиться будем.
— Ну что, Михаил Карпов, завтра ты сюда переедешь, — Саблин смотрит на паренька. Тот еле ноги переставляет — в принципе, понять его можно, за день с ним всякого произошло. Он уже и кровать свою увидал, и тех двух ребят, с которыми будет жить в одной комнате. Да и сам по себе Мишка тощий, слабый, медлительный, не то что те дети на площадке возле школы.
— Дядя Аким, а может, я у вас? — вдруг спрашивает Михаил. — Я, если надо, могу в сарае у вас спать, с курями… Мне много не нужно. Я за вашими курями и свиньями буду ходить. За огородом вашим…
— Никаких сараев, никаких курей, — говорит Саблин тоном безапелляционным, — человек не должен жить в сарае. Тут у тебя будет своя кровать, своя тумбочка, питание… четыре раза в день. И учёба. А о птицах и свиньях ты и так будешь заботиться, тебе же сказали, там есть расписание, и ты уже в курятник назначен на дежурство завтра, а ещё в столовой будете дежурить и класс свой мыть. Или, может, ты работы чураешься?
— Да нет… — невесело произносит парень. — Я работы не боюсь, я же всё время работал, пока меня не поймали.
— А что же…?
— Просто там ребята…
— Никто тебя не тронет! — уверенно говорит прапорщик.
А Михаил вздыхает и произносит:
— Я учиться… Не очень…
— Да ты что, брат⁈ — удивляется Аким. — Ты же думал в казаки пойти! А у нас неучей не жалуют.
— Не жалуют?
— Ну а как ты думал? Броня, брат, — это сложнейшая вещь! Там одних процессоров три штуки, сервомоторов сорок две штуки, прямых и обратных контроллеров восемьдесят четыре штуки, муфты, редукторы, тяги, приводы. Как ты будешь бронёй управлять, если будешь безграмотным?
— Три процессора? — расстроенно переспрашивает мальчишка.
— Три! — Саблин начинает вспоминать. — Один только движение обсчитывает, второй — блок взаимодействия агрегата и человека: биоконтроль, аэрация, охлаждение, инъекторы на случай ранения, мониторы, аудио, видео, камеры, микрофоны; а третий процессор уже боевой: прицелы, фокусы, зумы — обработка целей, анализы и вероятности попадания, эффективность огня, а также общий анализ исправности костюма. Ты понимаешь, сколько всего в костюме? Про всё это оператор оборудования должен знать, иначе загубит дорогущую броню по глупости… Да и сам сгинет.
— Что-то много больно процессоров этих… — Мишка совсем скис.
— Это на случай выхода из строя одного, два других должны взять на себя функции повреждённого… — поясняет Аким, смотрит на чуть ссутулившуюся фигурку ребёнка и начинает догадываться, что парень не понял ни слова из сказанного им… Это его сыновья могли понять, о чём говорит отец… Но они-то с первых лет своей жизни видели его броню. А когда отец разрешал, надевали его шлем, подключали его к питанию. Уже тогда они пытались работать камерами, зумом, микрофонами… Сыновья понимали, что такое сервомоторы, приводы и всё остальное… А этот маленький человек жил где-то на самом отшибе, да ещё и без родителей, спал в сараях и курятниках… Что он мог знать об обратных контроллерах и гибких муфтах приводов?
Пришли домой, сели обедать, хотя время шло уже к ужину. Были все, кроме старшего.
— А Юрка что? — спрашивает Аким.
— Так на работе, — отвечает жена. — В пять уходит, в семь приходит, поест — и за книги. Даже на круг с ребятами не ходит.
— Всю работу на меня оставил, — бубнит недовольно Олег. — И свинарник, и поле… Всё. Хорошо ему за книжками…
— Ничего, он учится. Это главное, — говорит Настя назидательно. Старшенький — он её гордость. Ну а как иначе — медик. Через год уже поедет экзамен на фельдшера сдавать. Первая ступень на его пути. А фельдшер встаёт в запас в полк — так сразу получает такое же звание, какое сейчас у Саблина. Неплохо, конечно, для Юркиных лет. А супруга и продолжает говорить второму сыну: — Да и ты, знаешь, не сильно-то перетрудился. Два часа в день работаешь, и то не всегда…
— Два⁈ — восклицает Олег, он обижен таким занижением. — Как прихожу из школы, так до трёх часов не разгибаюсь… — потом он молчит и добавляет мрачно: — Уроки делать — сил не остаётся.
Саблин смеётся украдкой и поглядывает на Михаила; тот с удовольствием ест, но при этом внимательно слушает разговоры за столом. А Олега понять можно. Ещё пару лет назад за поле, свинарник и курятник, за всё они отвечали втроём, а теперь старший учится, у сестры своё поле. А вся работа досталась Олегу. Понятное дело, что он этим не очень доволен.
«Ничего, как Настя привыкнет… Мишка будет ему в помощь».
После обеда Аким даже не закурил, стал одеваться. А жена сразу насторожилась:
— Куда ты опять?
И Саблин говорит ей:
— Лодку не помыли, со вчерашнего дня вся в пыльце и грязи болотной, — и, уже обращаясь к Олегу и Мишке: — Собирайтесь.
Лодку мыть? Ладно. Жена губы поджала, но тут ей сказать нечего. Пришли, сняли с лодки брезент, парни стали мыть лодку, а прапорщик, достав из ящика для инструментов ключи, снял кожух с пулемёта, собрался откручивать гайки… Аким поглядывает на Мишку. Тот вроде старается… Но слабый он. За что ни возьмётся, всё не получается. Мальчишка и останавливается. Кажется, Олег на него за то злится.
«Ничего, сил наберётся, поднатореет».
Саблин уже приступил к работе. А тут Саня его через коммуникатор нашёл и через пять минут приехал помогать. Между делом сообщил:
— Дружок твой второй день уже в чайной концерты даёт.
— Какой ещё дружок? — сначала не понимает Саблин. И тут же догадывается: — Денис?
— Ну а кто? — отвечает Каштенков. — Значит, как начал вчера ещё там заседать, так сегодня и продолжает. Собрал вокруг себя зрителей и заливается, ему только успевают горючее подливать… А его несёт…
— И что он там рассказывает? — настроение у прапорщика сразу портится. Эти рассказы ему вообще не нужны.
— Ну, рассказывает, как вы банду на Камне побили, — продолжает Саня. Он скручивает последнюю гайку, берётся за станину пулемёта. — Что, взяли?
Они поднимают пулемёт, аккуратно — всё-таки тридцать кило железа — ставят его на причал.
— И что, говоришь, слушают его? — снова интересуется Аким.
— А то! — отвечает Саня, доставая сигареты. — Два стола сдвинуты, всё занято, и из-за других приходят — стоя слушают. Даже официантки, и те останавливаются, принесут закуски и встанут у стола… Слушают. Даже хозяйка приходила к его столу послушать, что он там болтает.
«Вот балабол! Зла не хватает!».
— А про что он говорит-то? — прапорщик тоже достаёт сигареты.
— Да про всё: какие у тебя моторы хорошие, и какая у тебя лодка, и как вас встречали армейцы…
— А как нас встречали армейцы? — уточняет Саблин, закуривая.
— Калмыков говорит, как родных встречали. Организовали вам целую операцию, — продолжает зам. — Рассказывает, как он лодку с переделанными расстрелял и как вы с Кульковым вдвоём остров с бандитами брали.
— Вот балабол, зараза… — Аким только головой качает. И спрашивает: — А Кульков там?
— Был, но пить, как Денис, не горазд, — продолжает Каштенков, — ушёл домой спать ещё в обед. А Дениска, он на этот счёт очень крепкий. Вот и сидит там с утра, — и после интересуется: — Слушай, а что, правда в той лодке, да и вообще, переделанные были?
— Беглые, те, что от переделанных к людям обратно уходят, — отвечает Саблин. — Их там бракованными называют. Они часто к бандитам прибиваются, — и, «стрельнув» недокуренной сигаретой в воду и берясь за станину пулемёта, говорит товарищу: — Взялись.
Они подняли пулемёт и положили его на багажник квадроцикла, стали привязывать.
— Ну так что? Поедешь в чайную? — интересуется Саня.
— Да, придётся, — Аким вздыхает. — Только домой нужно заехать.
Конечно, везти пулемёт к чайной не нужно. И он обращается к сыну:
— Домывайте лодку и домой идите… За Михаилом пригляди.
— Ладно, бать, — откликается сын.
Настя к Сашке давно относилась с подозрением, и когда они заносили пулемёт в сарай, вышла поговорить с ним и начала издалека:
— Саш, чай с шанежками будешь?
— Чай? — Сашка Настю знает не очень хорошо. И сразу делает ошибку. — Да нет… Мы сейчас поедем…
Поедете? Супруга сразу смотрит на Акима.
— Куда? — и так как муж не отвечает, а поудобнее ставит пулемёт на ящики, она продолжает: — Аким, вы никак в чайную намылились?
Тут прапорщику уже деваться некуда, и он нехотя объясняет жене:
— Да, Калмыкова оттуда надо забрать. Саня говорит, что он там второй день уже пьёт.
— А что ты-то? У Калмыкова жены нет? — наседает Настасья.
— Да угомонись ты, через час уже вернусь — заканчивает разговор Аким и закрывает сарай.
— Час будешь Калмыкова из чайной изымать? — не верит жена. И замечает, что Каштенков смеётся после её слов. Она и ему выдаёт: — А ты, Сашка… Вот пока тебя не было, он дома сидел, а ты только объявился — так сразу у вас чайная… Хоть на порог тебя не пускай.
— Да я то что? — удивляется Саня. — Не я же в чайной сижу. Он не за мной туда идёт… Я просто помочь…
— Помочь! — повторяет за ним женщина с большой долей сарказма. — Помочь водку пить?
— Угомонись ты! Разговорилась больно, — наконец разозлился прапорщик. — Ты будешь, что ли, решать кого на порог в дом пускать? — и уже заму добавляет: — Ну, что встал? Пошли!
У Настасьи есть что мужу сказать, но она знает, что нужно подождать, и находит в себе силы промолчать.
— Ох и баба у тебя, Аким! — говорит Саня, когда они уже выходят на улицу. — Чисто вахмистр. Ей дежурство по полку по плечу будет.
Аким ему ничего на это не сказал, а лишь поинтересовался:
— А во взводе всё нормально?
— А чего там? Нормально всё. Мы с Капустиным ещё стрельбище заказали, через четыре дня соберём людей, постреляем, посмотрим, что у нас за снайперы, что за пулемётчики… Оружие, броню посмотрим. Заодно пушку БТРа ещё раз проверим… чтобы потом на смотре не опозориться. И ты там со всеми новыми познакомишься, которых я набрал.
И тут Аким подумал, что зря сотник недоволен его замом. Если быть объективным, то Саня дело-то потихонечку делает, причём делает его в одиночку. Конечно, тут прапорщику нельзя было всё пускать на самотёк, нужно было товарища контролировать и время от времени «взбадривать», но, в общем, взвод потихонечку «вырисовывался» и к следующему призыву, по идее, должен уже быть вполне боеспособным подразделением.
С таким мыслями они приехали в чайную. А Дениса в ней уже не было. Увела жена.
«И слава Богу!».
Вечер: все столы в чайной заняты. Но знакомые казаки в заведении были, в том числе из их сотни. Толя Кобляков из его взвода, Вадим Турчак из третьего взвода, старый приятель Саблина, и замком третьего взвода Можейко. Его имени Саблин на помнил.
— Аким, — окликает его Анатолий. — Идите к нам, я вас угощу.
Угощаться от подчинённых? Полковник ему не раз уже говорил про походы в чайную, но тут были его товарищи, с которыми он начинал ходить в призывы. Так что отказывать… неудобно.
В общем, нашли лишний стул и сели, и Анатолий сразу заказал кактусовой водки и посмеялся:
— Ты же теперь начальство; кукурузную, наверное, совсем не пьёшь.
— Брось ты, — отмахивается Аким. Он знает, что дальше будет, и не ошибается. Когда малюсенькая и тонконогая официанточка, едва говорящая по-русски, приносит графин с синим напитком и полный поднос закусок, Толя, разливая водку по рюмкам, и начинает:
— За твой рейд, командир.
И едва все выпивают, Можейко и просит:
— Ну, Аким, расскажи, как сходили на Камень.
— Да что там рассказывать? — отвечает прапорщик; он уже не в первый раз бросает взгляды на стойку, но Юнь там нет, за прилавком её заместительница. — Рассказывать особо и нечего. Приехали, да и сделали всё. Нам армейцы здорово помогли.
— О, начинаются знаменитые саблинские рассказы, — смеётся Можейко. — У него что про рейды, что про рыбалку — одна история; помнится, на мостушке стою, а он причаливает и у него рыбы, ну, вы, братцы, не поверите, до банок, по колено рыбы. Я и говорю: Аким, как ты так её ловишь? А он мне: секрета нет, какой тут, мол, секрет, просто кидаю в воду крючья, да и вытаскиваю, — он качает головой. — Ох и человек… Ничего никогда не скажет.
— Причём никому, — добавляет Каштенков.
— Да а что рассказывать-то? — не понимает Аким. — Там и дело-то было, — он машет рукой с пренебрежением, — там за нас всё армейцы сделали, а мы лишь как приманка были.
— А Калмыков с Кульковым по-другому всё рассказывали, — замечает ему Турчак. — Говорят, вы там побились знатно.
— Да вы слушайте этих балаболов больше, — отвечает Саблин. — С кем там биться-то? С бандюгами, с людоловами? Кульков да Калмыков, дураки пьяные, вам наговорили всякого, а вы и уши развесили… — он снова машет рукой.
— Вот вам, казаки, и весь его рассказ, — говорит тогда Анатолий Кобляков с видимым сожалением, а после начинает разливать по рюмкам товарищей синий напиток. — Вот и покупай ему дорогую водку.
Он всё никак не мог улучить момент, чтобы оставить товарищей и направиться к двери, что вела в коридор и к туалетам. Один раз он поднялся, якобы по нужде, так Турчак пошёл с ним за компанию. И прапорщик должен был вернуться. А ещё вечер выдался такой, что народа в чайной становилось всё больше. Кондиционеры едва справлялись с табачным дымом и духотой. В заведении было оживлённо, казаки говорили, выпивали, смеялись… А через час после того, как они с Каштенковым сюда приехали, в чайной мест свободных не осталось, даже у стойки, официантки с ног сбивались, а Юнь так и не спускалась в зал; а он хотел её хотя бы просто увидеть, хоть словцом переброситься. Да какой тут, при таком-то столпотворении. Подумав немного, Аким решил, что лучше сегодня к ней не ходить, и, попрощавшись с товарищами, поблагодарив их за водку, уехал домой. А может, то было и хорошо, что в этот день он не смог повидаться со своей тайной зазнобой. Пришёл домой, а Настя ждёт его, не ложится. Едва прапорщик снял пыльник, как она подошла, понюхала его плечо и поморщилась:
— Фу, прокурился совсем, кидай в стирку.
Аким прошёл в душ, по пути взглянув на Михаила, что спал на полу на кухне. А пока он мылся да перекусил немного на ночь, жена его дожидалась. Дождалась, стала обниматься, ласкаться. А потом притихла и прижималась к нему, произносит немного удивлённо:
— Саблин, ты уже немолодой… Встаёшь до светла, ложишься уже ночью, из рейда в рейд мотаешься… А сил у тебя не убавляется.
Так и есть, он не чувствовал себя утомлённым и полагал, что сил у него могло хватить ещё и на Юнь. Аким отвечает жене:
— Уродился, видно, такой.
Хотя, если говорить честно, он подумывает, что сил прибавляют… уколы, которые делает ему Пивоварова. «Нокзол».
Сразу в полк утром он не пошёл, повёл Мишку в школу. Там вместе с ним получил планшет-учебник, старенькую многоразовую тетрадь для письма и специальный карандаш для этой тетради. Потом напутствовал мальчишку, напомнив ему, что нужно учиться, а иначе — никак. Но и после в полк не поехал, а решил вернуться домой. Ну а что, начальства-то нет. Что там в курилке высиживать? Пошёл смотреть поле, ведь как приехал, так ни разу на него не заглядывал. Посмотрел. Ну, что сказать… Олегу сегодня слушать выговоры от него. Кукуруза ещё туда-сюда, горох сносный, а вот тыква… Нет, так дело не пойдёт. Насосы новые, мощные, фильтры отличные, а вот капилляры не чищены — это лень чистейшей воды. Забиты капилляры — и всё, мощь насосов идёт впустую, электричество впустую, до границ поля воды доходит столько же, сколько и при старых насосах. Вода, конечно, намного чище, чем раньше, и тыква будет содержать больше сахара, больше калорий… Но всё равно, он надеялся увидеть на своём участке тыкву получше. Зря, что ли, он вкладывал огромные деньги в технику? У соседа при старых фильтрах, вон, и то не хуже. Потом ещё заглянул в сарай… Инструмент в порядке, а вот мешки полупустые. А Саблин думал, что на этот год хватит. Удобрений сын не жалел… Вообще не экономит. Домой вернулся недовольный, счастье Олега, что он был в школе. А пока жена ему варила чай, пока он болтал с дочуркой, вдруг зазвонил телефон. Настя взяла трубку и потом отдала ему.
— Не знаю кто…
А это оказался Мирон Карасёв. Аким, грешным делом, даже подумал, что тот ещё чего-нибудь будет просить кроме того, что Саблин уже заплатил ему за рейд. Но прапорщик ошибался.
— Слышь, Аким… А тебе в часть уже пришла телефонограмма?
— Какая ещё телефонограмма? — не понимает Саблин.
— Так это… благодарность, от командования Девятнадцатого военного округа, — пояснил радист.
— Ах, это? — Саблин удивлён. А впрочем, чему тут удивляться, ведь майор Иванов не зря спрашивал у него имена его товарищей и номера частей, в которых они служат. Майор, как видно, оказался человеком слова. — Нет… вернее, не знаю, я сегодня в полку не был ещё.
— Да вот, значит… Вызвали меня в сотню и зачитали, потом по части объявили. Сотник поздравил… А в телефонограмме… ну, за содействие, за укрепление связей родов войск, за грамотность боевую, ну и всё такое… И ещё это, поощрить, сказано, денежным вознаграждением за взятие большого количества трофеев. Вот… Одиннадцать рублей перевели в часть.
«Ишь ты! Ещё и денежное вознаграждение!».
— Мне деньги пока не выдали, — продолжает Карасёв, — но сотник сказал, что получу при выплате следующего содержания.
— Значит, Мирон, неплохой рейд у нас получился, — говорит ему Саблин, — и заработали малость, да ещё и благодарность.
— Да уж, неплохо, чего Бога гневить, неплохо… — соглашается радист.
Поговорили ещё немного, и Аким сел пить чай.
А жена же всё слышала, и ей интересно, но Настасья знает, что супруг ничего ей про военные дела и про рейды рассказывать не будет, и поэтому женщина начинает издалека, когда прапорщик возвращается за стол.
— Чего ты такой?
— Какой — такой? — не понимает Аким.
— Ну, приехал злой, а сейчас вон задумчивый… Что там произошло?
— Да это так… В полк надо ехать, — отвечает Саблин. И тут же спрашивает: — Брюки чистые у меня есть?
— Есть, а что? Дать тебе?
— Да, дай… В полк мне надо.
— Хоть чай попей, — говорит ему супруга.
— Да, попью, — соглашается Аким и закуривает.
В полк он явился при полном параде: в кителе, в фуражке, в новых ботинках. Знал, что начальство уже вернулось. Потому что едва он начал одеваться, так ему позвонил дежурный по полку урядник Иван Бубенцов, сосед по земельному участку, и сказал, что прапорщика искал начальник особого отдела полка Маленков, просил узнать, нет ли прапорщика в курилке или столовой. И, судя по всему, его хочет видеть и сам полковник. Бубенцов и Каштенкова просил прийти в кителе.
В общем, командиры первого взвода шестой сотни в этот день выглядели на общем фоне явными молодцами. И да, всё командование вернулось из командировки и сразу принялось за дело. Народу в штабе прибавилось. Командиры сотен и взводов и их заместители теперь занимали приёмные, коридоры, столики в столовой; многие, как и Саблин, были в кителях.
— Прапорщик Саблин! — выкрикивает, чтобы перекричать людской гомон, вестовой, заглядывая в столовую. — Прапорщик Саблин здесь?
— Здесь, — Саблин жуёт, и за него откликается Каштенков.
— К полковнику! — горланит на всю столовую молодой казак и выскакивает из помещения.
— Есть, — откликается на сей раз сам Аким. Они с Саней тут же прекращают обед и встают. Обед-не обед, а раз полковник звал, нужно бежать.
— Чего он тебя? — сразу интересуется Саня.
— Да откуда мне знать? — врёт Аким, надевая фуражку. Если сказать — так Саня начнёт расспрашивать, а ему не очень хочется всё заранее объяснять: вдруг не для того его зовут. Они быстро поднимаются по лестнице.
— А раз не знал, что же ты мне сказал китель надеть? — не отстаёт от него Каштенков.
— Потому как Бубенцов мне сказал, что начальство на работу вернулось, — поясняет прапорщик. — Думал, китель лишним не будет. Видишь — угадал.
В приёмной у полковника всегда народа полно, и сейчас — ни одного свободного стула. Но едва они вошли, как адъютант командира полка вскочил, открыл дверь в кабинет и докладывает:
— Макар Семёнович, Саблин, — и тут же поворачивается к Акиму. — Товарищ прапорщик, заходите.
Кроме Волошина, у него в кабинете ещё и Маленков и зам по тылу Медведев. Саблин заходит, он в фуражке, сразу отдаёт честь:
— Здравия желаю!
А полковник, не вставая из своего кресла, протягивает ему руку для рукопожатия и говорит своим замам:
— Приятно посмотреть на человека: одет по форме, подтянут, образцовый офицер, да и только, — и когда Аким пожимает ему руку, предлагает ему, указывая на кресло: — Садись, прапорщик.
Подталкивает пепельницу: кури, если хочешь.
А Маленков и начинает тогда:
— Далековато ему до образцового офицера, — и прежде чем полковник успел удивиться, добавляет: — Обещал по приезду рапорт о своей поездке подать, три дня уже как приехал, в штабе два раза был, а рапорта я так и не видал.
— Да подожди ты со своими бумажками, Максим, — говорит ему Волошин. — Аким, ну, рассказывай, как съездил?
— Да там рассказывать особо и нечего, товарищ полковник, — отвечает Саблин.
— Да как же нечего? — удивляется Волошин. Он берёт со стола бумагу и стучит по ней ладонью. — Вот же… «…лично участвовал в разработке и организации операции… Осуществляя руководство важным участком… Непосредственно в бою проявил себя как грамотный командир, имеющий авторитет у своих бойцов…», — и тут полковник снова стучит ладонью по листу и поясняет: — Это всё про тебя пишут. «…бойцы отделения прапорщика Саблина показали высокую выучку, дисциплину и стойкость в бою с превосходящими силами противника… — он замолкает, ищет что-то в бумаге и, когда находит, то продолжает: — Благодаря выверенным действиям отделения прапорщика Саблина, без угрозы жизни были освобождены девять человек из местного населения, незаконно удерживаемых бандитами-людоловами, а также в результате операции у бандформирования были изъяты значительные материальные средства, трофеи…». Вот, ещё и трофеев взял… — тут Волошин делает паузу. — Только что-то он не перечислил, что взяли-то. А было бы интересно… Вот, Аким… А ты говоришь, нечего тебе рассказывать.
Аким вздохнул… И уже собирался начать рассказ, а тут полковник отдаёт бумагу Маленкову, тот надевает очки и тоже начинает её читать:
— «Командование Девятнадцатого военного округа приняло решение поощрить бойцов отделения прапорщика Саблина и его самого денежными вознаграждениями, а также прапорщика Саблина представить к награде „Офицерский знак почёта“ третьей степени…», — тут есаул смотрит на Акима поверх очков и спрашивает у него: — Саблин, а вы знаете, сколько таких знаков у нас в полку всего?
Аким наверняка не знает. Этот знак носится только на кителе; кажется, пару раз он видал такие знаки у высших офицеров полка. Но сейчас ему не до воспоминаний; признаться, Аким здорово удивлён этаким известием. Ну никак он не думал, что за то пустячное дело его представят к офицерской награде.
«Да ну… Ерунда какая-то! Может, ошибка?».
А Маленков меж тем и говорит ему:
— У нас на весь полк почётных знаков всего четыре, это бронзовых, третьей степени; а серебряный знак, который второй степени, всего один, — тут он кивает на Волошина, — у товарища полковника, — он снова заглядывает в бумагу. — Подписана телефонограмма командующим Девятнадцатого военного округа генерал-майором Башмаковым.
И тогда Медведев с усмешкой интересуется:
— Аким, а ты случайно не родственник этого Башмакова?
— Да откуда? — отмахивается Саблин. — Не знаю я, за что там этот знак мне дают. Я даже не выстрелил ни разу.
— Так ты, Аким, — командир, ты не стрелять, ты стрельбу организовывать должен, — напоминает ему Волошин. — Ты хоть расскажи, что за задача перед тобой стояла?
— Да наказать… — деваться ему было некуда. Пришлось рассказать отцам-атаманам, как всё происходило. Ну, только коротко. — Убрать одного бандита озверевшего, больно свирепствовал он на Камне. Ну а армейцам он тоже поперёк горла был, вот мы с ними и объединились, заманили его в засаду, вот и всё; мы-то там мало что сделали, то всё армейцы.
Отцы-командиры, все как один, смотрят на него осуждающе, ну, или с непониманием: всё, что ли? И хорошо, что в этот момент в кабинет заглядывает адъютант и докладывает:
— Макар Семёнович, два казака из отделения Саблина прибыли.
— Давай, давай их сюда! — распоряжается Волошин.
«Из отделения Саблина! Из какого ещё отделения Саблина?». Аким оборачивается.
И это были, конечно, Кульков и Калмыков. К Акиму комполка не встал, даже из кресла не поднялся, а вот к рядовым казакам из-за стола вышел, руку тянет им:
— Здравы будьте, господа казаки.
— Здравия желаем, товарищ полковник, — отвечают не в склад Кульков и Калмыков, еле языками ворочают. Аким оборачивается на них. С одного вскользь брошенного взгляда не разглядел своих товарищей, а тут всё сразу ясно стало… О-о… Так и есть, морды мятые, опухшие. Ну а как иначе, два дня уже… отдыхают…
«Тьфу ты, заразы!».
И не только Аким угадывает их состояние.
— А вы, казачки, я погляжу, празднуете, значит, возвращение из рейда? — говорит полковник, пожимая пьяницам руки и заодно принюхиваясь к ним.
— Так две недели в лодке, товарищ полковник, — оправдывается Кульков. — Надо хоть чуть отдохновения.
— Отдохновения? — переспрашивает Волошин, а сам руку Николая из своей не выпускает. — А-а…А вот прапорщику вашему отдохновение не нужно, вон он каков… Выбрит, начищен, хоть сейчас на смотр.
— Так то Саблин, товарищ полковник, — говорит уже Денис, — он же двужильный, это всему полку известно. Ему хоть две недели в рейде, хоть четыре, он всегда одного вида будет.
— Двужильный он, значит? — тут Волошин смотрит на Саблина и говорит тому: — Слышь, Аким, ну ладно, свободен, иди давай, — Аким, конечно, встаёт, думая забрать двух своих товарищей с собой, но у полковника свои планы на них. — А вы, казаки, садитесь, садитесь, мы с вами побалакаем трохи.
Саблин уже открыл дверь кабинета, а Маленков его и окликает:
— Прапорщик Саблин!
— Я! — Аким останавливается в дверях.
— А вы рапорт-то мне о рейде напишите, напишите.
— Есть.
— Завтра жду, — ограничивает его во времени есаул.
Старшие специально оставили там Калмыкова и Кулькова. Теперь будут их расспрашивать. А им, дуракам, ой как не сладко будет сейчас с похмелья-то сидеть перед руководством полка. Так им и надо. А Саня встречает его перед приёмной.
— Ну что?
— Да нормально всё, — отвечает Саблин. Они спускаются вниз. — Приказали рапорт по рейду написать.
— Маленков, наверное, приказал? — догадывается зам. И тут же уточняет: — Не будут тебя со взвода снимать? — видно, что товарищ волнуется.
— Да нет. Наоборот.
— Что, повысят, что ли? — удивляется Саня.
— Да при чём тут… Нет, не повысят, — объясняет Аким. — Там из Девятнадцатого округа бумага пришла, выражает нам благодарность за уничтожение банды.
— Благодарность? — заместитель снова удивляется. И тут же добавляет с сожалением: — Опять всё мимо меня.
«Ещё больше расстроится, если узнает, что ещё и денежное поощрение будет».
Саблин едва сдерживает улыбку. Они спускаются на этаж, где располагаются кабинеты офицеров среднего звена. Саблин стучит в знакомую дверь.
— Входите! — доносится из-за неё.
— Здравия желаю! — Аким и его зам входят в небольшой кабинет.
— А, первый взвод! — Короткович протягивает им руку. — Ну, как у вас дела?
— Нормально, товарищ сотник, — отвечает Аким. — Взвод почти укомплектован. Заказали стрельбище, через четыре дня проверим людей. Зам набрал новеньких без меня, буду знакомиться, заодно БТР погоняем.
— Сколько человек не хватает во взводе? — спрашивает командир.
— Двух, — отвечает за Акима заместитель. И продолжает: — Есть люди, но то совсем молодые. Пока не берём их. А ещё думаем через недельку вывести людей на «полевые» для слаживания. Взаимодействие, рации, РЭБ… Всё проверим в полевых условиях. Чтобы народ не злился, выведем ненадолго, дня на два, на три. Я подготовлю вам запрос на топливо, провиант и патроны. И на выплату содержания.
— Давайте, я подпишу, — соглашается сотник. — А до комплекта вам не хватает, конечно, штурмовиков?
— Так точно.
— Желательно добрать, — говорит Короткович. — Если есть молодые на примете — берите, говорите, что новые кирасы скоро придут, может, уже в этом году, наша сотня первая из полка получать будет.
— Новые кирасы? — радуется Каштенков.
— Да, лично опробовал, — отвечает сотник. — Процессоры те же стоят, но система новая, сама кираса потяжелее, пообъёмнее, но очень крепкая будет.
— Да, слухи в полку про новую кирасу уже ходили, — радуется Саня.
— Думаю, ознакомительный экземпляр уже через неделю в сотню пришлют. Ну, во всяком случае мне так обещали, — рассказывал им командир.
В общем, вышел у них с Коротковичем абсолютно нормальный разговор, без претензий и упрёков. Ну а какие могут быть претензии? Взвод худо-бедно собран, вооружён. Стрельбы, полевые, слаживание — подразделение готовится к призыву по всем правилам.
Когда вышли из кабинета, Саблин молча удивлялся своему заму: как он уже поднаторел, как научился с начальством ладить. И он говорит ему:
— Значит, думаешь людей на полевые на три дня вытащить?
— Да, надо бы, — отвечает Каштенков.
— Ох, будут на тебя казаки зубами скрипеть! — замечает ему Аким.
— На меня? — удивляется Саня.
— На нас, на нас, — исправляется прапорщик.
— Ну, поскрипят малость… — соглашается Каштенков. — Ну а что делать, должны понимать, взвод новый, молодых много, люди не притёрлись ещё, а в призыве уже некогда. Там не до слаживания будет…
Тут Саня, конечно, прав: и полевые сборы, и слаживание взводу Саблина необходимы. Это старым взводам, где от призыва к призыву меняется один или два человека, сборы не нужны. Да хоть для того, чтобы люди начали узнавать друг друга через микрофоны и наушники.
Они спустились в курилку, закурили, а тут ему на коммутатор приходит сообщение. Аким читает его, это Пивоварова писала ему, что у неё есть время и она ждёт его в госпитале на процедуры.
— Кто там? — сразу интересуется Саня.
— Да на процедуры зовут, — отвечает Саблин.
— Пойдёшь?
— Нет, — Аким написал Розалии, что сегодня у него нет времени.
— А что делать будем? — спрашивает товарищ.
Тут Аким и предлагает ему:
— Пойдём, Саша, в чайной посидим, а то вечером там такой гомон стоит, что сам себя не слышишь, поговорить невозможно.
— Пошли, — сразу соглашается Каштенков. — Посидим по-человечески. Может, Червоненко позовём?
— Зачем он тебе?
— Для компании, — отвечает Саня и усмехается: — Может, опять за стол заплатит.
— Да мы недолго.
Вчера у него не получилось, но интерес Акима никуда не делся. И на этот раз… Юнь была за стойкой, считала что-то со своей помощницей. Она сразу поглядела на вошедших казаков и пошла к ним. Саблин и Каштенков уселись, и женщина уже была рядом.
— Доброго дня, господа казаки. Что будете пить? Или, может, покушать хотите?
— Пиво, — говорит прапорщик, — пару рюмочек синей, ну и паштет.
— Ещё сала, — добавил Саня, — вчера сало с чесноком шикарное было.
— Хорошо, — кивает хозяйка заведения. — Сейчас всё будет.
— Юнь, — окликает её Саня, — а ты, как наш Аким сюда приходит, так ты из-за стойки к нему выходишь, — он улыбается.
— Ну, во-первых, товарищ прапорщик человек культурный, да и знаменитость нашей станицы, — тут Саблин морщится: ну какая ещё знаменитость; а женщина, чуть улыбаясь, продолжает: — Все любят знаменитых. А во-вторых, я не только к нему выхожу, но и к другим уважаемым казакам. А не выхожу я, господин урядник, к забулдыгам, к пьяницам и к нахалам.
— А я, что, забулдыга? — интересуется Каштенков.
Но Юнь ему не отвечает, она отворачивается от него и уходит от их стола, покачивая бёдрами, её зад, совсем не в традициях местных женщин, туго обтянут брюками. А Саня смотрит ей вслед, а потом и замечает товарищу:
— Поспорить могу, что ты ей приглянулся.
— Да брось, — отмахивается Аким.
— Да говорю же тебе, — уверяет его Каштенков. — Она редко к кому вот так выходит, а к тебе — всегда. И ещё улыбается… Обычно-то она злая, а тут вон… расцвела.
— Ерунда. Сидишь, изобретаешь всякое, — отвечает ему Саблин. — Она не замужем, а бабёнка, сам понимаешь, с запросами, ей любой офицер приглянется. Я о всяком таком и не думаю даже.
— Ну, с твоей-то Настёной я бы тоже не думал, — смеётся Каштенков. — Вообще ни о чём таком не думал бы.
— Далась тебе моя Настя.
— Да я разве что говорю? Просто она что-то на меня стала наседать, — поясняет Саня.
— Да не на тебя одного…
А дальше им принесли заказ. Казаки выпили, и, конечно, разговор зашёл про рейд. Саня всё-таки ближайший его товарищ, ему всё интересно. Отказать Каштенкову Аким не мог и стал рассказывать, как было дело, без упоминания Пивоваровых и их знакомых в Девятнадцатом округе, без упоминания «новых» и Панова. И, в очередной раз отпив пива из стакана, он увидал, как Юнь, бросив на него быстрый взгляд, скрылась в подсобке. И тут прапорщик замолчал и даже опустил глаза вниз.
— Аким, ты чего? — интересуется Саня.
И тогда Саблин врёт товарищу, не поднимая головы:
— Кажись, надо было всё-таки на процедуры сходить.
— Что, плохо? — волнуется Каштенков. — Аким, что у тебя?
— Да как тогда по шлему от переделанных прилетело, так до сих пор иной раз в шею вступает… — продолжает врать Саблин, а сам голову так и не поднимает.
— Давай я тебя в госпиталь отвезу! — предлагает Каштенков и трогает прапорщика за локоть. — Слышь, Аким?
Да и из-за соседнего стола казаки стали на них поглядывать: что там происходит?
— Слышу, не надо пока, — он поднимает голову. — Дай отдышусь… Всё вроде хорошо было… Ты посиди тут, Саня, минут десять, я до уборной дойду. Намочу голову…
Он встаёт и, сам удивляясь своему притворству, идёт к выходу из зала, а там оглядывается и, поняв, что в коридоре у туалетов никого нет, быстро подымается на второй этаж. Прапорщик волнуется, он ждал этой встречи с тех пор, как закончил дело у Камня, может, поэтому он и торопился, домой побыстрее хотел попасть…
Прапорщику даже стучать в дверь не пришлось, едва поднял руку, а дверь и распахнулась… Юнь хватает его за рукав и втягивает в свой кабинет, закрывает дверь и сразу целует его в губы; и, оторвавшись, тут же говорит ему с упрёком:
— Господи, как же мне всё это надоело!
И при этом она прижимается к нему. Проводит рукой по волосам.
— Чего? — не понимает Саблин, он обнимает женщину, разглядывает, рассматривает её красивое лицо, будто не видел никогда.
— Ждать! Ждать надоело! — восклицает она и снова с упрёком. — Ждать и прятаться!
Он её ещё никогда не видел такой… беззащитной, что ли…. У неё же гонора, как у кровной казачки, а тут вон как, чуть не плачет… А ему и сказать на это нечего. Разве что кроме:
— Да я и сам неделями о тебе в болоте думаю.
— Думаешь, — говорит она и все её слова сегодня не очень-то ласковые. — Много думаешь! Вот что вчера не зашёл? Был же здесь!
— Да два раза собирался, — объясняет Аким. — Да народа так в коридоре толпилось… Сразу увидели бы, что я на лестницу пошёл.
— Вот поэтому я и говорю, — она словно отчитывает его, — что ждать мне надоело. Вчера тебя ждала, извелась вся, а сегодня уже всё…
— Что всё? — не понимает он.
— Саблин, не могу понять, ты дурной или маленький? — отвечает женщина с видимым сарказмом.
И он смотрит на неё, а она снова проводит по его волосам рукой, а потом целует, целует, целует…
Да, всё-таки Насте нужно было время, чтобы привыкнуть к Мишке. Когда он вернулся, жена сообщает ему:
— Ты его определил в интернат, а он опять к нам пришёл. Он, что, к нам всё время ходить будет?
Этот вопрос Акима немного обескуражил. Прапорщик и не знает, как на него ответить, проходит на кухню, а Мишка там, сидит между рабочим столом и печкой на табуреточке. Его опять подстригли в интернате очень коротко, почти налысо. Маленький мальчик, щуплый и чужой. И когда Аким появляется, он так и сидит, даже не говорит ничего.
— Ты поел? — сразу спрашивает Саблин.
— Поел, — отвечает он. — Там, в школе.
— Садись за стол, есть будем, — говорит прапорщик, хотя есть особо не хочет. Настя смотрит на него сначала, а потом молча начинает накладывать еду. А он интересуется у мальчишки:
— Ну, как тебе в школе?
— Хорошо, — отвечает Мишка, а сам смотрит на Настю, и Акиму кажется, что он её побаивается.
Красивая, яркая жареная тыква, присыпанная жареными семечками, ложка жёлтой кукурузной каши, хлеб. Главное — пара кусочков жареного сала с прожилками. Еда простая, но Настя настоящая мастерица насчёт готовки. Мишке она кладет всего понемногу, и правильно. Ему целую тарелку не съесть.
— Ешь, — говорит Аким и сам принимается за еду. Заодно начинает интересоваться у Мишки, как у того дела, что делал, что ел в школе. А мальчик ничего толком и сказать не может, даже не может вспомнить, чем его в школе сегодня кормили. Странное дело.
Не дурной же он совсем. Но задавать вопросы дальше Аким не стал. А тут Наталка пришла. Пока мать отвернулась, залезла по своей привычке к отцу на колени и спрашивает:
— Папа, а этот мальчик опять у нас спать будет?
Саблин отвечает:
— Да. Нам же не жалко. А то ведь в интернате ему непривычно, пусть обвыкнется с другими ребятами, а пока у нас поспит.
Мишка слышит всё это. Он, кстати, съел всё, что ему положили.
— Мне не жалко, — говорит дочь. — Пусть хоть каждый день тут живёт. Только мама мне с ним водиться не дозволяет.
«Не дозволяет». Это, наверное, потому, что общение с заражёнными грибком людьми сопряжено с правилами безопасности. В их семье об них все всё знают. А Мишка новый человек.
А вот жена при этом смотрит на Саблина своим особенным взглядом. Прапорщик знает этот взгляд много лет, это смесь выраженного молчаливого несогласия с недовольством. Настасья явно не понимает этот поступок своего мужа.
«Баба она хозяйственная, прижимистая — может потому. Думает, что денег и на своих детей мало, учитывая обучение старшего и лечение младшей, а тут чужой рот ещё».
А тут Олег с поля вернулся, видно, что утомился, и жена сразу спрашивает:
— Сынок, кушать будешь?
— Угу, — откликается тот.
— На поле был? — интересуется мать.
— Да.
— Капилляры забиты у тыкв, — добавляет Саблин. У тех, что в конце поля, воды мало. Не растут. А ты вместо чистки удобрение лишнее кидаешь, — но всё это отец говорит без лишней строгости. К вечеру остыл уже. — Насосы молотят, электричество горит, а тыква плохая.
— Да прочистил я уже капилляры, только что, — бурчит Олег и, когда мать подаёт ему тарелку с едой, принимается есть.
И тогда Саблин предлагает:
— Если у тебя в поле завтра дел нет, можем сходить за рыбой.
Олег сразу поднимает голову от тарелки:
— Да я всё сегодня сделал уже.
«Всё сделал».
Саблин думает, что завтра с утра всё-таки проверит, что сын там сделал. В общем, Олег всегда готов идти в болото, а вот Мишка…
— Ты с нами, Михаил?
— За рыбой? На рыбалку? — оживает тот. — Да, я пойду.
— Ну хорошо, завтра, значит, после школы, — решает Саблин.
— Бать, может до школы? — Олег кивает на паренька. — А то этот в полдень-то в болоте скуксится…
«Этот-то…».
Саблину не нравится тон сына. Но он не подаёт вида. Впрочем, Олег прав. Уроки кончаются в школе в десять, в одиннадцать, а там начинается самое пекло. Сорок-сорок пять градусов, в болоте тени не найти. И в КХЗ жарковато будет. Детям в это время лучше дома сидеть. А он ещё и хлипкий от недоедания.
— Михаил, — тогда говорит Саблин. — Ты как зной переносишь?
— Нормально, — сразу откликается мальчик. И поясняет: — Я к жаре привычный, у меня нигде кондиционеров в жизни не было.
Аким не уточняет, где у Мишки не было кондиционеров.
— Ну, значит, пойдём после школы.
А ещё до того, как лечь спать, Акиму позвонил вдруг Василий Корнеевич. Первым делом спросил у него:
— Мальчишка-то твой у тебя?
— Такточно, у меня, Василий Корнеевич, — докладывает Саблин.
— Аким, ты, если его у себя оставляешь, так сообщай в школу, мне же звонит дежурный педагог, он волнуется, на дворе ночь — ребенка нет, как тут не волноваться?
— Извините, извините, Василий Корнеевич, впредь буду знать, — отвечает Аким.
— Вот так, да… Аким, ещё мне сказали, что в третий класс ему ходить рановато… Да, рановато… Цифры путает, считает плохо, читает плохо… Едва может самые простые слова сложить. Сказали учителя: знания у него на первый класс. Так что теперь будет с первоклашками…
— Ну, пусть так, — соглашается Аким. Ему по большому счёту всё одно, третий класс или первый, он просто хочет, чтобы Мишка учился, а ещё больше он хочет, чтобы парень был… здесь, в станице, при хороших людях.
Руководитель должен не только отдавать приказания, он должен контролировать их исполнение. Хоть иногда. Утром Олег и Михаил ушли в школу, а он, едва стало светать, поехал снова на поле. Ведь дел в полку, в общем-то, у него сейчас не было. Саня всё сделал без него. А до намеченных стрельб было ещё три дня. Прапорщик перепроверил всё за сыном. Ну, конечно, Олег толковый парень, но всё-таки подросток. Многое он делает по принципу «и так сойдёт». Некоторые трубки-капилляры Аким прочистил ещё раз. В общем, вода к тыквам подавалась нормально. Второй урожай этого года мог принести… Аким оглядывает своё поле… если вот так на глаз… ну, тонны четыре — точно. Можно было бы, конечно, больше собирать, земля у него удобная, но для того необходимо таскать на поле «жмых». Измельчённую сорную рыбу, ерша в основном. Тыква, да и кукуруза, от жмыха приобретает чуть заметный йодистый привкус, но взамен плюс двадцать процентов веса и повышенный сахар. А привкус… Да ерунда, люди привыкают, а свиньям — чем слаще, тем вкуснее. Но добывать жмых… Это ж надо чаще в болото ходить, а ему — когда? Он начинает собирать очередной прочищенный капилляр.
А тут Сашка пишет на коммуникатор: «Ты где?». «На поле». «Сейчас приеду».
Торопится что-то. Не в полк звал встретиться. Не терпится заму. Значит, какая-то новость покоя ему не даёт. И Саблин не ошибся.
— Приказ вывесили! — объявляет Саня. Значит, на главном стенде полка, что сразу у лестницы, вывесили важную бумагу за подписью командира, и там сообщается что-то такое, о чём все в полку должны знать. И Аким догадывается, что написано в этой бумаге.
— Благодарность, что ли?
— Ага, тебе, Калмыкову и Кулькову. За укрепление взаимодействия с армией, за то, что продемонстрировали боевой дух и выучку полка, в общем, молодцы вы, вам будет выплачено поощрение.
Саблин понимает, что Саня завидует Кулькову и Калмыкову, вернее, жалеет, что не был в том рейде с Акимом, и поэтому прапорщик пытается как-то всё сгладить:
— Армейцы эти… Раздули великую победу не пойми из чего. Там делов-то было на копейку, просто трофеев взяли немного. Вот поэтому и поощрение нам выплатят, — Аким заканчивает и идёт к сараю, положить инструмент и несколько метров лишнего капилляра.
Зам идёт с ним и продолжает:
— Ну, не знаю, на какую там было у вас копейку, только ещё в приказе писано, что командование Девятнадцатого округа армии ходатайствовало о награждении тебя «офицерским почётом» третьей степени.
Аким закрывает сарай. Ему больше и сказать нечего, кроме как:
— Да глупость всё это, Саня, кабы мы вчетвером взвод китайцев разбили — оно было бы понятно, а тут пять лодок бандитов… Там половина из них бракованные, они и говорить-то толком не умеют.
— М-м… — понимающе мычит Каштенков. — А откуда ты знаешь, что они говорить не умеют? Языка, что ли, брали?
— Да какой… Там бабёнка была одна, из пленных, она и рассказала, — поясняет прапорщик.
— Это которая Полина? — вдруг интересуется зам.
Саблин сначала удивлённо смотрит на товарища и молчит, а потом догадывается:
— Это тебе про неё Кульков наболтал?
— Калмыков, — смеётся Сашка. — Такая, говорит, проворная бабёнка, уговорила Кулькова. Сама, говорит, предложила. Денису очень она приглянулась, говорит, такая ладная, что он и сам бы не отказался, да, говорит, тебя боялся, ты такой злой тогда был. Рычал там на всех.
— Дурак твой Калмыков, — Саблин почему-то обижается. Скорее всего, из-за того… Впрочем, он сам не понимает из-за чего. Возможно, из-за того, что его подход к делу назвали «рыком».
— А чего это Калмыков мой? — продолжает Саня. — Это ты его с собой везде таскаешь.
— А ты с ним, видно, пьёшь!
— Да и не пил особо, так, посидел часик почти трезвый — послушал их, — объясняет Саня. — Интересно же.
Казаки уже идут к своим квадроциклам, к берегу, к рогозу, вдоль которого лежит дорога, и Аким всё ещё злится на зама и выговаривает ему:
— Интересно! Что там интересного? Вечно сплетни собираешь!
— А ты знаешь, я люблю, грешным делом, сплетни послушать, — говорит ему зам.
— Интересно ему! — ухмыляется Аким, а потом и спрашивает: — А знаешь, кто ещё сплетни любит?
— Ага, — легко откликается Сашка. — Ещё бабы их любят.
— О, значит, знаешь!
— Знаю, знаю, — смеётся зам. — Вот, к примеру, последняя сплетня — так про тебя.
— Ой, да ну… — Саблин отмахивается. — И слушать не хочу.
Он уже подошёл к своему квадроциклу и собирается его завести.
А Саня ему и говорит:
— Про тебя, про Настю твою и про парня, что ты из рейда привёз, — и тут уже Саблин замирает, смотрит на товарища. А тот и спрашивает: — Так знаешь, что бабы балакают по станице?
Тут уже прапорщик не может отказаться:
— Ну и что балакают?
— Баба моя в лавке вчерась была, так там твоя Настя тоже была, ну и другие бабы у неё про парня твоего и спросили, дескать, откуда ты его взял, а жена твоя, мол, говорит, знать не знаю, откуда он его приволок, ты, мол, по всему болоту шастаешь, Бог его знает, где нашёл этого мальчишку. И говорит, дескать, и без него у вас в доме забот хватает. И бабы сразу смекнули, что у Насти к хлопцу твоему не очень-то сердце легло, — ну, это Аким и сам видел, но тут Саня его и поражает: — В общем, станичное мнение такое — что ты привёз какого-то своего байстрюка, прижитого где-то там на Камне во время молодости. А теперь, значит, к себе его забрал. А Настя про то знает и парню в доме прижиться не даст. Потому как баба она суровая, это про неё другие бабы так говорят…
«Байстрюка…».
Саблин ко многому был готов, но вот такое… Он ничего и сказать не может, что называется, речи лишился. Только смотрит на своего зама, а тот и спрашивает:
— Аким, ну чего ты застыл-то? — он, кажется, смеётся под респиратором: «А, ты говоришь, что сплетни — это неинтересно, а они вон какие забавные бывают!».
— Ничего, — наконец отвечает прапорщик, приходя в себя, и заводит квадроцикл.
— Ну что? Куда? — интересуется у него заместитель и тоже заводит свой. — Может, в чайную?
— Забыл совсем, — говорит Аким, — мне в полк надо. Обещал Маленкову рапорт сегодня написать.
Перед этим заехал домой, забрал ящик со снастями, воду и двустволку.
В канцелярии сел писать рапорт. Это хорошо, что Сашка рассказал ему, о чём казачки в лабазе балакают. Он этим напомнил ему про обещание. А в рапорте Саблин особенно поминал то, что среди освобождённых из плена людей был мальчик Михаил Карпов, которого он взял с собой, так как тому податься было больше некуда. Честно говоря, очень не хотел прапорщик, чтобы по станице ходили те слухи, о которых рассказал ему его заместитель. Ну, и про взаимодействие с армейцами написал, упомянув добрым словом лейтенанта Фарафонова.
Написал Олегу, что будет ждать их с Мишкой на пристанях, а сам с Саней поехал в лодочную мастерскую, посмотреть новую лодку. Лодка была готова. И поначалу Аким удивился. Он немного не на то рассчитывал.
— Ну как же не то? — в свою очередь удивлялся Кульчатый. — Чего в ней не так?
— Думал, пошире будет, — Аким оглядывает уже почти готовое судёнышко.
— Да как пошире? — младший из лодочных мастеров показывает ему чертёж. — Вот же, вот… Договорились о размерах, ты согласился, мы так и делали.
И тогда Саня поясняет и мастерам, и самому Акиму:
— Он просто сейчас на корабле Савченко ходит, а после него ему всё узким и кажется.
Да, так оно и было, новая лодка, как и оговаривалось, была и шире, и длиннее его предыдущей. Он просто сразу того не понял. А в остальном всё было отлично. Швы идеальные, Аким думал, что и сам бы так не сварил. Рифлёный противоскользящий пол — как рыбаку без такого? Выведенный за корпус транец под мотор — продуманная вещь, нужная. Интерцептор на рычаге, чтобы можно было его убрать, — простое, но необходимое устройство для устойчивости во время быстрого манёвра. В общем, всё, всё, всё, что было нужно рыбаку в болоте. Что тут сказать, Кульчатые были мастерами своего дела.
— Хорошая лодка, — говорит Каштенков, во второй раз обходя судёнышко по кругу. — Даже отличная. Дно, я смотрю, вы усилили?
— Ну так Аким иной раз таскается по таким местам, где дно лучше иметь покрепче, — отвечает Кульчатый-младший. — Мы ему ещё по дну пару жёсткостей положили. Их так не видно, но они есть…
— Это да… — соглашается Саня. — Не лишним будет.
В общем, придраться было не к чему. Саблин обсудил с мастерами, где приваривать крепления и кронштейны для лееров и брезента, а потом остановился у носа судёнышка.
— Чего, Аким? — интересуется старший.
— Да вот… — говорит Саблин задумчиво. — Может, приварить ещё крепления под пулемёт?
Братья переглянулись, и старший отвечает ему:
— Приварить-то можно, чего же не приварить… Но ты с ним, если задумаешь гонять по болоту, опрокинуться можешь. Вес-то у него немалый, плюс лента, плюс пулемётчик… И над ватерлинией стоять всё это будет высоко… Чуть дашь крена лишнего на скорости, и зачерпнёшь…
Мастера, конечно, были правы. Но Аким всё-таки настаивает:
— Понятное дело, но вы всё равно приварите.
— Ну, хозяин-барин, размеры неси — приварим.
Саня после осмотра новой лодки уехал домой, хотя Аким и предлагал ему поехать с ним на рыбалку. Нет, не лежало сердце у зама к рыбалке. А вот у Олега лежало, он с Мишкой уже прогуливался по пирсу возле лодки, когда отец показался у берега.
— Ну что, грузимся? — говорит Аким, слезая с квадроцикла. — Берите ящик, воду — несите в лодку, — сам же он взял ружьё и патронташ.
Едва сели, ещё мотор не завели, а ему приходит сообщение. Опять Пивоварова приглашала его на процедуры. Он написал ей: не могу, в болоте. Если только завтра.
Решил идти на Старые мели, что были всего в получасе ходьбы от станицы. Пришли, а там уже две лодки… Нет, несерьёзно, это не рыбалка, и тогда Аким говорит Олегу:
— На север бери.
А тот и рад, он на руле роскошной лодки, сыну хоть целый день кататься, ему в болоте нравится. Жара сорок три, и ещё прибавляться будет, пока три часа не минет. Олегу же хоть бы хны. А вот Мишка на носу, у кубрика, что-то притих.
— Михаил! Иди-ка сюда, — зовёт его прапорщик. И он, перелезая через банки, приближается к Саблину.
Аким снимает перчатку и суёт руку ему под капюшон. Ёжик коротких волос почти сухой, шея едва влажная, а мальчишка, под КХЗ в такой-то жаре, должен быть весь мокрый.
«Рогата жаба! Он сухой!». Саблин тут заволновался.
— Ты воду-то пьёшь? — у Мишки флага на поясе. Прапорщик проверяет её.
— Пью, дядя Аким.
Фляга почти пуста. Пьёт. Но этого явно мало.
«Слабый он, ещё немного — и тепловой удар схватит… Хорошо, что на лодке кубрик есть».
— Ничего не болит? Голова как?
— Нет, голова хорошо… Только мутная какая-то, — отвечает мальчишка. — Устал, наверное.
— Раздевайся, посиди в кубрике, — говорит ему Саблин. — Помнишь, как кондиционер включать?
— Помню.
Мишка уходит, а вот Олегу жара вообще нипочём. Он сидит на руле и только головой вертит. Аким закурил. Так они добрались до Антоновых ям. Сюда редко кто из станицы ходил, тут было мало стекляшки, самой желанной и самой выгодной из обычных рыб. Зато всякой дурной рыбы, вроде ерша или пескаря, здесь была масса. Но, помимо того, ещё и карась неплохой водился. Олег глушит моторы… Течения тут нет, но якорь бросили. И сразу к ящику со снастями:
— Батя, что брать?
— Блесну жёлтую бери, к ней второй крюк мотай, — советует отец.
— Второй? — в голосе сына слышится разочарование. Второй крюк — он для рыбы небольшой. Но Аким не думает, что сегодня будет добыча больше пяти кило весом.
— Ершей таскать и второго хватит.
Всё выходит так, как Аким и думал, вернее знал. Колючего ерша тут была куча, и блёклого пескаря тоже. Длинный бесцветный пескарь был едким, его другие рыбы не жрали, а вот на удобрение рыбы лучше не было. И Олег стал тягать из бурой воды одного страшного гада за другим без остановки. Таскал с азартом, пусть рыба мусорная, всё одно, ему это ужасно нравилось. Через полчаса на горячем дне лодки шевелилось не менее трёх десятков страшных рыбин, каждая от полукилограмма весом. И тут вдруг, после очередной подсечки…
— Батя! — кричит сын. — Взял кто-то. Тяжёлый!
— Ну и вываживай, не дёргай только! — спокойно говорит Саблин. Он даже не привстает со своей банки. Только ухмыляется.
— Батя! — паникует Олег. — Он бьётся! Ходит… Боюсь, под лодку уйдёт. Порвёт лесу.
— Так ты его притягивай потихонечку. Главное — не дёргай. Подтянул — лесу на локоть, подтянул — на локоть. Не торопись… — советует отец.
— Говорил же, второй крюк мал! — волнуется сын.
— Нормально второй крюк держит, — отвечает Саблин. — У меня крюки всех номеров калёные, — хотя крупная рыба при большом усилии может вырвать крюк с частью своей пасти. Всё-таки жало крупных крючьев в пасть рыб вонзается глубже, сидит крепче. — Ты ногой в борт упрись. И не дёргай… Тяни помалу.
Рыба не сорвалась, дрыгалась, ходила из стороны в сторону, но Олег дотянул её до лодки. И, уже разглядев костистый хребет в воде, сын прокричал:
— Батя, карась! Возьми багор, зацепи его… Боюсь, уйдет! Батя! Ну!
Саблин сдержаться не может, видя, как сын волнуется. Смеётся, и когда рыбина уже у борта, он наклоняется и хватает её, без багра, просто перчаткой, и не без усилия закидывает в лодку. Карась и вправду неплохой, чуть меньше десяти кило. Чёрная, гладкая куча жира со множеством глаз на огромной морде. Лежит и, в отличие от ершей, не шевелится.
— Везёт тебе на карасей, — говорит Аким. Он снимает перчатку и оббивает её о борт лодки. Стряхивает рыжий налёт амёб.
— Хороший карась, бать?
— Хороший, — соглашается отец. Крюк калёный, не подвёл. — Под десять килограммов будет.
Олег сел на банку, стянул капюшон с головы, сидит пьёт воду. Доволен, конечно. Ну а как… Сам такую хорошую рыбу вытащил. Жирную, полезную: и куры, и свиньи от карася не отворачиваются. В принципе, и человек может её спокойно употреблять, вкус у неё дрянь, но масло этой рыбы нормально усваивается, без расстройства пищеварительной системы, так что с голодухи очень даже можно есть.
А тут и Мишка на шум вылез из кубрика, видит чёрное чудище на палубе, глаз не отводит поначалу, а после и других рыб начинает разглядывать.
— Миша, ну ты как? — спрашивает прапорщик.
— Я? Я хорошо, — откликается мальчишка, но на Акима даже не глядит, весь интерес к рыбам.
— Ну что, будешь рыбу ловить? — спрашивает прапорщик.
— Буду, — отвечает мальчик.
Аким на всякий случай ещё проверил его волосы под капюшоном, хотя после кубрика и не разберёшь… И они садятся к ящику.
— Рыба тут так себе, — говорит Аким, доставая небольшую блесну.
— Ерши, — понимает Михаил.
— Ерши, они голодные, тупые, на всё бросаются. Так что тут хитростей не нужно, вот блесна, вот крюк, вот леса… — продолжает Саблин. — Знаешь, как всё увязать?
Нет, мальчишка не знал. И Аким стал показывать ему, как всё должно быть у настоящего рыбака.
Михаил выловил рыбу тут же, небольшого ерша на полкило, втащил его в лодку и замер, разглядывая, как рыба вертится на дне лодки, как извивается на крючке. А потом поднимает глаза на Акима и говорит:
— Это же ёрш.
— Ерш, — соглашается Саблин.
— Так рыба ненужная, — немного расстроенно замечает мальчик.
— Нужная, нужная, — отвечает ему Олег. Он теперь, на правах старшего, важно поясняет: — Перемелем их, на поле пойдут, а то знаешь, какие удобрения магазинные дорогие? Ты давай, ещё лови.
И тогда Мишка стал вытаскивать ершей; не так проворно, конечно, как Олег, — ну, как мог. Пальцы и руки у него были слабоваты, крюк из колючей рыбы он извлекал долго. Кололся, даже через перчатки, а Саблин помогать не спешил: ничего, пусть учится.
В этот день Мишка, на зависть Олегу, подсёк стекляшку.
Маленькую, всего на полкило, но всё-таки. А сын вытащил ещё одного карася, на сей раз небольшого, на три килограмма. Зато ершей с пескарями в лодке было килограммов на тридцать, не меньше.
«В общем… Нормально сходили».
Как время пошло к пяти часам, решили сворачиваться. Олег, он, как заведённый, мог и до темноты тут сидеть, а вот Мишаня скис уже через час после того, как вылез из кубрика. Перед тем как сниматься с якоря, его пришлось обратно отправить. Хотя он тоже наловил рыбы.
Вернулись домой все довольные, а Настя сразу приметила:
— Бледный он что-то. Надо ему температуру померить.
Женский глаз, материнский, что тут скажешь. Оказалось, что тепловой удар Мишка всё-таки поймал, хотя и не в тяжёлой форме. И теперь она, хоть и нехотя, всё-таки стала с мальчишкой помягче. Каждая казачка, что степная, что болотная, знает, что делать с ребёнком после теплового удара.
— Сейчас покормлю его, — говорит она Акиму негромко, — посмотрю, аппетит есть ли у него.
Если ребёнок после теплового удара не ест, нужно будет его подлечить. Восстанавливать. А пока она ставит перед Мишкой большой стакан воды:
— Пей не спеша. Сейчас каши дам.
Она кладёт ему кукурузную кашу с жиром из-под жаренной с чесноком курицы. Еда очень вкусная, и Мишка, едва отпив воды, принимается за кашу. Ест с удовольствием. Значит, не всё так плохо. Как раз Олег вышел из душевой, он перед этим нарубил карасей, поставил их подсушиться на солнце, отнёс всю остальную рыбу к мельнице, молоть сразу не стал, молодец, знает, что нужно дать ершу подсохнуть. Помылся и сел к столу. Мать даёт ему ужин и спрашивает:
— А уроки опять делать не будешь?
На что сын ей отвечает:
— Зато видела, сколько рыбы взяли?
Аким Олегу насчёт уроков ничего не говорит, отец понял, что второго врача в семье не будет. Будет рыбак. И казак. Чего тогда без толку напрягать парня? Ещё год в школе — и всё, получит справку и пойдёт работу искать. А может, Саблин соорудит ему лодчонку какую, пусть рыбу добывает, раз ему так интересно, пока не женится или не запишется в общество.
А вдруг Мишка, который всегда молчал и стеснялся говорить при Насте, если только его не спросят, неожиданно произносит:
— Пол-лодки рыбы привезли.
И первый раз Настасья, ну, во всяком случае на глазах Саблина, без нужды прикасается к нему. Она проводит ладонью по голове мальчишки и произносит:
— Молодцы, ешь давай.
Он хотел поговорить с женой, узнать у неё… ну, слыхала ли она про те сплетни про Мишку, что ходят по станице. Только вот Саблин не знал, как подвести жену к такому непростому разговору. А потом думал, что не стоит его и начинать: что это в самом деле за дурь такая? Мишка — его сын! Какая же безмозглая баба о таком могла додуматься? А потом ещё и рассказывать всем. Что там у женщин вообще в головах происходит? А пока он слушал, как Михаил разговаривает с Наталкой на кухне. И речь, конечно же, шла у них о сегодняшней рыбалке. Настя готовилась кормить Юрку, он должен был уже вот-вот вернуться из госпиталя. Олег чем-то занимался, но скорее всего не уроками. И тут…
У него в доме были хорошие уплотнители. И на дверях, и на окнах, он за этим следил и спрашивал за то с сыновей, чтобы не забывали. И это было не праздное желание порядка, дом-то его был не так уж далеко от болота. Вечерние заряды иной раз налетали с севера и заносили ему с болота на двор тучи пыльцы, которую потом приходилось убирать. Никак нельзя было давать семенам красного грибка попадать внутрь строения. Ему и одной заражённой дочери хватало. В общем, уплотнители были у него отличные, и звуки с улицы в его дом попадали приглушённые, прибитые… Но уж работу мощного мотора квадроцикла даже хорошие уплотнители заглушить не могли.
Он перебирал свои снасти в сенцах, когда услыхал, что к воротам кто-то подъехал и заглушил прямо за ними мотор:
«И кто это на ночь глядя? Из полка… или кто из знакомых… Так позвонили бы. Или на коммуникатор сообщили бы. Может, родственники какие не местные?».
И почти сразу раздался звонок. Настя тут же выглядывает из кухни: кто это там? Если Юрка, так зачем ему звонить?
— Сейчас взгляну, — говорит он жене. Надевает респиратор и выходит на улицу. Идёт к забору. Открывает дверь… А там высокий статный человек в штормовке и галифе с сапогами стоит. А второй человек, в пыльнике, сидит на пассажирском сидении квадроцикла, и Акиму показалось, что это женщина. А высокий, не поздоровавшись и не представившись, как полагается, сразу спрашивает:
— Прапорщик Саблин? — спрашивает негромко, но на станицу уже почти спустилась ночь, и здесь, на краю, удивительно тихо, так что Аким всё хорошо слышит и отвечает незнакомцу коротко, по-военному:
— Я!
— С вами хотят встретиться, поговорить, — продолжает высокий без всяких объяснений.
«Встретиться? Поговорить? О чём? Сейчас? И кто это хочет? И где?».
И из всех возникших вопросов Аким задаёт главный:
— Кто?
— Ваш знакомый… — сразу отвечает незнакомец, и уже чуть погодя добавляет: — из Туруханска.
И вот тут Саблин уже начинает понимать… Но его что-то ещё настораживает. И высокий видит это и произносит:
— БН336-ЦУ117-К32, — этот позывной звучит как пароль. А дальше уже следует текст: — Сто семнадцатый, с вами хочет встретиться девятый, ему нужно обсудить с вами ваш последний рейд.
«Сто девятый — это же код Панова».
Ну вот, теперь всё становилось на свои места. В принципе, он этого ждал. И если говорить честно, всё время думал о том, что встреча может и не состояться, так как… если быть объективным, то задание он не выполнил. Чиёншоха Глаза мёртвым никто не видел. Но нет, значит, всё-таки разговор будет. Вот только тащиться в Туруханск… Неделя. Аким сейчас точно не мог уехать. Новый рейд? Да куда? Нет… Полк, жена… Юнь! Он точно не мог сейчас уезжать.
— А что, позвонить девятый… Он не мог? — спрашивает Аким.
Тут высокий оборачивается на того человека, что сидит на квадроцикле, и жест этот напоминал: ну, ты это слышал? Тогда второй слезает на землю и подходит к разговаривающим… Как и полагал Саблин, это была женщина. И она говорит тоже довольно тихо, но очень уверенно:
— Ваш телефон прослушивается. И сообщения коммуникатора тоже под контролем. Но встреча с девятым необходима, — тут она словно угадывает мысли Акима. — Вам не придётся далеко ехать. Девятый на Антоновом хуторе. Там дом Таисии Кудриной… Она одна живёт, вот он у неё и остановился. Дом первый от съезда с большака. С него весь хутор начинается. Запомнили? Таисия Кудрина.
— Запомнил, — говорит Саблин.
— Вы не тяните, — продолжает женщина. — У девятого много дел, и он только из-за вас сюда приехал.
— А лучше выезжайте прямо сейчас. Мы вас проводим — ну, если хотите, — заканчивает за неё высокий. — И не на лодке, на лодке в болоте вас отследят; ехать лучше по Енисейскому тракту, там куча машин сейчас. Ночь, пыль, но там спокойно.
— Сейчас? — Саблин чуть растерялся.
— Чтобы до утра вернуться, — отвечает женщина. — И вашего отсутствия никто в станице не обнаружит. Только… никого из своих людей, из тех, что вы берёте в рейды, из них никого не берите. Близких товарищей тоже. Лучше вообще никого не берите. Мы вас проводим до хутора, а обратно к утру вернётесь сами, — и пока Аким думает, она продолжает: — И никому не звоните. Коммуникатор оставьте дома. И никому не говорите, куда вы сейчас едете, — и прежде чем он успел спросить, женщина уточняет: — Даже жене.
— Ясно, — наконец произносит Саблин. Он, признаться, немного растерян. Но уже понимает, что ехать ему придётся. Ну а как иначе? Он для этой встречи две недели в болоте болтался и банду громил. Денег товарищам своим выдал. Теперь пришло время пообщаться с заказчиком, выяснить всё. И Аким говорит им: — Я сейчас.
Ну а Настя тут как тут:
— Кто там был? Чего они? — всё-таки жена его на удивление чувствительная женщина. Он ещё и не ответил ей, не начал собираться, а она уже всё поняла. — Аким, а ты куда?
— Да никуда, — чуть раздражается Саблин. Злится он как раз из-за того, что жена его видит будто насквозь. — В полк! Вернусь скоро.
— В какой ещё полк⁈ — не верит жена. — Когда в полк надо — так звонят, а тут приехали! Так кто там?
— Никто! Угомонись. — отвечает прапорщик, а сам уже надевает форменные ботинки. — Да тут я, тут, видишь, ботинки… Даже лодку брать не буду, — он начинает одеваться. И всё бы ничего, но потом прапорщик открывает свой ящик…
И у жены округляются глаза:
— А это ещё зачем? Куда ты?
— Да никуда, — у Саблина уже пистолет на поясе, под пыльник упрятан, а он ещё закидывает на плечо винтовку, берёт подсумок. — Это на всякий случай.
— Какой ещё случай? Какой ещё случай с оружием? Зачем оно в станице? — Настасью не проведёшь. — Ты врёшь мне. Ты точно в болото намылился.
— Нет, не в болото, в болото я двухстволку беру. И не звони никому, слышишь? — строго говорит Саблин и, не дожидаясь ответа жены, выходит за порог. А там в сенях, как и было ему рекомендовано, выкладывает на ящик со снастями свой офицерский коммуникатор, который должен вообще-то всегда носить при себе.
Они так и не представились ему, а едва он закрыл за собой ворота, женщина подошла к нему и стала водить по его одежде пластиковой палочкой. И закончив, удовлетворённо сказала:
— Приборов контроля на вас нет, и на вашем квадроцикле тоже. Они вас отслеживают по коммуникатору.
— А кто они-то? — спрашивает Саблин.
— Как кто? — удивляется женщина,- ваша дивизионная разведка за вами и следит, а значит, и северные.
— Понятно, — хотя ничего понятно ему не было.
— Держитесь за нами, — заканчивает разговор она.
После этого они сели на свой транспорт и поехали. Аким обернулся назад — так и есть. Его настырная жена, как была, без респиратора, выскочила на улицу и теперь, прикрывая нос концом платка, смотрела ему вслед.
А на тракте и вправду оживлённо, машин разных много, не найти места на всех болотах, где легче человеку спрятаться от слежки. В мутном мареве пыли только успевай очки протирать, горят и горят белые пятна встречных фар бесконечной вереницей, и за спиной у Акима такая же вереница, только уже сопутствующая. Незнакомец и женщина спешат, они не собираются просто катить за каким-то грузовиком в правом ряду. Высокий держит хорошую скорость, обгоняя все тихоходы, а женщина иной раз оборачивается назад, смотрит, не отстал ли прапорщик. Саблин старается не отставать больше чем на пятнадцать метров. И, конечно, не нравится ему тут. По болоту идти было бы намного приятнее. Дольше, но уж без этой проклятущей пыли и напряжения. Слава Богу, ещё не было полуночи, когда высокий свернул с большака налево — приехали; едва Саблин свернул за ним, так увидал огни над жилищами. Антонов хутор.
Дом и вправду первый от дороги, можно сказать, на отшибе. Женщина и высокий в свете небольшого фонаря стояли у забора и оббивали пыль с одежды. Аким заглушил мотор рядом с ними. Снял капюшон, снял респиратор и, задержав дыхание, выбил его об руку. У него был сменный фильтр, но его он собирался использовать на обратном пути. Саблин оглядывается, и ещё смахивает пыль со своего квадроцикла.
— Вас ждут, прапорщик. — подгоняет его женщина. И указывает на калитку в заборе: идите уже, что вы тянете.
И тогда Саблин открывает калитку и заходит на двор без разрешения хозяев. Подходит к двери, стучится. Открывает ему старушка в стареньком комбинезоне.
— Здрасьте, бабушка.
— Заходи, казачок. Они тебя ждут, — она указывает ему на вешалку. — Вот тут раздевайся, разувайся…
Да, это был Олег Панов. Всё такой же мягкий, светловолосый человек. С ним какая-то молодая женщина. Он протягивает Акиму руку и улыбается:
— Рад вас видеть, прапорщик, мы с вами уже знакомы, — он оборачивается к девушке… или даже к девочке, на вид ей лет пятнадцать-шестнадцать, — а это Александра.
И эта девочка, совсем не в местных традициях, протягивает ему руку для рукопожатия:
— Здравствуйте, Аким.
— Здравия желаю, — Саблин к таким вот встречам сейчас не готов. Руки ему помыть, умыться не дали… У него рука влажная, липкая, он почти три часа держал руль, перчатка пропиталась потом, и теперь пожимать её руку ему не очень-то удобно. Но делать нечего, он прикасается к её ручке. Аккуратно.
— Пойдёмте, — продолжает Панов, — я вам покажу, где умыться с дороги… — он обращается к хозяйке. — Таисия Васильевна, можно нам ещё чая, закусок, бутербродов ваших превосходных?
— Сейчас, Олежек, сейчас всё сделаю, садитесь за стол, — обещает ему старушка.
Они проходят в бедную комнатушку, тут душновато, кондиционер времён первых болотных хуторов — еле шуршит. Но после пылищи тракта ему, конечно, тут лучше, тем более что перед ним ставят большой стакан качественной воды. Судя по всему, это вода не из местного водопровода. Кроме духоты, ещё и света здесь немного, но теперь он всё-таки может рассмотреть Александру. И понять, что она…
Конечно же, из тех женщин… Из новых.
Она необычная. Чуть мешковатая, простая одежда, явно не её фасона и размера, такие свободные рубахи без пуговиц и безразмерные штаны на широкой резинке носят местные бабки. Казачки, пусть даже и замужние, такое не наденут. Это сразу натолкнуло прапорщика на мысль, что это не её одежда.
«Маскируется».
А ещё Александру выдавали огромные глаза. Лицо с правильными чертами и огромные зелёные глаза смотрелись необычно. Её лицо хотелось рассматривать. И, конечно же, поведение. Она садится напротив Саблина, как полноправный член встречи, хотя по возрасту ей тут не место. Села, глядит своими глазами на всех, молча ждёт, пока мужчины ведут ни к чему не обязывающий разговор, а хозяйка носит на стол закуски и чистые чашки для чая. Ну а разговор их и вправду выглядел данью вежливости.
— Как доехали? — интересуется Панов.
— Да нормально. Пыльно…
— Близкие, наверно, были удивлены вашим неожиданным отъездом?
— Ну да… — соглашается Аким. — Не без этого.
— И что вы им сказали?
— Ничего, сказал, что по делам еду.
Чай и посуда на столе, Панов берёт чайник и разливает бодрящую жидкость по стареньким чашечкам. Тут уже хозяйка уходит, а Александра, видно, только этого и ждала.
Панов хозяйничал с чайником, а вот Александру чай, кажется, не интересовал, и она начала:
— Аким, расскажите, пожалуйста, как прошла ваша экспедиция.
«Экспедиция? Ну, нашла она, конечно, словечко!».
Саблин смотрит на Панова, а тот как раз кладёт на тарелку несколько галет с паштетом и салом. И Олег перехватывает его взгляд и пытается как-то сгладить его непонимание:
— Да, нам было бы интересно знать, расскажите, как вы съездили.
«Ну вот, и ещё один рапорт нужен».
— Да, — продолжает Александра, как будто не чувствуя, что удивляет прапорщика, — нам хотелось бы знать всё в подробностях.
В подробностях. Ну, Аким начал вспоминать, но уже после первой фразы она делает ему жест: можно я скажу? И когда прапорщик замолкает, она спрашивает:
— Расскажите, пожалуйста, кто с вами был и почему вы именно их взяли с собой.
— Кто со мной был? — Саблин опять немного удивлён. А может быть, и немного раздражён. И опять он глядит на Панова. И обращается к нему: — Кто со мною был и почему я взял их? А зачем вам знать про это?
— Ну, как вам сказать…? Для полноты картины, — отвечает ему Олег. Он видит, что Саблин чувствует себя не очень комфортно в присутствии юной женщины. И решает объяснить для чего она тут. — Прапорщик, Александра здесь неспроста, её задача — подготовить для руководства доклад о нашей встрече, — и он добавляет: — Вы не обращайте внимания на её необычный вид… На молодость. Она специалист в своей области.
— Специалист… — повторяет за ним Аким. Он даже не глядит в её сторону. — Ишь ты! А если не секрет… в какой же области она специалист?
И тут Панов отвечает ему:
— Александра специалист в сборе и обработке информации.
«В сборе информации? У нас этим занимаются самые башковитые мужики, в разведку и аналитику других не берут. А эти вон, девку прислали… — он немного озадачен. — Хотя чему тут удивляться, если у них бабы на задания в болота ходят… Ещё и голые. Может, у них с мужиками беда, умом все неприметны, вот девок на такое дело и отправляют. Хотя по Панову точно не скажешь, что он дурень. Может, он у них последний».
Но раз уж Олег разъяснил ему всё, он не счёл нужным высказывать что-то против и продолжил:
— Со мною были казаки, на которых можно положиться и в болоте, и в бою. Радист Мирон Карасёв, специалист в радиооборудовании, у него большой опыт работы, он, кстати, отсюда, с Антонова хутора. И два казака из моего полка. Денис Калмыков — хорошо знает болото, много ходил по нему, знает лодки и моторы, опытный боец; и Николай Кульков. Этот казак проявлял себя в боях: хладнокровный и умелый, имеет награды.
Дальше Саблин в который раз стал пересказывать события, что произошли с ним в рейде, и Панов с Александрой его слушали. Причём девушка смотрела на него своими большим глазами, не отводя их ни на секунду. Лицо её, внешне вполне себе живое, при этом было почти неподвижно, и к тому же ему казалось, что Александра к тому же ещё и не моргает. Сидел Аким за столом, говорил, говорил, а как переведёт на неё взгляд… А к нему обращена очень похожая на человеческое лицо маска. Но Панов просил рассказывать, и он старался на эту странную Александру лишний раз не глазеть и докладывал дальше. И поведал всю историю до того момента, как они вернулись в Белоярский и он встретился перед отплытием с майором Ивановым.
И вот только тогда Александра ожила и сказала ему:
— Аким, я буду задавать вопросы, и они могут показаться вам странными или бестактными. Но всё равно на них нужно будет ответить, — она произнесла это так, как будто ждала его согласия. И что ему было тут делать? Он соглашается:
— Ну… спрашивайте.
— Аким, а вы считаете Пивоварову Розалию привлекательной женщиной? — сразу интересуется девушка.
«Вот так вот сразу. В станице не каждый казак отважится такое спросить… Если только за рюмкой, да человек близкий… А эта вон… Не стесняется!».
— Она городская, не такая, как местные, — поясняет он. Но больше ему в голову нужных слов не приходит.
А девицу словно разжигает:
— То есть она могла бы вас привлекать как женщина?
Тут уже Саблин смотрит на Панова: и что? Мне и на это отвечать?
И тот ему кивает: ага, и на это.
И тогда он говорит: — Да, интересная женщина, но дородности в ней не хватает.
— Дородности? — не понимает Александра. — Что это значит?
— Суховата, а так да… женщина приятная.
— Суховата? — продолжает Александра. — Вы видели её без одежды?
— Видел, — признаётся Аким. — Она как-то раз полезла в бассейн…
— А где это было?
— В доме Савченко, того человека, что… Ну, чью голову… Ну, вы поняли.
— Да, поняла, — отвечает девушка и спрашивает дальше: — Она была обнажена полностью?
Саблин опять смотрит на Панова, но тот только глядит на него в ответ, и всё.
— Она была в белье.
— Вы были с нею в бассейне?
— Нет.
— Она вам предлагала присоединиться к ней в бассейне?
— Кажется, — зачем-то врёт Аким, так как Розалия звала его в бассейн.
— А почему вы не присоединились? — эта Александра, она как будто нашла у него рану и расковыривала её помаленьку и без намёка на стеснение.
— Она замужняя женщина, — отвечает Саблин таким тоном, как будто упрекает девицу в том, что та не понимает простейших вещей.
Но эту девку всякое такое вовсе не смущает, и Александра продолжает:
— У вас были с нею физические контакты? — и она поясняет свой вопрос: — Она прикасалась к вам?
— Розалия мой физиотерапевт, она делает мне уколы и массаж.
— А вы к ней прикасались?
— Нет, — тут он отвечает сухо. — Не помню такого.
— А её муж к вам прикасался?
— Ему то зачем? — не понимает Саблин. — Ну, разве что здоровался…
— То есть рукопожатия, и всё?
— И всё, — подтверждает прапорщик.
И тогда Александра снова переключается на Розалию:
— Как вы считаете, Пивоварова выделяет вас из всех других пациентов.
— Да откуда мне про то знать-то? Я же за нею не наблюдал,– отвечает ей Аким, но понимает… что немножечко врёт. Он, естественно, знает, что Розалия к нему очень внимательна. А ещё ему кажется, что эта девица понимает, что он немного лукавит. И оттого она нравится ему ещё меньше.
— Аким… — как-то странно звучит подобное, уж очень простое обращение к нему из уст девушки-подростка, он всё ещё к этому не привыкнет, как и к пронзительному взгляду её зелёных внимательных глаз. — А вот вы не замечали за Пивоваровой такое… Она не выказывала вам своего внимания при муже?
Странное это было чувство, но ему тут подумалось, что вот эта девчонка, которая на вид младше его старшей дочери… как будто знает Пивоваровых. Знает, что в последний раз Розалия села не рядом с мужем, а на маленький диван рядом с Акимом, и что в процессе разговора пару раз её нога касалась его ноги. Но всё равно ему было неудобно говорить о том, что Розалия и вправду вела себя странно. Но Аким нашёл в себе и силы, и нужные слова, он отвечает Александре:
— Да, казачки так себя не ведут. Мужей так на людях не позорят.
И тут, в первый раз за всю их беседу, Александра изобразила что-то напоминающее улыбку удовлетворения и кивнула головой, как будто с чем-то соглашаясь: ну, как я и предполагала.
И тут заговорил Панов:
— Прапорщик, думаете: что это за идиотские вопросы они мне задают? А вопросы как раз вполне правильные; вы поймите, это не наша прихоть, мы просто суммируем штрихи картины, собираем портрет этой семейки, подводим вас к тому, что вы и сами скорее всего подмечали, но на чём не заостряли своего внимания.
— И на чём же я не заострял внимания? — интересуется Аким. Честно говоря, ему кажется, что эти двое его недооценивают, он-то как раз всё время замечал за Пивоваровыми… странности.
А Панов ему объясняет:
— На том, что вас вербуют.
— Вербуют? — повторяет Аким. — Пивоваровы? А они кто? Северяне?
— Не совсем… — отвечает ему Олег. — Северянами мы, как правило, называем людей, что живут за Великим болотом, на берегу океана, а Пивоваровы… они скорее всего… островитяне. Нам ещё нужно выяснить, откуда они; скорее всего, с Новой земли, а может, и ещё откуда-то. Например, с Земли Франца-Иосифа. Слыхали про такую?
— ЗФИ. Конечно, слыхал, у меня в броне процессоры оттуда, — вспоминает Саблин.
— Абсолютно верно, и процессоры, и логики, и блоки памяти, а ещё они в разведке хороши. Подбирают себе людей, у них много своих и в армии, и в управляющих структурах, и в разведке, — и тут он добавляет неприятную для Саблина информацию: — И в командовании казачьих частей.
Аким не спорит с ним, не пытается что-то узнать, он просто молчит, а Панов вдруг спрашивает:
— Аким, а вы вот, к примеру, не удивлялись тому, что вы как-то быстро стали расти в звании? — Олег говорит это без всякого подсмысла. — Не замечали, что вам вдруг присвоено новое звание, возможно, которого вы не заслуживаете? Не было у вас таких ощущений?
Таких ощущений? Нет… Он, что, зря столько лет лямку тянул? Нет, у Акима таких ощущений не было. Служил он без нареканий, у него были благодарности от командования и награды. Ну, может, звание прапорщика он получил чуть раньше заслуженного. А урядника?
«Да нет… Урядника дали честно».
И в новую сотню его назначили сразу командиром первого взвода, а, между прочим, в некоторых сотнях командиры первых взводов две звезды, то есть погоны хорунжего носят. Да, ему дали первый взвод, хотя в полку были люди и поопытнее, позаслуженнее. Странно, конечно. Но тут, скорее всего, это потому, что комполка к нему хорошо относится.
А вот школу младших офицеров он закончил легко, как-то походя, даже и усилий не прилагал, и с экзаменами у него проблем не было, что называется, совсем, оно само всё сложилось. Хотя другим казакам так просто экзамены не давались. Ну…
И раньше он думал, что с этим ему как-то помог Савченко… Олежек. Лепший дружок семейства Пивоваровых. Не зря же они о нём так переживают. И показалось тут Акиму, что всё происходящее с ним в последнее время стало поворачиваться к нему с такой стороны, с какой он раньше, до этой встречи, и взглянуть не мог. Пока он всё обдумывал, Панов и Александра подчёркнуто молчали. Аким насколько уж своими мыслями был занят, но на это внимание всё-таки обратил:
«Как хорошо молчат! Смотреть любо-дорого… Дружные, словно не один призыв в одном взводе вытянули».
И наконец он берёт чашку с давно остывшим чаем и делает глоток. Чай у бабки дрянь. Ясное дело, переварен из-за экономии. Он стал терпким, и это перебивало весь вкус. Да и не надеялся Саблин, что бедная старушка сможет соперничать с его Настей в умении готовить. И лишь поставив чашку на стол, Аким интересуется:
— Значит, всё это… — он не стал упоминать свою военную карьеру. — Устроили… организовали мне Пивоваровы?
— Не исключено, — отвечает ему Панов. — Имейте в виду, прапорщик, это всё только наши догадки.
«Догадки! В том-то и дело, что догадки, — Саблину не хотелось верить, и не столько в то, что это Артемий и Розалия устроили ему звезду на погоны, это-то Бог с ним, а в то, что руководство полка, в том числе и многоумный есаул Маленков, не разглядело эту семейку. — Что же, начальник особого отдела полка не видит, что в станице творится? У него под носом».
И вот об этом он у Панова и спрашивает:
— А что, никто из полка не знает, что эти… Пивоваровы с севера?
— Все в полку знают, что Пивоваровы с севера, — заявляет ему Олег. — Две трети врачей в госпиталях на всём побережье болота — это северяне. Северные сюда едут за хорошей зарплатой. Всех проверить — это очень серьёзное дело. Ваш отдел безопасности полка просто не потянет такой массив работы. У вас в станице элементарно нет ресурсов для этого.
Нет, Саблин в это не верит. Маленков, он человек толковый. Вдумчивый, внимательный, неторопливый. Да ещё и опытный — столько-то лет на должности… Саблин сам с ним дважды беседы имел. Он на себе знал, насколько есаул въедливый человек, скрупулёзный и подмечающий даже мелочи. Как он мог не знать про Савченко? Как он мог не знать про его ближайшее окружение? Да быть такого не могло. Нет, такие люди, как Савченко, и их связи ни при каких обстоятельствах не могли укрыться от пристального взгляда начальника особого отдела. Но в таком случае… Максим Борисович знает про Пивоваровых. Знает и ничего не делает? А может быть, не хочет что-либо делать? Это была уже вторая неприятная мысль на сегодняшний день, вернее, на сегодняшнюю ночь.
И вот тут, пока он ещё приходил в себя от обрушивающихся на него догадок, девушка снова начинает задавать вопросы, и те вопросы, конечно же, про Розалию:
— Аким, а бывали моменты, когда Пивоварова просила у вас, скажем так… внимания?
— Да никакого внимания она не просила. Она больше старается как-то помочь, сама пишет, когда на процедуры нужно… Они с мужем приходили в дом Савченко, машину помогать грузить; ну, в общем, они не очень лезли, особо не напирали, так, иногда… — вспоминает Саблин.
— Так — это как? — не отстаёт Александра.
— Ну, — продолжает вспоминать прапорщик, — было такое дело… Мне голову Савченко нужно везти, а она пристала накрепко — мол, я с вами поеду. Уж и не знал, как от неё отвязаться.
— А почему вы её не взяли? — продолжает девушка.
— А что бабе в болоте делать? Неделями с казаками в одной лодке? — Аким качает головой. — С ума бы с ней там сошли.
Панов, казалось, слушал их вполуха, он пытался пить бабкин чай, но больше смотрел в чашку, чем пил… А тут отставляет чашку и начинает:
— Прапорщик, а вас не удивил тот факт, что у Пивоваровой нашёлся родственник, и как раз там, где он был вам нужен. Девятнадцатый военный округ, большой чин из разведки, вся эта операция по уничтожению Глаза…
— Так он уничтожен? — перебивает его Саблин. Он обычно так не делал, но тут случай особый, уж больно Акиму нужно было знать ответ на этот вопрос, он, как они тронулись домой, только о том и думал, хотя ни с кем об этом не говорил. Впрочем, на эту тему ему особо и не с кем было обмолвиться.
И Олег тогда отвечает ему:
— Судя по всему — да, уничтожен. Чиёншох после встречи с лейтенантом Фарафоновым так больше и не объявился, теперь его имуществом владеет его ближайший помощник. Его зовут Савелий. Он теперь новый лидер оставшейся группы бандитов.
— Значит, моё задание можно считать выполненным? — уточняет прапорщик.
— Об этом мы поговорим чуть позже, — как-то нейтрально отвечает Панов, и это Саблину не очень нравится, — а теперь я хотел бы вернуться к общей картине, которая у нас складывается. И вот на что я хотел обратить ваше внимание во всём этом деле: первое — ваш быстрый карьерный рост. Тут, впрочем, нельзя исключать вариант, что он вполне заслуженный, естественный. Второе — странный медицинский случай с вашим товарищем, тут уже и вариантов никаких не придумать… Случай очень загадочный, всё тело поражено каким-то паразитом, а голова вдруг нет. И эту голову необходимо везти куда-то, чтобы к ней восстановили тело. И привезти её обязательно должен человек, в котором никто не будет сомневаться. То есть старый друг несчастного. При этом друга, то есть вас, в путешествии, по вашим словам, очень хотела сопровождать женщина, явная северянка, которая при этом оказывала вам знаки внимания…
Саблин пожимает плечами, хотя после такого обобщения всех фактов ему и вправду дело казалось странным.
— Кстати, Аким, а как Пивоварова объясняла свою необходимость в той поездке с вами? — вставила тут Александра.
— Ну… Говорила, что будет следить за головой, чтобы всё было с нею в порядке, мол, у меня нет достаточной квалификации, чтобы разобраться со сложным оборудованием, — вспоминал Саблин. Он уже начинал понимать, куда клонит Панов.
Девушка кивнула, а Олег продолжал:
— Они дают вам позывной вашего старого товарища, это ключ; видно, выманили его у Савченко, убедив его, что это последний вариант, позволяющий ему выжить, а ещё, скорее всего, просили его собственной рукой написать вам письмо, просьбу помочь…
И тут Саблин снова его перебивает:
— А это… Чего же они, зная его позывной, сами не отправились туда, на Талую?
— Ну, они вовсе не дураки. Они понимали, что если поедут военные или северяне — им просто не ответят. Пивоваровым нужны были настоящие казаки. Исконные, — объясняет Панов. — Чтобы уже по говору было ясно, что приехали люди с этой стороны болота.
— Они, кстати, направили по вашим следам на Талую людей, — за Панова рассказывает Александра. — Три дня обыскивали местность. Сняли одну нашу камеру контроля и забрали один ретранслятор, но больше ничего не нашли. Увели людей. И те люди совсем не были похожи на вас. То были люди с севера.
— Неужто мы так заметно отличаемся? — не верит Саблин.
— Заметно отличаетесь, заметно, — заверяет Панов, — не антропологически, конечно, но культурно — точно. Северяне — это горожане, члены крупных культурных сообществ, а вы жители закрытых, военизированных общин, между вами видимая разница, — он кивает на девушку. — Вот Александра не даст соврать. Она считает, что есть культурные отличия даже между людьми из больших станиц и малых хуторов, как, например, этот. Так что у северян не было ни единого шанса, что им ответят, едва они произнесут хоть одну фразу в эфир. Когда лодка с их людьми появится на Талой в поле зрения камер наблюдения, все контакты сразу будут исключены. Пивоваровым нужны были настоящие станичники, с говором, с видом, с манерами и с отличной легендой.
— Легендой? — не понимает Аким. — С какой ещё легендой?
— Им была нужна достоверная история, достоверная и убедительная, — объясняет Панов. — Такая, в которую новые поверят, — тут он делает паузу, видно, для убедительности, и после продолжает: — Не исключено, что голову вашему другу они ампутировали именно для того, чтобы создать вам легенду; есть мнение, что в той ампутации большой необходимости не было. Вашего друга, скорее всего, обманули. Да, он был поражён опасным паразитом, но уже есть серьёзные разработки, которые могли бы его спасти. Даже в вашем станичном госпитале. Дорого, долго, но можно…
На Акима обрушивался один удар за другим, он ещё звания и назначения свои не обдумал до конца, а тут следующая новость, да такая, что ещё похлеще первых будет.
«Савченко голову отрезали специально? Чтобы меня ею увещевать? Чтобы я с нею к новым поехал? Да ну… Дурь какая-то. Зачем это? — никак всё это не укладывалось в его голове. — Пивоваровы… Они, конечно, странные немного, но люди-то, в общем, хорошие. Розалия вон как сразу за Мишку взялась, едва только его увидела, и денег за обследование не взяла, устроила всё почти бесплатно».
Нет, Аким не может в то поверить и спрашивает у Панова:
— А зачем им это всё?
— Зачем? — Олег как будто удивлён таким вопросом. — Островитяне ищут новых.
— Они ищут нас. Всегда ищут нас, — на удивление твёрдо говорит Александра. И продолжает: — Девятнадцать лет назад северяне нашли одну из наших лабораторий, они её разграбили… Это была крупная лаборатория с передовым оборудованием, они убили много пчёл. Многих захватили живыми.
— Кого убили? — не понимает Аким.
— Так новые называют друг друга, — поясняет ему Панов.- В основном так называют рядовых сотрудниц.
— Женщин? — уточняет Саблин.
— Угу, — кивает Олег. А Александра говорит дальше:
— Тогда те, кто пытался оказывать сопротивление, были все убиты, а остальные захвачены. Они демонтировали и забрали оборудование, забрали наши наработки… Они неустанно ищут нас, и если находят кого-то, то захватывают и узнают всё, что можно, причём применяя самые изощрённые способы, а потом просто разбирают на элементы.
— Разбирают? — не верит Аким.
— Да, в новых много важных и ценных белков, — поясняет ему тут Панов, — эти белки тяжело синтезировать без определённых технологий, а они необходимы для постройки новых клеток и новых организмов вообще, плюс в них, — тут он бросает взгляд на Александру, — ещё и ценнейшие стволовые клетки. Новые стволовые клетки уникальны, они дают цепи в девяносто делений, а это больше, чем у новорождённых. К тому же эти цепи ещё и с низким коэффициентом затухания делений, — он снова смотрит на девушку. — В общем, гарантированная молодость до пятидесяти, продуктивная жизнь до ста двадцати.
Кроме последних слов, Саблин ничего не понял. Но спросил:
— Значит, у вас всё это… Все эти клетки, все эти белки есть, а у них нет, что ли? Из-за этого вся возня?
— Из-за этого, — отвечает ему девушка. — Им нужно то, над чем мы трудились веками. Они хотят всё у нас отнять. Сидят в своих персиковых садах, где-то там посреди прекрасного океана, на Земле Франца-Иосифа, и считают, что мы должны им отдать то, за что умерли тысячи пчёл, наших сестёр и братьев. Отдать им знания, которые мы добывали из поколения в поколение, тратя на то всё своё время за бесконечными опытами и экспериментами, — она говорила всё это твёрдо, даже холодно, и закончила так же: — Да ещё хотят забрать и наши тела. Наши клетки с нашими белками. А когда им было нужно, как мне это видится, они запросто пожертвовали сто девятым, чтобы выйти на его контакты, то есть на нас.
Глаза открылись? Да. Он узнал такое, о чём никогда в жизни не задумывался даже! А может, и знать не хотел! Да. Он был обескуражен всем этим. Да, да, да… Но кое-что ему из всего этого было неясно.
— А как так вышло, — тут он смотрит на Александру. — что про вас никто толком и не знает ничего, а про северных знают все? У них там и сады, и науки разные, и процессоры они делают и всё другое, а вот вы их взяли и опередили в деле белков и клеток?
— Мы занимаемся генной инженерией уже двести сорок лет, — поясняет ему девушка, — нашему сообществу уже столько. Они, конечно, тоже давно в этом деле, но в отличие от них, мы всё это время на благодатных островах не прятались, мы находимся с пришлыми лицом к лицу, как вы на своих фронтах. Мы добываем своё оборудование по крупицам, нам помогают такие, как тот ваш товарищ, чью голову вы нам привезли. Мы создаём свои ульи так, чтобы в них не было ничего лишнего… У нас нет садов и массажных салонов, не бывает выходных и отпусков, мы живём только для достижения общего блага. У нас нет семей, нет личных детей. Мы живём во имя общей цели. Нам некогда разводить сады, да и не растут деревья в наших подземельях.
Женщина, да ещё и молодая… Но Акиму её слова показались убедительными и сама она — интересной. Может оттого, что была необычна, так же необычна, как те две женщины, которых он видел там, на Талой. А может потому, что произнесла свою маленькую речь, что называется, с рассудком, без криков и причитаний. Что ж… Сказала так сказала. И это несмотря на почти детский возраст. Впрочем, Панов только что сказал, что молодость длится у них до пятидесяти…
«Вот так глядишь на неё и хрен её разберёшь… Может, она ещё постарше меня будет!».
А ещё он вспомнил тех северянок, с которыми когда-то встречался. Тех, которые всякие нужные и весьма дорогие вещицы ему подбрасывали, если им было что-то необходимо от него. И бабёнки те были… настоящий лёд.
Вспомнилась тут ему блондинка Панова, например. Такая же худощавая, такая же длинноногая, как и Розалия Пивоварова. А Панова была бабой лютой, она и своих-то людей, когда надо было, запросто на смерть отправила, что уж про других говорить.
«Других, этих вот глазастых, типа Александры, блондиночка с севера разобрала бы на все эти белки так же легко, как я мотор от лодки. Не задумываясь и с закрытыми глазами».
— Так к чему я всё веду, — продолжает тут Олег. — Хочу, чтобы общая картина у вас сама проявилась: ваша быстрая карьера, странный случай с головой вашего друга, неожиданный и высокопоставленный родственник у Пивоваровой, как раз там, где вам и нужно, который по доброте душевной организовывает целую военную операцию, чтобы вам помочь. И картина получается, согласитесь, не очень правдоподобная.
Ну а как тут не согласиться? И вправду, картинка выходит так себе, и Аким нехотя соглашается:
— Не очень.
— Мы уже при первой встрече думали, что они вас использовали «в тёмную», — говорит Панов.
— И как же вы об этом узнали? — интересуется Саблин.
— Общий анализ ситуации, — отвечает Панов. А потом вдруг указывает на Александру, и та за него продолжает:
— У нас были сомнения, но теперь нам ясно, что вы не с ними. Они с вами играют, так же, как играли с вашим другом.
— Для этого Александра со мной и приехала, — резюмирует Олег. — Хотела посмотреть на вас. Хотела убедиться в нашем анализе.
— Убедились? — мрачно интересуется Саблин.
— Да, убедилась, — отвечает девушка. — И то, что они для вас устроили целую военную операцию, как раз и выдало их.
И тут Акима осеняет:
— Слушайте… А вы случайно… Вы специально, что ли, такое задание мне дали?
И вот тут Панов и Александра переглянулись, и она сказала:
— Да, задание было сложное, это решение нашего руководства. Лично Олег отговаривал наших руководителей. Он говорил, что задание слишком тяжёлое, даже для высококвалифицированного бойца, даже для бойца с группой. Но руководство настояло, оно предполагало, что островитяне вас ни в коем случае не бросят, так как вы им нужны, они обязательно вам помогут и таким образом проявят себя.
Саблин тут уже машинально берёт с тарелки бутерброд с толчёным салом и, не глядя на собеседников, кусает, начинает жевать. У него голова кругом.
«Задание — туфта? Ядрёный ёрш. Вот тебе и на… Новые его придумали, чтобы просто выявить северных? А я всё волновался: помер Глаз — не помер? А заказчикам на бандита всё равно. Эх… Как всё тут запутано, как все заплетено. Гоняют меня по болоту то одни, то другие. Северяне, островитяне, бабы эти новые, какие-то пчёлы ещё… Эта вот глазастая сидит тут, не пойми кто, не то девка, не то бабка… Как же я во всё в это влез? Рогата жаба! Сам того даже не заметил! М-м… Савченко! Дружок старый… Он, он… Давно меня в это втянул. Тянул-тянул и затянул… Чувствую, что по макушку, по самую!».
Аким машинально жуёт бутерброд, глядя куда-то в стол, а девушка пытается привлечь его внимание:
— Аким… Аким!
— Ну, — он наконец поднял на неё глаза.
— Нам нужно решить один вопрос, — тут и Александра берёт бутерброд с тарелки.
— Давайте решать, раз нужно, — Саблин доедает бутерброд и берёт следующий, ужинал он давно, а сейчас ему уже пора завтракать.
— Аким, — девушка смотрит на него, у неё в руке бутерброд, но она ещё не откусила от него. — Нам нужно решить, как быть со сто девятым.
— А чего там решать? — Саблин хотел было продолжить есть, но тут остановился.
— Вы уверены, что вам нужно его восстановление? — интересуется Александра. — Мы уверены, что вся эта затея с головой была чистой воды манипуляцией. И у меня есть причины полагать, что он и сам был в некотором роде причастен к этим манипуляциям.
Вообще-то Саблин и сам это понимал, Савченко давно к нему приставал со всякими предложениями, сначала лез с помощью, а потом «просил» о чём-то, но в том, что Олег ради манипуляций себе голову дал отрезать… Или о чём сейчас говорила эта девица? И Аким смотрит уже на Панова.
— А вы, когда мне задание давали, там, в Туруханске, уже тогда знали, что будете отползать от своих обещаний?
— Ни от каких обещаний мы не отползаем, — отвечает ему тот, — вообще, прапорщик, я хочу, чтобы вы это поняли, новые никогда не отказываются от своих договорённостей.
И в этот момент заговорила Александра:
— Всё будет так, как с вами договорились, сто девятый будет восстановлен, когда вы добудете нам шину, а мы со своей стороны дадим вам координаты людей, что организуют вам операцию. Просто… — тут она сделала паузу. — Просто мы всё это можем решить с меньшими затратами. Если сто девятый вам… скажем так, не очень важен… мы готовы выплатить вам триста рублей и начать наше сотрудничество с чистого листа.
«Сто девятый. Она всё время называет Савченко по номеру. Он для неё только номер. Он сто девятый, я сто семнадцатый».
— Три сотни, и я забываю про Савченко? — переспросил Аким. И в его вопросе она услыхала такие нотки, что решила всё ему разъяснить:
— Да, триста рублей; это, как мне кажется, будет неплохая премия к тому вознаграждению, что вы получите за операцию против бандита, — кивает ему Александра. Притом девушка была так спокойна. Сидела такая светлая, красивая, с большими зелёными глазами и нетронутым бутербродом в руке. — Это просто вариант, просто предложение к рассмотрению, всё дело в том, что восстановление вашего товарища — процесс дорогой, он потребует большого количества энергии, расхода ценнейших биоматериалов и человеко-часов, поэтому я спрашиваю: важно ли для вас его восстановление?
— Знаете что? — говорит ей Аким. — Давайте-ка… пусть всё будет так, как мы договаривались.
— Хорошо, — соглашается Панов, — но имейте в виду, прапорщик, ваш Савченко уже не будет таким, каким вы его знали.
— Не будет? — не понимает Аким. — Это почему?
— Ваш друг претерпит фазу глубокого восстановления, иначе никак, — объясняет ему Олег. — При этом полный нейростасис невозможен, организм будет новый, мозг — частично тоже, неизбежна утрата некоторых нейронных цепей и возникновение новых. Часть его личности сохранится, но он… заметно изменится.
— Вот и хорошо, пусть изменится, — решает Аким, закрывая тему. — А за выполненное задание, за Глаза, я когда деньги получу?
— Как только скажете, всё как мы и договаривались… А у кого, так вы сами знаете, — отвечает ему Панов.
— У Елены? — Саблин имеет в виду Мурашкину.
Олег лишь кивает ему в ответ. А Александра тут напоминает Акиму:
— Но процесс восстановления сто девятого начнётся после того, как вы достанете шину. Таковы условия.
Условия, условия… Это он помнит. А Александра тут и говорит:
— Аким, а не могли бы вы поподробнее рассказать нам о Пивоваровых?
— Поподробнее? — не понимает прапорщик. Только что она спрашивала про Розалию, вопросов двадцать задала, наверное, и вот «снова-здорово». Поподробнее ей подавай. — А что вам нужно-то знать?
— Всё! Как живут, какие у них машины, богаты-бедны, какие должности занимают, как общаются, как к ним относятся люди в станице, как руководство? — сразу выкладывает девушка.
«В общем, на колу мочало, начинай сначала».
Не очень-то Аким любил долгие разговоры, но делать было нечего.
— Ну, как они живут… живут, как врачи, — то есть богато…
И ещё не менее получаса, никак не меньше, ушло на то, чтобы Александра наконец напиталась его ответами, опустила глаза и замолчала, как будто обдумывала всё услышанное; только тогда Аким вернулся к своему делу.
— Вы, — обращается Саблин к Панову, — обещали мне дать контакты людей, что помогут добыть эту вашу шину.
— Конечно дам, — соглашается Олег. — Но имейте в виду, прапорщик, вам самому придётся собирать людей, то есть за свои деньги. К вам только присоединятся специалисты.
— Значит, платить буду я?
— Сто девятый всё организовывал и оплачивал сам, — заявляет Александра. — Мы редко даём деньги вперёд. Только в исключительных случаях.
— Не любите, значит, рисковать деньгами? — усмехается Саблин.
— Не любим, — не стесняясь отвечает девушка. — Потому что иной раз ватаги гибнут, ничего не добыв. А бывали случаи, что люди просто забирали фонды, отпущенные на рейд, и исчезали с ними. И вообще: мы не островитяне, мы в средствах ограничены.
— Когда вы дадите мне контакты? — Аким ещё надеялся сделать всё побыстрее.
— Всё уточню, и вам придёт сообщение, — обещает Панов.
Это могло быть точкой в разговоре, выглядело, как точка, но Панов и Александра, как казалось Акиму, не стали развивать важную тему, словно специально оставляя её прапорщику, и он её поднял:
— А что же… Как мне с Пивоваровыми быть?
— Всё оставляйте как есть, — спокойно отвечает ему Александра, — ведите себя так же. Рассказывайте всё, что с вами происходило в рейде. Особо не скрывайте своих контактов с Мурашкиной. И наблюдайте за ними.
Аким и не знает, что по этому поводу даже думать. В странной он ситуации оказывается.
«Ну да… Наблюдайте за ними. Эти Пивоваровы меня подрядили вас искать, а вы, значит, просите меня за ними последить. Одни других стоят. Весёлые они все люди, всё-таки!».
— А вот про нашу встречу никому не говорите, — предостерегает его Панов. — Мы с Александрой рисковали, приезжая сюда.
— Тем не менее нам нужна была эта встреча, — продолжает за него девушка. Она, кстати, так и сидела с нетронутым бутербродом в руке. — Во-первых, я хотела познакомиться с вами, так как я теперь буду вашим прямым агентом, Аким, мой номер триста первый. Все ваши дела буду курировать я. А во-вторых, этот разговор был необходим. Если мы собираемся сотрудничать в дальнейшем, нам нужно всё друг другу рассказать, мы же не островитяне, мы не работаем с людьми «в тёмную».
«Сотрудничать?».
Вообще-то Аким собирался добыть шину, вылечить Савченко и на этом всё это «сотрудничество» прекратить. Он думал сейчас о том, что его Настя была всегда права, когда предостерегала его от дружбы с Савченко. Но подумав немного, он решил об этом сейчас им не говорить.
— Значит, причитающиеся деньги я могу взять у Елены, — подытоживал он их встречу. — А нужный контакт промысловиков вы мне пришлёте позже?
— Да, деньги уже готовы, а контакт я пришлю вам через два-три дня, — обещает ему Панов.
Казалось, можно расходиться, но Саблин, беря бутерброд с плохо очищенным паштетом, всё-таки спрашивает:
— Одного я не понял: вас вроде ищут эти островитяне, а армейцы видели, что я заходил в Туруханск, неужели они не узнали, что я заходил к вам?
— Знают, конечно, — отвечает ему Панов, — точно так же, как знают, что есть Мурашкина в Преображенском, что был сто девятый в вашей Болотной; только этого мало, у нас с новыми связь почти односторонняя, мы не знаем, как их найти. Обычно оставляем товар в назначенном по рации месте. Ваш случай был несколько иной, исключительный, и вы не совсем простой человек, вы смогли увидеть новых, так сказать, воочию. А это, — тут он поглядел на сидящую рядом с ним Александру, — большая удача.
— Они всё правильно рассчитали в вашем случае, — поддерживает его девушка. — Правильно подобрали исполнителя, то есть вас, правильно организовали причину встречи; если бы вы взяли ещё и Пивоварову с собой, они были бы близки к цели. Я уверена, она вызвала бы подмогу, для этого у неё при себе было бы какое-то устройство, помимо ваших радиостанций, а подмога должна была быть где-то рядом с вами… — тут Аким вспомнил, что когда они возвращались обратно после знакомства с двумя женщинами (новыми), навстречу им шли несколько лодок. Скорее всего, это и была та самая подмога. Они сразу кинулись искать место, где был Аким, вот только местность там вся в сопках и высотах, в тех местах нелегко найти импульс от моторов, это не открытое болото. Может, новые специально выбирают такие места. — … но, как выяснилось, вы оказались ещё лучше, чем они думали, Пивоварову с собой не взяли, от слежки уходили, болото вам — дом родной. Так что… — закончив, она развела руками и наконец принялась есть свой бутерброд.
— И ещё, — кажется, Панов подвёл итог их разговора, — северные сильны, но не всесильны, властям не всегда нравится, если островитяне, скажем так, бесчинствуют, особенно когда трогают промысловиков. Промысловики — ценный человеческий ресурс для любой местности. Власти их в обиду не дают. Промысловики всем приносят деньги.
«Это точно, сколько раз старики пытались собрать общество и выселить Савченко из станицы, чтобы не сбивал с панталыку молодёжь и нестойких казаков, да только так выселить его и не смогли».
— А тем более,- продолжает Панов, — власти не любят, когда трогают военный и казачий люд. В общем, есть места, где они не чувствуют себя слишком вольготно, вынуждены работать тайно, как у вас в станице или у нас на Енисее. Река — вотчина, конечно, армейская, но далеко не все армейские офицеры с ними сотрудничают, тем более в Туруханске. В общем, всё не так просто, Аким, всё не так просто.
Да, уж это точно. Панов встаёт.
— Если что-то будет спешное, помните, куда отправлять телеграммы?
— Марине Куликовой?
— Если нужна будет экстренная встреча, пишите, что Катерина поехала к матери. Если мне нужно будет вас найти, я найду способ связаться с вами.
— Ладно, а вы контакты присылайте, — отвечает Саблин, а Панов протягивает ему руку. Руку протянула и Александра, и он пожал её на удивление крепкую ладошку.
Аким выходит на улицу, до рассвета осталось совсем немного. Сколько они проговорили? Три часа, наверное. До дома дочери тысяча метров, но Панов перед его выходом напомнил, что к дочери заглядывать ему нельзя. Хотя хочется отцу её проведать.
«Ладно, стрельбы проведу со сборами, через недельку возьму лодку, Олега с Мишкой и приедем к ней на пару дней».
Мужчина и женщина, что сопровождали его сюда… Они тут, на улице, отъехали чуть от фонаря, что был на доме старушки. Оба машут ему:
— Удачи, Аким.
— И вам, — отвечает Саблин и заводит мотор квадроцикла. И уже через несколько минут заезжает в плотное облако пыли, что висит над большой дорогой, по которой катят и катят машины.
Доехал до дома, даже не заметил как. Столько мыслей у него в голове было, что дорога показалась короткой. Раз, и уже знакомые камни-зубья у дороги, до поворота на Болотную девять километров. И главная из всех тех мыслей была не очень-то приятной: как ему теперь быть с Пивоваровыми? Столько ему Александра большеглазая наговорила, столько всего нарассказывала, что будь из сказанного ею правдой хоть половина, то ему уже с ними знаться что-то расхотелось.
«Как с ними здороваться, как разговаривать, если они Олега под нож отправили, только чтобы до новых добраться? Ядрёный ёрш! Панов советует — так же, как и раньше. Как и раньше! — он невесело усмехается. — Получается, что они настоящие душегубы-тихушники. Не из тех, что по болоту болтаются да промысловиков убивают ради денег, как те же бандиты на Камне. А такие хитрые люди-жабы, что улыбаются тебе, про детей спрашивают, дескать, как поживают, или, к примеру, уколы делают, массаж, чаем и кофе угощают, а надо будет… если вдруг решат, что так для их дела хорошо… так после чая того тут же и голову тебе отпилят без всяких зазрений! Или уколют не пойми чем. Если Александра с Пановым, конечно, не врут про них… А если не врут… Ух, и лихой они народец, получается!».
— Господи, ты где был-то такой красивый? — Настя качает головой. И помогает мужу снять пыльник. — Весь в пылище!
— В степи, — коротко бросает ей Саблин.
Коммуникатор тут же, в сенцах, а на нём уже шесть сообщений. Три от Сашки, он всё интересовался, где Аким. Одно от директора школы, опять что-то про Мишку. Одно из полка, и одно… одно от Розалии. Она спрашивала, придёт ли сегодня он на процедуры. Отправлено в пять сорок. Обычно Пивоварова так рано ему не пишет.
«Чего это она в такую рань?».
Теперь, в свете того, что Аким узнал про эту семейку, такое, казалось бы, безобидное сообщение настораживало его.
— Ты раздеваться-то думаешь? — жена стоит тут и ждёт от него грязную одежду.
— Да, — прапорщик раздевается, проходит в дом, там быстро обнимает вышедшую к нему Наталку, и сразу в помывочную.
А жена тут как тут, вроде вещами его пыльными занимается, чистое принесла, а сама так исподволь интересуется:
— Ох и пылища, ты где хоть был?
— Так в степи же, — отвечает он, начиная мыться.
А жена не отстаёт:
— А чего там тебе, в степи-то?
— Так, поглядел кое-что, — отвечает Саблин и переводит разговор: — Ты поесть дай мне. А то скоро в полк нужно.
— Как в полк? А спать? — удивляется супруга.
Поспать, конечно, можно… Бессонная ночь, непростой разговор, тяжёлая дорога, но у него ещё есть силы.
— Я там подремал малость на барханах… Потом посплю.
— Подремал? А что ты там в степи глядел-то? — не отстаёт жена.
И тут Саблину приходит в голову простая мысль:
— Саранчу смотрел, думаю сети поставить… Хочу попробовать.
— Ох, неугомонный ты, Аким, — удивляется жена, и в то же время тайком радуется, что у неё такой муж. В последнее время скупщики с севера за паштет из саранчи, как, впрочем, и за солонину и сало, стали предлагать больше. Возле лавки на стенде объявления о скупке висят, а в них новые цены. Женщины ходят, читают.
Он позавтракал, оделся, вышел из дому и пожалел, что не загнал свой квадроцикл во двор, оставил его на улице. Едва подошёл к нему, а тут и машина знакомая едет. Подъезжает и останавливается… Он сразу узнал эту машину. Стекло опускается.
— Здравствуйте, Аким!
Это Артём Пивоваров. Тон его почти дружеский. Но Саблину даже интересно стало, чего вдруг доктор на его улице позабыл? Это он на работу к себе в госпиталь едет? Делая крюк через половину станицы? Но спрашивать об этом прапорщик, конечно, не собирается и нейтрально отвечает:
— Здравия желаю, товарищ военврач.
— Роза писала вам, — продолжает Пивоваров, — она сегодня на работе до десяти, хотела, чтобы вы зашли на укол.
«На укол… да… Только вот не хочется что-то».
— Сегодня не получится, — говорит Аким. — В полк нужно.
Но Артемий отъезжать не спешит:
— Хорошо, напишу ей, что вы заняты; она просто заволновалась, когда вы не ответили. А ведь нам ещё поговорить нужно.
— Нужно, так поговорим… Да вот хоть завтра, — обещает Аким. А сам уже думает, что это для него будет нелёгкий разговор.
— Отлично, — говорит доктор и тут же бросает взгляд на его транспортное средство.
А на квадроцикле цвета фабричного не разобрать, он серый от полусантиметрового слоя пыли.
— Ездили куда-то?
«Жене объяснил… Теперь этому ещё объяснять».
Но история у него уже есть:
— А, да… В степь ездил.
— В степь? — удивляется Пивоваров. — А что болотному человеку делать в барханах? — он смеётся; вопросик, кажется, шутейный, но Саблин относится к нему не как к шутке.
— Смотрел саранчу, думал, где сети поставить.
— Саранчу? — опять удивляется Артём.
— Так через месяц дожди начнутся, — объясняет Саблин. — А как вода пойдёт, так саранча тучами полетит… Чего же её упускать? Рублей двадцать за две недели добуду.
— Вот как? — Пивоваров всё ещё удивляется. — Я особо и не замечал за местными казаками такого. Думал, болотные не собирают саранчу.
«Врёшь. Какой год тут живёшь, не мог ты не знать, что и наши иной раз саранчу добывают».
— Не все, большинство не добывает, — отвечает Саблин. — Тут у нас народ, конечно, зажиточный, обленился мальца на рыбе стекляшке, вот и не ходят за насекомым, а мне… так старшей дочери нужно помогать, младшую лечить, старшего сына ещё выучить… Так что нужно зарабатывать.
— Да, — соглашается Пивоваров. — Деньги, они всегда нужны.
И тут Саблину послышалось в этой фразе собеседника какое-то сомнение: Акиму показалось, что умный и часто молчаливый врач сомневается во всём его рассказе. Чуточку, но сомневается.
«Держись естественно! — вспоминает он недавний разговор с Пановым и Александрой. — Это я в респираторе и очках, и то он мне не верит, а там у них, в чистых кабинетах, с открытым-то лицом — как мне им врать?».
Пивоваров наконец попрощался и уехал. А Аким стал стряхивать пыль с квадроцикла. А после поехал не в полк, как говорил жене, а в школу. И выяснил вот что: Мишка не был на двух первых уроках. О том ему рассказал директор школы. Сначала думали, что он дома — спит. Но потом мальчик всё-таки пришёл. Саблин хотел уже вызвать его с урока и поговорить, но Василий Корнеевич не дал:
— Ты, Аким, пока на него не наваливайся, не напирай, дай ему тут обжиться. У него всё новое. Он же из беспризорных, а у них жизнь своя. Раньше делал что хотел, а тут на тебе: вставай, иди куда-то затемно, а там сиди слушай, ещё и голову напрягай, поэтому его в первый класс и перевели. И другие дети тебе пока не друзья вовсе, ко всему этому нужно привыкнуть. Тяжело ему всё это. Пусть учится, а ты, Аким, пока иди, но дело не отпускай, следи за ним, и я следить буду, — и тут учитель спрашивает. — А дома-то у тебя все к нему хорошо относятся? А?
«Вот тебе и 'а».
Саблин и рад бы сказать, что все, но на самом деле всё не так хорошо. Олег ещё туда-сюда, может и словом обмолвиться. Но он занят. Поле теперь это его забота. Юрка, так тот вообще мальчишку в упор не видит из-за своих книг, уйдёт до зари, приходит после, ему что есть Мишка, что нет, всё одно. А вот Настя Мишку так и не принимает. Два человека во всём доме к мальчику благосклонны, это сам прапорщик и, конечно же, Наталка. Ну, это понятно. Дочери с другими людьми, а тем более с детьми, нет никакой возможности пообщаться, а тут новый человек, ясное дело, ей интересно с ним. А Мишка и рад. Саблина дома нет никогда, Настя ему как чужая, так он с Натальей болтает, пока мать её не загонит в комнату под предлогом каким-нибудь. Так она там для вида посидит и снова идёт к Мишке — разговаривать.
— Да нормально вроде относятся, а дочь малая так от него не отлипает, — в который раз за день врёт Саблин. Не может он сказать своему учителю, что его жена к Михаилу… прохладна.
— Ну и хорошо, — говорит тогда Василий Корнеевич. И они прощаются.
Он поехал в полк, но Сашки там не оказалось.
«И где же он? — Саблин сел в курилке, стал ему писать, так у того коммуникатор вне зоны действия сети. — Уехал, что ли, из станицы?».
Аким посидел с казаками, покурил, пошёл к дежурному по части и просил того звякнуть Каштенкову домой. Может, тот дома, а он сейчас прапорщику на складе нужен. Дежурный просьбу выполнил и сообщил Акиму:
— Жена сказала, что ваш зам, товарищ прапорщик, поутру ушёл в болото, за рыбой.
«Санька в болото? За рыбой?».
Бывают же чудеса.
А в части ему, в общем-то, делать было без Сашки нечего. Он прошёлся по коридорам второго этажа, там, где расположены кабинеты командиров сотен, чтобы помелькать перед начальством, но и начальства не было, только вахмистр Андрей Капустин. Они перекинулись парой слов, вахмистр напомнил командиру первого взвода, что для намечающихся стрельб нужно заказывать боеприпасы, а Сашка ничего пока со склада не заказал.
Саблин сказал, что завтра займётся этим и, попрощавшись с товарищем, из штаба ушёл.
Странное дело, только давно у него не было такого, чтобы заняться ему было нечем. И что делать казаку, когда дел у него нет?
За рыбой идти!
Конечно. Даже лентяй Каштенков, и тот сегодня пошёл. Вот только нужно было дождаться из школы Олега с Мишкой. Раньше он и думать не стал бы — поехал бы домой, пообедал, переоделся, собрал снасти и через полчаса уже заводил бы моторы. Но теперь всё поменялось. Он хотел подобранного им мальчишку приучить к непростому болотному труду. Учиться наукам в школе он всяко не будет. Пусть хоть рыбу научится ловить как следует. Так что нужно было ждать. И тогда Аким пошёл… нет, не домой, где мог бы полежать пару часов, пока парни не вернутся из школы, а поехал он туда, куда его тянуло. В чайную. Было как раз то время, когда в заведении народа меньше всего. Там Саблин, выйдя из вакуумного тамбура, и десятка сидельцев не насчитал. Снял респиратор, покивал знакомым: здравствуйте, господа казаки. И пошёл к стойке.
Юнь была как раз за нею, не подняв головы на пришедшего, что-то писала в своей большой книге, заодно отчитывала двух своих подчинённых. Умела она такое делать одновременно. А тот молодой тип, которого прапорщик уже тут видел не раз и который ему не нравился, принёс из коридора ящики с водкой, занёс их в подсобку за стойкой, на ходу что-то сказав хозяйке. Ещё две официантки мыли полы и протирали столы. Готовились. После двенадцати пойдёт народ: кто из полка, кто из болота с рыбалки. А кто просто переждать самую жару за рюмочкой.
Юнь наконец подняла на его глаза, и сразу её лицо посветлело:
— О, прапорщик.
— Здравия желаю, — отвечает Саблин, вставая у стойки.
— Нашли наконец свободную минутку, чтобы заглянуть ко мне? — произносит она мягко.
Две женщины, которых она только что отчитывала, замерли и не верят своим ушам: это хозяйка так разговаривает? С этим казаком?
Саблин даже засмущался от их взглядов; слава Богу, красавица говорит это негромко, и посетители под кондиционерами её голоса и её тона не слышат.
— Да вот, — чуть растерянно отвечает Аким, — решил выпить немного.
Юнь тут же берёт бутылку и наливает ему рюмку синей до краёв.
— От хозяйки заведения, — она ставит рюмку перед Акимом и тут оборачивается к своим подчинённым и словно плетью наотмашь: — Чего встали? Работы у вас нет?
Те моментально испаряются, а женщина снова поворачивается к нему и, пока он не выпил, шепчет, чуть улыбаясь:
— А что ты пришёл то? Я же ещё не могу…
— Да, я помню, — отвечает ей Аким и выпивает водку. И, поставив рюмку, добавляет: — Бледная ты что-то…
— Говорю же тебе, болею, — почти одними губами произносит она ему. — Таблетки пью.
— Болеешь? Чем? — не понимает Саблин. Он даже начинает переживать за неё.
А она смеётся и качает головой:
— Ох и бестолковый ты, Саблин. Болею всё тем же, женское это, живот болит, таблетку обезболивающую только что выпила.
— А, — тут он всё понял.
И она улыбается ему и вдруг говорит всё так же мягко:
— Так обнять тебя хочется.
Он не успевает ей ответить, этот молодой тип выходит из подсобки и спрашивает у неё:
— Ну, ты пиво-то возьмёшь?
— Одну бочку, — отвечает она быстро.
— А чего одну-то? — он говорит с нею весьма фамильярно. — Давай две тебе оставлю. Распродашь как-нибудь.
— Говорю же — не идёт, — объясняет она ему. — Тут народ прижимистый, пиво по праздникам пьют.
— Так надо предлагать, а ты не предлагаешь, — он даже наседает на неё, как кажется Акиму. — Ты скажи своим девкам, чтобы предлагали.
— Одну возьму, — заканчивает разговор хозяйка.
И молодой тогда уходит.
— Городской он, что ли? — Саблин глядит ему вслед.
— Да нет, он с Преображенской, кажется, — отвечает ему Юнь.
— А наглый, словно с севера приехал, — бубнит прапорщик.
И женщина ему снова улыбается:
— Саблин, не злись на него, пожалуйста; я же тебе уже говорила про него, он мой главный поставщик, он предоплату не просит, товар качественный предлагает, мне всё без денег даёт, такого, как он, ещё поискать.
Ладно, Саблин не злится… раз она просит.
Он делал всё правильно. Олег и Михаил понемножку сходились на общем интересе. Олег, как старший и более опытный, иной раз уже указывал Мишке, как забрасывать крюк и, главное, куда. Когда они собирались, он просил отца поехать за настоящей рыбой, за стекляшкой, за щукой, за любимым свиньями лещом, но поблизости хороших мест с такой рыбой не было. Вернее, места-то были, но о них все местные рыбари знали, и скорее всего кто-то там уже стоял и рыбачил. А приплыть и встать рядом с чужой лодкой — нет, так болотные рыбаки не делают. Аким же решил показать парням ещё одно рыбное место. Стекляшки там нет, но вот лещ, карась и щука должны водиться. Он повёл их к Лысому камню. Час хода от мостков станицы. Мишку отправил в кубрик, Олега посадил на руль, тот сам просился.
— Охота тебе? — усмехается отец.
— Охота, бать, — уверяет тот. — У меня ребята спрашивают в школе, пускаешь ли ты меня за руль. Так я хвалюсь.
— Ладно, хвастайся. Это, видно, последний раз твой, — отвечает Саблин. Усаживаясь поудобнее, он кладёт ружьё возле себя и достаёт сигареты.
— Последний? — кажется, сын расстроен.
— Кульчатые нашу лодку уже заканчивают, — поясняет отец. — Завтра-послезавтра заберу, будем на ней ходить.
— Она же без кубрика будет, — говорит Олег. — Как Мишку будем возить? Он слабый, угробит его солнце.
— Ничего, пусть привыкает, в болоте слабым — никак, — рассуждает Саблин и тут же указывает: — Олег! Правее бери… Ну! Куда на банку едешь⁈
Сын тут же меняет курс и обходит отмель, помеченную несколькими цветами чёрной лилии.
— Повнимательнее будь.
— Да, бать, — откликается сын.
Пришли на место уже после четырёх часов, жара стала спадать, и Мишка сам выбрался из кубрика. Выбрался и опешил, увидав, что гладкая поверхность валуна, торчащая на метр из воды, вся облеплена странными существами. Когда лодка проходила в десяти метрах мимо камня, шипастые гады, видя её или слыша, как по команде, поднимали свои длинные, до полуметра, лапы из сегментов с крючьями на концах и тянулись на звук моторов, словно пытались достать до проходящего мимо них судёнышка. Мишка — даже через очки было видно, что немного напуган, — бросает взгляд на Акима.
— Крабы?
— Они, — отвечает Саблин.
— Они опасные? — Мишка снова смотрит на существ, что вылезли на камень.
— Не без этого, — говорит Аким. — Испоганят всё, до чего доберутся. Они, как стекляшки, — всё жрут. Главное — в лодку их не пускать.
— А могут убить? — интересуется мальчишка.
— Бывали случаи, — соглашается Саблин. А Олег тут же рассказывает какие:
— Человека в лодке хлопнет удар от жары, он очнётся, а полна лодка крабов, и весь мотор ему уже изгрызли, не работает мотор, а человеку до берега пятьдесят вёрст. И всё, считай, сгинул человек.
Место было неплохое. И уже через двадцать минут, помимо десятка ершей, появился в лодке облепленный белёсыми, почти бесцветными пиявками в палец взрослого мужчины четырёхкилограммовый лещ.
— Ну вот, — говорит Аким, сапогом трогая рыбу, — в свинарнике будет сегодня праздничный ужин.
Ещё до шести часов вечера в лодке уже шевелилось и извивалось тридцать с лишним килограммов рыбы. Две трети — ерши и пескари, конечно, но два приличных леща и два карася были совсем не лишними в хозяйстве. А главное, Олег всё чаще говорил с Мишкой, даже шутил с ним. Над ним…
Но пора было сворачиваться.
— Бать, может, ещё половим? — просил Олег.
— Потом. Половим ещё, — отвечал Саблин. — Мать волноваться будет. До темна надо вернуться. Миша, иди в кубрик, посиди там, — а потом спрашивает у сына: — Ты поведёшь?
— Я, бать.
Это хорошо, пусть сын запоминает дорогу. Тут, конечно, как дожди придут, всё изменится, но правильно ориентироваться он должен научиться. Они идут домой, а Саблин и говорит:
— Олег, ты там за Мишкой в школе приглядывай.
— А чего приглядывать? — не понимает сын.
— Ну, слабый он, — поясняет отец, — чтобы забияки не обижали его.
— Да кто его тронет? — отвечает сын. — Он же сирота. Да ещё и задохлый. Таких не трогают, бать, старшие точно, а со сверстниками… Я не полезу, пусть сам отбивается. Да и сверстники его не тронут…
— Ты всё равно приглядывай.
— Ладно, бать.
Они были уже дома, помылись, поужинали, Олег успел и улов переработать. Даже Юрий в этот день вернулся из госпиталя рано, только с семьёй за столом не остался, поел — и сразу в свой закуток, за свой «умный» планшет. Он и пришёл раньше домой, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. На завтра его научный руководитель планировал какую-то операцию. А тут звонок. Пришёл кто-то.
— Сиди, — говорит Настя мужу. — Я гляну.
И через тридцать секунд влетает на кухню, глаза навыкат, то ли от страха, то ли от возбуждения… А у самой в руках коробка с бисквитом. Офицерский десерт, из первосортной муки, с сахаром и вареньем сверху. Она потрясает бисквитом и выдыхает:
— Аким, к тебе!
Саблин даже не спрашивает кто, он слышит низкие мужские голоса в сенях и идёт туда. Открывает дверь и…
— Ну, Аким, принимай гостей, — в сенях сам командир Второго полка Макар Семёнович Волошин. А с ним зам по тылу Медведев. И комполка продолжает, обращаясь к своему заму: — Видишь, Тимофей, вот как надо заставать врасплох. Учись, — и смеётся. И Медведев посмеивается с ним вместе: как есть врасплох застали.
— Здравия желаю, — вот уж точно, таких гостей Аким не ждал на ночь глядя. Он идёт помочь уважаемым гостям снять пыльники. А те, раздевшись и разувшись, идут в дом.
— Ну что, разумно у тебя всё, Аким, — разглядывая всё вокруг, говорит полковник.
— Разумно и чисто, — замечает зам по тылу.
А Настя уже тут как тут и скромничает:
— Ой, да какой чисто, я сегодня и не прибиралась даже, да ещё муж с ребятами с рыбалки только что вернулись…
Саблин только ходит за отцами-командирами. Открывает двери. Показывает им, как устроено его жилище.
— Да нет же, Настасья, дом у тебя добрый, — продолжает полковник, заглядывая и в душевую, и в техническую комнату. — Вон, даже на проводах пыли нет. Молодец, молодец, справная женщина, дом у тебя в порядке. Ну ладно, чаем угостишь нас?
— Ой, да, конечно, — Настя едва не бегом кидается на кухню. — Сейчас сварю свежий.
«Давненько она такой быстрой не была!».
— Давай, вари! — говорит Волошин и все идут за нею.
А там уже и Юрий, и Олег, и Наталья, и Мишка. Все ждут гостей, по поведению и матери, и отца все понимают, что в дом к ним явились люди очень важные. А супруга приглашает гостей на кухню, а сама, кривя рот, спрашивает у мужа едва слышно:
— А чего это они нагрянули?
— Так знать бы, — так же тихо отвечает ей Аким.
— Садитесь… Садитесь, господа атаманы, — суетится Настя и предлагает им место за столом. Но те не торопятся садиться.
— Так, — Волошин останавливается возле Юрки. — Значит, старший после батьки.
— Юрий, — добавляет Медведев. — Тот, что в медики пошел.
— Я помню, — говорит полковник и протягивает старшему руку. — Значит, доктором будешь?
— Пока готовлюсь сдавать экзамен на фельдшера, — отвечает Юрка, пожимая начальнику руку.
— Очень, очень нужны нам медики, — продолжает Волошин. — У нас половина всей медицины приезжая. Поднимутся в случае чего и ручкой нам помашут… А нам своя нужна медицина. Так что давай, учись, Юрий.
Дальше был Олег. И Волошин спрашивает у него:
— Ну а ты? Тоже в медики или ещё куда?
— Я в казаки, как батя, — отвечает сын, бросив быстрый взгляд на отца. И этот ответ очень радует полковника. Он хватает парня, прижимает к своему могучему торсу и трясёт Олега:
— Наш человек! Наш! Любо!
После была Наталка, но её Волошин ни о чём не расспрашивает.
— Здравствуйте, барышня, — Медведев протягивает ему редкий даже для офицерского пайка деликатес, плитку шоколада, тот передаёт шоколад девочке. — А это вам!
Наталка берёт шоколад, и больше её уже ничего не интересует.
— Что нужно сказать-то? — напоминает ей отец.
— Храни вас Бог! — вспоминает девочка мимолётом, чтобы побыстрее от неё отстали, так как для неё сейчас самое главное — под обёрткой подарка.
— И тебя, и тебя, — Волошин гладит её по голове. И оборачивается к Мишке. — Ну, казак, а ты у нас кто?
— Я Миша, — тихо отвечает мальчик.
А тут Настасья появляется на кухне, она успела причесаться, и надеть… тот самый красный комбинезон, что подарил ей Саблин совсем недавно. Выглядит хозяйка очень нарядно. Что, конечно, замечают и гости.
— Миша, значит, — продолжает после Волошин. — И что же, Миша, нравится тебе у нас в станице?
— Да.
— А что нравится?
— Рыбу ловить, — отвечает мальчик. — А ещё еда у дяди Акима дома вкусная.
Опять офицеры глядят на хозяйку: и тут ты, Настасья, молодец.
— А это хорошо, — говорит комполка, — все рыбари идут в казаки, иначе никак; значит, и тебе путь в казаки лежит. Да?
Михаил лишь кивает в ответ. И только после этого офицеры садятся за стол. А Настя, выпроводив детей из кухни: идите, идите, начинает расставлять чашки, тарелки. Чай уже варится у неё, и, расставив посуду, она нарезает бисквит и спрашивает:
— Господа атаманы, а может, по маленькой?
— Ну если только по совсем маленькой, — соглашается Волошин. И пока Настасья достаёт самодельную водку, сало, паштет, хлеб для закуски, полковник интересуется у Акима:
— Ты взвод свой укомплектовал?
— Почти, — отвечает тот. — Двух человек до комплекта не хватает.
— Штурмовых, поди? — уточняет Волошин.
— Так точно. Штурмовиков.
— А снайперов у тебя две группы по штату? — вспоминает Медведев.
— Две, обе собраны. Народ, правда… молодёжь в основном, — объясняет Аким.
— Ну, ты-то у нас человек опытный, — говорит зам по тылу. — Погоняй их на сборах, подтяни взаимодействие. Пусть нарабатывают связи: снайпера — пулемёт, пулемёт — штурмовые. Радисты пусть сговорятся, ну, ты сам всё знаешь. Времени у тебя достаточно.
— Мы с Каштенковым так и задумывали, стрельбище на послезавтра заказали, потом через несколько дней и на сборы выведем людей. На полигон, — рассказывает о своих планах Саблин.
— Ну а другие взводные тебе как? — интересуется полковник. — Ты всех знаешь?
— Одного я плохо знаю, Устина Ярцева, я с ним не пересекался, не служил, два других — люди взрослые, толковые.
— Ну а о сотнике своём что думаешь? — тут уже спрашивает зам по тылу. Они как будто подводили его к этому вопросу, и теперь оба смотрят на Акима внимательно.
— Человек серьёзный, — обтекаемо отвечает Саблин. И, понимая всю неоднозначность своего ответа, добавляет: — я с ним уже служил. Он офицер ответственный.
— Это да, — соглашается с ним Волошин. — Ответственный.
— Зама моего извёл, пока меня не было, теперь во взводе придраться не к чему, — продолжает Саблин. — Я приехал, а дел вроде больше и нет уже, только боевая подготовка осталась.
— Ну хорошо, раз так, — замкомполка.
А тут и чай уже поспел, и, видя, как хозяйка взялась его разливать по чашкам, комполка и говорит ей: — Настасья, ты давай с нами садись.
— Да у вас вроде разговоры мужские, — отвечает ему женщина, но Саблин видит, что ей хочется посидеть с таким большим начальством.
— Ничего, ничего. Садись, у нас и для тебя разговор найдётся, — уговаривает её Волошин, и она соглашается, тем более что ей очень интересно, что это за разговор для неё.
Они все выпивают по одной рюмке, закусывают, и Саблин тут и вспоминает:
— Макар Семёнович, а что значит… когда офицер о будущем переживает?
— А кто это тебе, Аким, такое говорил? — сразу заинтересовался зам по тылу. Да и комполка тоже смотрел на него с видимым ожиданием.
— Да это… — Саблин тут понял, что зря задал этот вопрос, — тот майор Иванов из Девятнадцатого округа. Об одном офицере.
— Это значит, — начал полковник, — что тот офицер думает о своём выходе на пенсию и понимает, что на свою пенсию он не сильно-то разживётся. Особенно на севере.
— Да и у нас на пенсию не зажиреешь, — замечает Медведев.
— Это верно, и потому некоторые офицеры… — говорит полковник и уточняет: — некоторые… они как бы волнуются о своём будущем, а может быть, и предпринимают кое-какие шаги, не совместимые с уставом и офицерским кодексом.
«Ах вот что это значит!».
Настя сидит с мужчинами и с открытым ртом слушает их разговоры. Она, кажется, не всё понимает, но ей, тем не менее, интересно. Она даже не притронулась к бисквиту у себя в тарелке. А Медведев тут и спрашивает:
— Ты, Аким, расскажи лучше, где ты этого мальца своего нашёл?
Ну, Саблину пришлось опять рассказывать историю их знакомства с Мишкой. И старшие командиры слушали его внимательно. А прапорщику стало казаться, что пришли они сюда как раз, чтобы узнать про него. И зам по тылу в конце его рассказа уточняет:
— Так ты его, как мне доложили, в интернат за свой счёт устроил?
— Так точно, — отвечает Саблин.
При этом супруга на него уставилась с возмущением: ты ещё за него деньги платишь?
— Ладно, я об этом подумаю, — произносит полковник. И после просит зама: — Тимофей, ты мне потом напомни про то.
И они ещё некоторое время говорят о мальчишке. Пьют чай, болтают о делах в станице, о том, что скоро время дождей и к нему надо подготовиться. А потом полковник и вспоминает:
— Кстати, Настасья, — он обращается именно к ней. — Тут же в субботу есаулу Маленкову пятьдесят. Да-а. Юбилей у него, в офицерском общежитии праздновать собираемся. Ты давай, Настасья, будь в субботу готова к шести часам вечера. Форма одежды — парадная, никаких чтобы штанов. Поняла?
— О Господи! — ахнула жена Акима. — Ой, я даже и не знаю…
— А ты знай давай, пора уже, — продолжает полковник, посмеиваясь, — муж твой — офицер, — он многозначительно глядит на Саблина и добавляет: — Ну, раз его уже награждают офицерскими наградами… Значит, и тебе пора появляться в офицерском собрании хоть иногда. А может, тебе понравится, будешь туда выводить его на танцы.
— Ой, на танцы… — Настя сидит — не шевелится, не дышит, глаза стеклянные куда-то в сторону вытяжки с кондиционном вперились.
— Подарок от вас не нужен, — добавляет Медведев, — юбиляру будет хороший подарок от полка.
Когда они ушли, Настя всё с тем же стеклянным взглядом убирала посуду и машинально раздавала детям необыкновенно вкусный бисквит, Мишку при том не обделяя. Аким курил да посмеивался над супругой:
«Ты глянь, пять минут уже молчит, в себя прийти не может. Неплохо её отцы-атаманы взъерошили!».
Легли спать, и тут жену уже прорвало:
— Аким, я в платье своё не влезу.
— То есть боеготовность у тебя — ноль! Платье у тебя одно, что ли?
— А сколько? — восклицает жена. — Ты мне сколько купил платьев за всю жизнь-то?
— Сколько просила — столько и купил, — резонно замечает Саблин. — Тем более что ты всё одно даже юбок не носишь. Уж и забыл, как у тебя ноги с юбкой выглядят, — он посмеивается.
— Ой, хватит уже смеяться… Надо же готовиться. Платье купить, причёску делать, ногти…
— Ну так время ещё есть, приведи себя в уставной вид. Денег либо накопила.
— Ох, — она вздыхает. — Где тут купить хорошее платье? Куплю какое, так меня там жёны офицерские засмеют!
— Уж прям так и засмеют, — не верит Саблин.
— А то! Они же там чистые сколопендры. Мне нужно платье, Аким. Я вот так думаю, и вправду, мне и выйти в люди не в чем… Одни брюки да комбинезоны… Да пара юбок.
— Ладно, — наконец говорит прапорщик, — у меня стрельбы послезавтра, отстреляюсь — съездим в Преображенскую, к твоей знакомице, она тебе точно скажет, которое платье нужно купить, чтобы полковые сколопендры тебя не засмеяли, — тем более ему самому нужно было к Елене. Забрать деньги.
— Правда? — жена радуется и лезет к нему целоваться. И тут же вспоминает: — Аким! А полковник сказал, что тебя к награде представили. А ты мне ничего не говорил.
— Да там ещё не ясно ничего, — отвечает Саблин. — Так — представление в полк пришло от армейцев. Может, наградят.
— А за что? — не отстаёт супруга.
— Да там было… сам не пойму. Ерунда одна, бандитов по болоту погоняли… В общем, больше разговоров, чем дела.
— Ну, знаешь… Просто так представлять не будут, — настаивает Настя. — Всех не награждают. Значит, есть за что, — жена гладит его небритый подбородок.
— Ну, значит, есть, — соглашается Саблин. Но в свете последнего разговора с Александрой и Пановым он в этом не уверен.
С самого утра они с Саней занимались делами в полку, выписывали боеприпасы для стрельб, сухпай, топливо для БТРа и взводного грузовика, выезжать собирались завтра на полдня. Потом отправили всем подразделениям сообщение, чтобы все явились в броне и с личным оружием к шести часам утра на второй склад. Заодно разговаривали о рыбалке, Каштенков жаловался, что полдня в болоте провели, а едва по восемь кило стекляшки привезли.
— Так — баловство. Время зря потратили, — Саня машет рукой.
— А с кем ты ходил-то? — Аким и не думал, что Саня сможет наловить рыбы, не тот у зама характер. Не рыбарь он.
— С соседом, с Семёном Яковлевым. Ну а ты что думаешь делать?
— До Кульчатых дойду, — отвечает Саблин. — Лодка готова. Хочу забрать, проверить на ход.
— О, — обрадовался зам, — я с тобой.
— Давай, — соглашается Саблин.
Но Кульчатые лодку ему сразу не отдали.
— После обеда приходи, мне доварить кое-что нужно, — сказал ему младший Кульчатый.
И тогда они пошли к Саблину домой — обедать. А там Настя сразу стала рассказывать Каштенкову, что её пригласили на день рождения Маленкова в офицерское общежитие.
— Ишь ты! — восхищался Сашка. — Ну, значит, ты теперь офицерша. А Аким мне про то ничего не сказал, — он смотрит на Саблина.
— Ой, а то ты его не знаешь, он же никогда никому ничего не скажет, из него каждое слово клещами тянуть, — продолжает супруга. — Вон, его к награде, оказывается, представляют, а я о том вчерась только от полковника узнала.
Теперь Каштенков смотрит на Акима уже с упрёком: даже мне ничего не сказал. А Настя ничего такого не замечает, теперь болтает про то, что они собираются после стрельб в Преображенскую за покупками. А у Каштенкова, кажется, даже аппетит пропал.
— Так что за награда? — наконец интересуется он.
— Да вроде ромб офицерский, — нехотя отвечает Саблин. — Бронзовый.
— Офицерский «почёт»? — удивляется зам ещё больше. И это его удивление теперь замечает и жена. Она тоже смотрит на Акима. — Это что вы там устроили?
— Да ерунда это, — отмахивается Аким. — Армейцы что-то напутали. Просто банду разгромили одну, и всё.
А жене так стало интересно.
— Банду, — она складывает руки. — И говорит, напутали.
Хорошо тут Олег с Мишкой из школы пришли, она стала их кормить, и как-то сам собой разговор про награду и затих.
Потом Олег спросил отца:
— Бать, может, на рыбалку сегодня сходим?
— Сегодня лодку забирать новую будем, — говорит ему Аким. — Так что обедайте и собирайтесь.
Не рыбалка, конечно, но всё равно Олегу с Мишей это предприятие было по душе. Они были рады, а вот Саня что-то скис. Доел кое-как, что Настя положила, хотя она с утра приготовила отличный кулеш из молодого петуха, теперь сидел курил да чай пил.
«Завидует, что ли?», — не понимал Аким.
Когда они вышли вчетвером на улицу, там Саблин улучил момент и спросил:
— Саня, ты чего загрустил-то? — Олег остановился возле них, но отец говорит ему: — Чего встал-то, заводи квадроцикл.
— Да не грущу я, — откликается Каштенков, а сам кислый.
— Ну как же не грустишь, — продолжает Аким. — Как услыхал про награду, так в лице переменился. Я же вижу.
— Да просто, — он думает несколько секунд. — Жизнь мимо меня проходит… У тебя рейды, награды, деньги… Всё… А я сижу на складе целыми днями, аккумуляторы списываю и ящики с минами считаю… Дома ещё жена, то дай, это дай… Хоть не приходи. Одна радость — в чайной с казаками посидеть вечером.
— Ох ты и дурак, — вдруг раздражается Аким. Он оттягивает респиратор и сплёвывает с досады. — Ох и дурак.
— Чего? — не понимает Каштенков.
— Да ничего… — продолжает злиться Саблин. — Я, чтобы ты знал, ни о чём больше и думать не хочу, как посидеть в курилке в полку и ни о чём больше голову себе не ломать. Неделями! Неделями я в КХЗ в лодке, ровно налим какой, из конца в конец по всему болоту таскаюсь, ни помыться толком, ни поесть, сплю урывками, от поставленных задач голова кругом, ничего не понимаю: что делаю, на кого работаю. И задачи те… Они не кончаются… Гоняю от Енисея до Оби и обратно… Засыпаю — думаю, как дальше быть, что делать; просыпаюсь — опять те же мысли. В позапрошлый раз мне из пулемёта переделанные лодку разбили, ещё и шлем, и рацию… За всё платить пришлось, а вообще радуюсь, что не убили… Это не говоря о том, что на процедуры до сих пор хожу, на уколы, потому что всё ещё боли в шее… — он видит Сашкины глаза и добавляет: — Да я проклинаю тот день, когда ввязался во всё это… А разведка ещё… Думаешь, легко на допросах у разведки сидеть часами… Изворачиваться да отмалчиваться… Полковник уже намекал мне, что если я им всё не расскажу, они меня могут в неблагонадёжные записать… Я рапортов пишу побольше, чем ты накладных заполняешь… — тут Саблин выговорился и сделал паузу, помолчал, достал сигареты, но не закурил, а продолжил, уже спокойнее: — Жизнь у него, у дурака, мимо проходит, видите ли… Да я мечтаю о такой проходящей жизни. Ох, как хорошо было бы: в полк с утра заглянул, да на рыбалку после, а в субботу в чайную — посидеть, байки послушать… Хорошая еда, кровать с кондиционером, жена, опять же, под рукой, и никто, Саня, никто не гоняет тебя миномётом из окопа в окоп…
— А тебя, что, гоняли, что ли? — уже как-то спокойнее интересуется Каштенков.
— Да вот же, в последний раз с бандитами, когда зацепились, — рассказывает Саблин. — Накрывали. Кульков-то в дзоте был, ребята в засаде в лодке, а я один на свежем воздухе. А у них дрон, и кладут так точно… А островок-то с ноготь, бежать особо некуда, — Саблин чуть привирает, вернее, сгущает краски, но видит, что это ему помогает привести товарища в чувство.
— Не прилетело тебе ничего? — интересуется зам.
— Да как же не прилетело? Один в шлем, один в голень… так… мелочь, — вот теперь можно и закурить.
— Ладно, поехали, — наконец говорит Каштенков. — Поглядим, что тебе Кульчатые наварили там.
К братьям приезжали делать заказы из других станиц. Даже из Преображенской. Не то чтобы в Преображенской своих мастеров не было… Были, были там известные на всё болото мастера. Но у Кульчатых, при достойном качестве, изделия ещё укладывались в разумную цену.
Пока Олег и Михаил стояли в дверях цеха, Саблин и его зам ещё раз придирчиво оглядели судно. Ну, как говорится, прицепиться было не к чему. Всё просто и надёжно. Листы пеноалюминия новые, гнуты и сварены отлично. Всё, что нужно человеку в болоте, всё на месте. Кроме кубрика, конечно; у экономных рыбацких лодок под один мотор кубриков не бывает. Кубрики — это барство. А для простых людей главное — качество и цена.
Спустили по стапелю лодку в воду, мотор ещё до того на неё повесили. Мотор проверенный, его собственный. И лодочка пошла на малых оборотах. Прошла вдоль всех станичных причалов. Казаки спрашивали:
— Аким, твоя?
— Ну вроде, — отзывался Саблин. Людям всё было интересно, он их понимал.
— А большая твоя что?
— Так то не моя, — говорил он и проходил дальше.
Вывели лодку на открытую воду, и тут он уже дал оборотов. Выкрутил до железки. Лодка полетела по открытой воде. Он хотел видеть, ровно ли идёт, не забирает ли на больших оборотах куда-нибудь в сторону. Нет, сварено судно было правильно. Лодка на курсе лежала без малейшего отклонения. Как по линейке шла. А на большом плёсе он сказал всем:
— Держитесь!
И стал класть лодку в один вираж за другим, и тут она была хороша, на немалой скорости и при опасных углах судно вело себя отлично.
— Ну что? — интересовался у него товарищ, когда Саблин перестал испытывать лодку и на малых оборотах просто шёл по длинной протоке с почти открытой водой. — Лучше, чем твоя старая?
Акиму не очень хотелось это признавать, но делать было нечего:
— Ну, может малость… — и он добавил: — Попросторнее будет.
А ещё пройдя немного, он вдруг бросил руль и произнёс:
— Михаил… Иди-ка сюда.
А Мишка то ли не понял, то ли испугался… Он просто смотрел на прапорщика.
— Ну, чего ты застыл-то? — подбодрил его Каштенков. — Зовут тебя.
Мишка, переступая через банки, прошёл наконец к нему и сел на место рулевого, как и предлагал ему Саблин. И Аким стал объяснять мальчишке, как управлять лодкой. Объяснял не спеша и наконец добавил:
— Ну давай, пробуй, — и так как Миша не спешил выкрутить акселератор, говорит: — Поехали, а то, если стоять будем, тебя тепловой удар накроет.
— Так, давай, давай… — говорил Саблин, когда они уже начали движение. И тут же осаживал Михаила: — Ну-ка… Ты обороты не накручивай. Иди на малых пока… Вот так… Так… Куда…? Куда в кувшинку поехал?.. Ровно держи, вдоль протоки… И глаза поменьше сделай, а то потеряешь…
У Мишки и правда глаза открыты на максимум, Каштенков и Олег смеются над ним. А Миша, кажется, потихоньку обвыкался в болоте.
«Ничего, через месяц уже сам проситься за руль будет; главное, чтобы к жаре приспособился».
Сначала тихо пискнул коммуникатор. Он лежал чуть выше его головы, и этого звука было ему достаточно, чтобы проснуться. Но прапорщик не успел к нему и руку протянуть, как на кухне зазвонил телефон. И это был уже знак нехороший:
«Дублируют!».
Тут и жена проснулась.
— Аким…
— Слышу, — Саблин поднимается и идёт на кухню к телефону. Мишка тоже проснулся. Глядит на него.
— Да, — говорит прапорщик, поднимая трубку.
— Прапорщик Саблин? — голос знакомый, но звучит официально.
— Так точно.
— Дежурный по полку Можейко, — так и есть, Серёжа Можейко, он с двумя родными братьями считаются в станице хорошими рыбаками. — Прапорщик Саблин, вам надлежит немедленно явиться в расположение части. Приказ командира полка, — тон у знакомца Акима серьёзный.
— Сергей, а что случилось-то?
— Приезжай в часть, Аким, всё узнаешь, — отвечает знакомец. Если бы был какой пустяк, проверка или учения, то он ответил бы всяко иначе. А раз так говорит — значит, дело серьёзное.
— Заму моему звонили? — спрашивает Саблин.
— Уже поднят.
Он кладёт трубку. В кухню заглядывает Настя, но не заходит: она не оделась, а на полу на кухне сидит Михаил; жена выглядывает из-за косяка:
— Ну что там, Аким?
— В часть зовут, — отвечает он и идёт в спальню одеваться.
— А что зовут-то?
— Не знаю, — говорит прапорщик. — Может, проверка.
Настя не верит, она быстро накидывает одежду и бежит на кухню. Завтрак мужу готовить? Нет, конечно… Товарок обзванивать. Пока он в ванной приводит себя в порядок, она уже знает, что вторую и третью сотни по тревоге не подняли.
— Первая и четвертая в призыве, значит, подняли вашу, может, пятую ещё, — сообщает ему жена.
«У меня своя разведка, домашняя».
Мишка сидит на полу, не понимает, что это старшие посреди ночи так взволновались. Ходят по кухне, одетые уже, звонят куда-то, разговаривают с кем-то.
Аким берёт себе хлеба, яйцо, немного сала — перекусить по-быстрому.
— Давай пожарю, — предлагает жена. Но он отмахивается: потом.
Звонит телефон, и Настя уже возле него. Саблин знает, кто это, и говорит:
— Скажи ему, что уже выезжаю.
— Саш, он уже выезжает, — сообщает в трубку супруга. А положив её, спрашивает: — Аким, так куда это вас?
— Откуда мне знать, — отвечает прапорщик. Он ест, ему не до разговоров, тем более не любит Саблин гадать. Бабье занятие. Ему понятно, что дело будет какое-то, а какое — разве угадаешь? И он предполагает: — Может, учения Волошин задумал.
Да казачку разве проведёшь? Учения! Она только машет рукой на него в сердцах: ой, не выдумывай ты! Какие ещё учения? И она начинает догадываться:
— Надежда Тарасова рассказывала надысь, что НОАковцы с силами собираются между Тазом и Вахом, она говорила, что там подземных вод много, там они наступление готовят.
Саблин перестаёт жевать, смотрит на жену и советует ей:
— Ты скажи Надежде, чтобы она начштабу дивизии позвонила, рассказала ему о своих наблюдениях, а то они там занимаются не пойми чем, всё наступление НОАКовцев проспят. А лучше пусть не звонит, а сразу в лагерь Хренова едет, в штаб, — он вздыхает и добавляет: — Да и ты с нею езжай, тебя, может, в разведку куда запишут.
— Ой, я хоть что-то предлагаю, — говорит ему жена, а Саблин встаёт и идёт в сени. Там он надевает форменные ботинки, а не сапоги.
Аким знает, что будет начальство. Чуть подумав, берёт и фуражку.
Темень, только звёзды да фонари на домах. Времени час. Даже рыбаки ещё не проснулись. И Аким, проезжая по станице, замечает, что в большинстве домов люди спят. А значит, и вправду подняли, скорее всего, их сотню. Хорошо бы, если бы Волошин устроил их сотне смотр-выезд, учения маршем и стрельбой. Да нет… Тогда Можейко хоть намекнул бы.
Окна третьего этажа в здании полка горят: начальство на месте. И машина самого Волошина у входа. Он и так не думал, что собирают сотню по пустяку, а теперь уже был в том убеждён.
В курилке казаки его сотни, и всё, не только командиры взводов и замы, но и командиры отделений, и даже рядовые казаки, и тут замком четвёртого взвода урядник Алексей Абрамов спросил у него при всех:
— Аким, может, знаешь, чего собрали?
— Да откуда, — откликается прапорщик. И, закуривая, добавляет: — Ничего, скоро выясним.
А тут появляется и Каштенков, и вот он-то, как всегда, знает больше других. Саня уже пробежался по штабу, поболтал с дежурным или ещё с кем и сообщает всем:
— Подсотенный у нас новый!
— Кто? Кто? — интересуются казаки. Конечно, все хотят знать, кто будет замом у Коротковича.
И тогда Саня сообщает с театральной паузой для напряжения:
— Шульга, Андрон, — и добавляет: — Что, казаки? Хотели такого командира?
«Дед Андрон, значит».
Эх, казаки тут завздыхали. То был один из самых возрастных офицеров полка. Призывов больше всех в полку оттянул. Как и Аким, из рядовых вышел. У него наград побольше, чем у полковника. Стали казаки тут головы чесать:
— Ишь ты, Андрона к нам назначили… Значит, и вправду дело будет.
— Ну что, — говорит тут Аким товарищу, который присаживается рядом с ним, и говорит он ему это с заметным злорадством. — Ты, Саня, кажись, хотел орденов да медалей…
— Да чего ты? — бурчит Саня, как бы оправдываясь, и достаёт сигареты.
— Вот тебе и «чего», — произносит Саблин назидательно, — жизнь мимо него, видите ли, проходит… Денег ему мало… Чинов, орденов мало… Бумажки на складе ему писать лень было… Теперь зато траншеи рыть будем, как термиты ходы. Длинные, глубокие… Оно, ясное дело, всяко веселее, чем на складе сидеть…
И казаки в курилке вдруг притихли и слушают их.
— Да уж, конечно, из-за меня всё, — смеётся Каштенков, закуривая.
— Уже говорено вам, дуракам, не раз: не гневите Бога своим нытьём, не гневите, — продо
лжает Саблин. — Плакал ты, что медалей тебе мало, вот он и говорит: давай, Саня, зарабатывай себе медальку на китель, вот тебе и случай к тому.
Казаки посмеиваются, слушая их, и тогда Саблин замолкает, а его зам и произносит:
— Ну да, конечно, всё из-за меня.
А тут дверь в курилку отворяется, и на пороге появляется новый назначенец… Подсотенный Андрон Шульга. Борода у него не по уставу. Окладистая, белая, как будто он её специально отбеливает. Только усы от табачного дыма жёлтые. Казаки всегда удивлялись, куда он в шлеме свою бороду прячет? Куда? В боях замкомсотни, конечно, не участвует, но на передовой в степи-то бывает, а там забрало закрывать желательно. Офицер меж тем оглядывает всех присутствующих.
— Ой, и что вы приуныли, братцы-казаки? — сразу начинает подсотенный со слов стариной песни. — Нам ли слёзы лити? Нам ли горевати? — дед Андрон заходит и здоровается со всеми за руку. Никого не пропускает и всё приговаривает: — Чего притихли-то? На войну, что ли, неохота?
— Сотня ещё новая, — говорит кто-то. — Не утряслась ещё.
— И что? Впервой, что ли? — легко откликается подсотенный. — И костяк в сотне, как я погляжу, хороший, люд опытный, — тут он здоровается с Акимом и Каштенковым. — По десятку призывов уже есть. Чего вы жалуетесь?
— Андрон, — говорит тут урядник Мышковец, командир третьего взвода. Казак старый, если и младше подсотенного, то ненамного, видно потому обращающийся к нему так запросто. — Скажи, куда хоть едем?
— А едем мы, Андрюша, — отвечаем ему подсотенный Шульга, а сам смеётся, — далеко.
— Далеко? — уточняет урядник. — А как далеко-то?
— Совсем далеко, — посмеивается дед Андрон. И так как Саня Каштенков стоит к нему ближе всего, он и говорит ему: — А ну, казачок, дай-ка прикурить, — и после того как Сашка дал ему огня и он раскурил сигаретку, подсотенный и продолжает: — Поедем туда, куда дальше и некуда, казаки.
— За море? — догадывается Мышковец.
— Точно так, Андрюша, — соглашается дед Мирон. — За море.
— С кляксами воевать, — произносит кто-то.
— С ними, паскудами, — соглашается подсотенный. И оглядывает своих подчинённых. — Ну, казаки, воевал кто с ними?
— Это вряд ли, Андрон, откуда, — замечает Мышковец, самый старший из всех людей в курилке. — Тут всё молодёжь больше.
— Ну… что же, — говорит старый казак с расстановкой. — Значится, пришло время и нашей молодёжи с этими чудаками познакомиться.
Саблин, который собирается уже вскоре нянчить внуков, и другая «молодёжь» в курилке смотрят на него без особого энтузиазма. Но в этот момент дверь в курилку раскрывается, и на пороге появляется вестовой.
— Командиров шестой сотни в совещательную!
— Заходите, товарищи, заходите, рассаживайтесь, — командовал зам начальника штаба полка сотник Разин.
Почти всё руководство было уже там. Казаки здоровались с начальством, занимали места. Саблин и его зам оказались в последнем ряду. А к большому планшету, висевшему на стене, вышел Короткович. Но прежде чем он начал, встал сам командир полка:
— Казаки, три недели назад канадцы пересекли пролив и высадились в районе Тромвика и окрестностях Тромсё. Высадились, значит, обосновались, привезли технику, артиллерию… Не без этого, да… Осмотрелись, и теперь массово сгребают всех местных, грузят на корабли и тащат их к себе в Гренландию. Сами же копают укрытия, ставят минные поля. То есть пришли всерьёз. Дураки местные, они же из себя вечно корчили независимых… Мы сами, мол, с усами… А вот как их взгрели немного — так прибежали сразу к нам: спасите-помогите. Канадцы уже сто лет пиратствовали на их берегах, не церемонились с ними, всегда их забирали на переработку целыми посёлками, объясняли, что так нужно, что они им друзья. Местные терпели. Теперь, понимаешь, вся спесь с этого дурачья и слетела… Моментально. И в этот раз, как я уже сказал, сели канадцы там по-хорошему, конкретно так сели… Уже не налётчики какие-то, а регулярные части с базами, линиями снабжения… И опорники уже бетоном на высотах залили. То есть всё как положено, всё серьёзно… И на эти базы они сгоняют местных, а оттуда везут прямо в порты и на погрузку…
Саня сидит справа от Саблина и тихо переговаривается с командиром второго взвода Серафимом Колычевым:
— Хорошо, что не на фронт.
— Так-то да, — так же тихо соглашается тот, — хотя, может, и хрен его ещё знает…
— И отвозят их к себе в Гренландию… — повторяет полковник. — Ну, всем понятно для чего… Сами понимаете, нам такие соседи там, на западе, вообще ни к чему… Они же хуже переделанных… Хотя они сами давно уже почти переделанные. Так вот, господа казаки, объединённым командованием принято решение в срочном порядке сформировать экспедиционный корпус из двух дивизий: одной армейской и одной казачьей. Корпус будет крепкий: артиллерия, танки, дроны, снабжение… Всё, всё будет по первому разряду… На нашей стороне логистика, им всё тащить через пролив, нам намного ближе — это первое. Местные сейчас за нас — это второе. Да и не потянут кляксы прямого контакта с русскими… Вон, подсотник Шульга не даст сбрехать, он с ними два раза воевал, — подсотенный сидит слева от Саблина и утвердительно машет бородой. А Волошин рассказывает дальше: — Ваша сотня, товарищи, войдёт в состав Тридцать седьмого сводного пластунского полка. Командиром у вас будет полковник Войцехович. Я Анатолия Сергеевича знаю лично, офицер добрый, очень грамотный, опытный, и главное, личный состав бережёт, даже вопреки приказам начальства. А иначе он уже давно был бы дивизионным атаманом. Ну вот, в общем-то, я вам складывающуюся диспозицию расписал, господа казаки, теперь, — тут он оборачивается к Коротковичу, — сотник, рассказывайте.
И Короткович стал показывать на карте, как обстоят дела, а Сашка всё не унимается. Слева от Акима сидит дед Андрон, так зам, выглядывая из-за прапорщика, интересуется у него:
— Товарищ подсотенный, а почему канадцев называют кляксами?
Но дед Андрон не успевает ему ответить, Аким толкает зама локтем:
— Саня, сиди ты спокойно, вон Короткович на тебя уже глядит.
Дальше интересное всё закончилось и началась обычная военная рутина. С кучею мелких вопросов. А тут Каштенков ещё нашептал командиру взвода, что одного грузовика будет мало. Тесно будет, а ехать Бог знает куда.
— Аким, поедем как улитки в садке, на голове друг у друга, -предупреждает зам. Прапорщику что, у него в кабине место. А вот остальным казакам…
Тут Акиму пришлось взять слово.
— У меня сорок два человека личного состава, — заявляет Саблин, — сухпай, хладоген, батареи, вода, минимальный боекомплект, ящики с бронекостюмами, личные вещи; если я даже половину всего на БТР навалю, у меня всё равно в мой грузовик оставшееся не влезет.
— Плюс мне ещё две лишних медкапсулы везти, и новый операционный стенд, а он больше старого, — добавляет начмед шестой сотни Курагин. — Мне всё в штабной грузовик грузить?
— Штабной транспорт под завязку, — говорит тогда хорунжий Таран. — Куда ещё стенд? Если только миномётчики возьмут что-то…
Нет, миномётчики отказались. У самих места мало.
— Товарищи, ну почему у вас все вопросы возникают в последний момент? Когда уже выступать нужно… О чём вы раньше думали? — с кислой миной интересуется зам по тылу Медведев.
Да, ещё одна машина в сотне была бы очень кстати. Как и куда ехать, не все понимали, но все были уверены, что лишний транспорт на войне — вообще не лишний. В общем, все согласились, что дорога дальняя и нужен хотя бы ещё один грузовик. А где взять? Решили забрать одну машину из третьей сотни, третьей всё равно до призыва ещё четыре месяца. И Короткович был рад, что прапорщик поднял этот вопрос при полковнике и выклянчил ещё один транспорт. А к грузовику ещё и механика. Водитель в подразделении только плюс.
И дальше всё шло как обычно. Сколько топлива нужно, чтобы доехать до Енисея, сколько провизии, брать ли с собой боекомплект по уставу или только минимум, или всё выдадут на месте? Кто будет оплачивать топливо в дороге, казна Второго полка или уже казана сводного Тридцать седьмого полка? И таких вопросов были десятки. И просидели командиры в совещательной комнате три часа, прежде чем все вопросы были утрясены.
Если люди, когда шли в полк, ждали информацию с волнением, то выходили с совещания уже относительно спокойные. Больше волноваться смысла не было, теперь пора за дело браться. А в здании полка уже почти все казаки шестой сотни собрались. Ещё часть на улице, там же и жёны казаков. Как без них? Их в штаб никогда не пускали, так они у крыльца кучковались. И первый вопрос к начальству у людей, конечно, такой:
— Ну что, командиры, призыв?
— Призыв, призыв, — отвечали своим подчинённым начальники. И это была хорошая новость для всех рядовых. Внеочередной, досрочный призыв и оплачивался лучше, и отпуск после него был подольше.
И тогда следовал другой вопрос:
— На какой участок? — люди имели в виду длинный китайский фронт.
И вот тут уже ждал казаков сюрприз: начальники, не без удовольствия, сообщали им:
— За море пойдём, с кляксами воевать.
— С кляксами⁈ За море? — удивлялся народ. И было чему, никто ещё из их поколения не воевал с этими людьми. А может, уже и не совсем людьми.
И, конечно же, тут главной фигурой стал подсотник Шульга. Сразу у всех появились вопросы к нему: а что они, хорошие бойцы? А правда, что они все переделанные? Ноги у них, говорят, коленками назад, так ли? Живучи? Сильны? Умны? Люди собрались вокруг подсотенного, чтобы послушать, и Сашка встал… Ему всё всегда любопытно — человек он такой.
Акиму тоже было интересно, но теперь ему нужно было быстрее своих мехводов найти, отдать им распоряжения, собрать людей, начать уже грузиться, а ещё забрать одну машину в третьей сотне, опять же идти в гараж третьей сотни за водителем, забрать одну машину, причём смотреть, чтобы старьё не подсунули, в общем, дел по горло, им было не до рассказов боевого деда. Но Саня уже спрашивает у Шульги:
— Товарищ подсотенный, отчего же прозывают их кляксами?
Даже Саблин остановился, и ему было интересно, откуда у канадцев прозвище такое. Дед Андрон Сашке и отвечает:
— Так знак у них на броне такой… Непонятный. Справа полоса красная, слева такая же, а посерёдке толстая полоса белая, а на той полосе снова же красная такая лапа трёхпалая, когтями вверх, только размазана она, как клякса какая, может, потому…
Ну вот, и прояснилось всё.
— Саш, пошли, — говорит Саблин, и они уходят в гаражи.
Он хотел познакомиться с новыми людьми, набранными Каштенковым в его отсутствие, — вот и познакомился. Только не на стрельбах и не на сборах, а уже при погрузке снаряжения и оружия. Людей подняли, они являлись уже с бронёй и личным оружием. Везли собранные жёнами баулы с домашней едой.
Аким и Саня проверяли всё, открывали ящики с доспехами, весь ли комплект в наличии, оружие проверяли. Никто из казаков за это не обижался — всё по уставу. Потом отделениями отправляли людей на погрузку. И всё нужно было контролировать. Не дай Бог забудешь что. Потом в походе хватишься, а где брать, к примеру, те же запасные баллоны для хладогена? Будешь по соседям ходить — побираться. И так со всем.
Тут появился и водитель из третьей сотни по фамилии Хавронский, невысокий и щуплый казак с большими руками. Единственный из третьей сотни, кто согласился пойти в призыв с чужою частью.
— Товарищ прапорщик, прибыл в ваше распоряжение, — доложил он. — Куда машину подать?
— К шестому складу, — отвечает Саблин. У него планшет в руке, там списки имущества взвода, ничего нельзя забыть, ничего нельзя пропустить; и он обращается к Коблякову: — Толя, ты бери трёх людей, пусть пулемётчики и гранатомётчики тебе помогают, и давайте к оружейным складам. Всё тяжёлое оружие в эту машину, боекомплект к нему туда же, а потом к третьим воротам — заберёшь наш сухпай и воду.
— Пусть аккумуляторы тоже туда же грузит, — предлагает Саня.
Но Аким, подумав, не соглашается:
— Нет, это в нашу.
— У нас до бортов всего будет, — замечает зам, — а ещё медпакеты.
— Медпакеты я думал в БТР положить.
Тут приходит Таран:
— Ну, что у вас?
— Всё в порядке, товарищ хорунжий, грузимся, — за Саблина докладывает Каштенков.
— Явились все?
— Согласно списку.
— Добро, — Таран уходит.
Сашка тоже грузит медпакеты. А Саблин остаётся подписывать бумаги с начальником склада. Хорошо, что перекусить успел перед тем, как из дому выйти, время уже шло к десяти часам. Уже припекать начинало.
Пока уложили броню и оружие, вернулся зам и доложил:
— Так медпакеты в БТР не влезут.
— Как не влезут? — не понимает прапорщик.
— Да они, мехвод и оператор орудия, набросали туда ящиков со снарядами, топлива десять канистр. Своего барахла ещё у них… Мехвод говорит: медпакеты если только на броню.
— Он дурной, что ли? — Аким удивляется: дорогущие медпакеты под солнце и пыль бросить?
— Я ему так и сказал, а он мне: снаряды и топливо на броне возить уставом запрещено.
А Акиму нужно хладоген считать, ящики сложены, люди ждут, чтобы грузить начинать, а он уже один раз сбился, нужно пересчитывать по новой.
— Саня, разберись с медпакетами.
— Есть, — откликается зам.
И при этом ещё жена уже третье сообщение присылает: «Ну ты поесть-то придёшь? Ты вообще домой заглянешь?».
«Вот бестолковая женщина, как я домой не загляну, если у меня и броня, и оружие дома?».
Кое-как просчитал, тут пришли Короткович и Шульга.
— Как у вас дела, товарищ прапорщик?
— Всё в порядке, товарищ сотник.
— А как настрой во взводе? — интересуется дед Андрон. — Что люди говорят о командировке?
— Люди? — Аким вспоминает разговоры подчинённых. — Так многим интересно. Море глянуть, север. Не был там никто из наших.
— Это да; а у тебя, прапорщик, я так список глянул, молодых-то немало, — замечает подсотенный Шульга.
— Так точно, у половины взвода один или два призыва. А два человека только с учебки, — отвечает Саблин.
— О-о… Так они и не видали ещё тех краёв, где люди без респираторов ходят… — понимает подсотенный.
— Скорее всего, — соглашается Саблин.
— А сам-то ты бывал на севере, прапорщик? — старый казак смотрит на Акима с лукавым прищуром.
— Так точно, пару раз бывал. Но урывками, ничего толком и не вспомню. Я же всё больше по болоту, — отвечает Аким.
— Да я знаю, казак, знаю, — говорит дед Андрон и хлопает Саблина по плечу. — Знаю, что ты всё болото вдоль и поперёк исходил, ещё с этим бедокуром Савченко начинал. Конечно, вы и на севера заскакивали.
— Так точно, как раз по молодости и бывал.
— Ну и хорошо, — продолжает подсотенный, — покажешь своему молодняку севера и море.
— У вас когда будет всё готово? — выслушав их болтовню, наконец спрашивает Короткович.
— Надеюсь, что через час закончим, товарищ сотник.
— Хорошо, нам добраться до Енисея нужно до рассвета, баржи под погрузку подадут к пяти утра.
— Грузимся, как всегда, в Хреново? — интересуется Аким.
— Да, в Хреново.
— Должны успеть, — прикидывает прапорщик.
— Обязаны успеть, — уточняет сотник.
Наконец всё загрузили: грузовики, БТРы, штабные машины, машина медиков, весь транспорт миномётной батареи, машина командира шестой сотни Второго казачьего пластунского полка выстроились в колонну на обочине одной из главных улиц станицы.
— Час на прощание с родными, — говорит сотник, — потом придёт комполка провожать и напутствовать.
— Товарищ сотник, — напоминает ему Аким. — Личное оружие и броня у командиров взводов ещё дома. Разрешите отлучиться.
— Разрешаю.
Командиры взводов и их замы поехали по домам, собираться на войну. Ну, для них и их жён то дело обычное. Настя уже подготовила здоровенный баул: сало, подсушенная гороховая каша со шкварками, как любит муж, только кипятком залить — и отличный обед. Паштет домашний, отборный, ни одной ноги или головы, чистейший протеин, банка в три литра, большая коробка улиток в чесночном рассоле — так это вообще деликатес. Хлеб свежайший, жёлтый от жира. Такой, если держать в герметичной посуде, неделю свежий. В общем, всё, что любит муж. Что всегда берёт с собой. Ещё бельё, одежда, гигиенические принадлежности.
Молодец Настасья. Успела, собрала мужа. И на стол уже накрыла, словно знала, что сейчас придёт.
Он ел быстро, главное, чтобы Наталка не начала плакать. Она очень не любила провожать отца, и чем старше становилась, тем больше расстраивалась. Но теперь она сидела молча, держала в руках тряпочную сколопендру.
— Может, Олега из школы позвать? — предлагает жена. — Попрощаться?
— Нечего, пусть там сидит, может, хоть какое знание за голову зацепится, — отвечает прапорщик. — Пусть потом сходит в полк, заберёт квадроцикл, я оставлю его на офицерской стоянке.
— Ладно. За море, значит, поедете? — наконец не выдерживает жена. И это недобрый знак.
— И слава Богу, — отвечает Саблин. — Призыв лёгкий будет. Не хочу я полгода в песках в траншеях сидеть. А там хоть не жарко будет.
— Говорят, кляксы сильные, — не соглашается жена. Она, как, впрочем, и вся станица, уже в курсе целей и задач их сотни.
— Кто говорит? Товарки твои по лабазу? — Саблин демонстрирует полную беспечность. Даже усмехается: ох уж этот всестаничный магазинный центр военного анализа. — Ну, они-то всё знают, они их не раз в бою проверяли…
— Ой, Аким… — ну всё, кажется, сейчас начнётся. В её голосе слышатся слёзы. А начнёт рыдать мать — и дочка сразу подхватит. А ему это всё совсем не нужно…
— Ну-ка! — Саблин стучит пальцем по краю стола. Скорее шутливо. — Не смей… Не смей этого начинать, взрослая же казачка…
Но супруга отворачивается и вообще уходит с кухни, прикрывая глаза концом платка.
«Что-то её сегодня сильно пронимает, — вот поэтому он и не любит этих проводов. — Ещё Олега сюда хотела позвать, для полного комплекта, чтобы и он ещё тут грустил».
Прапорщик глядит на дочь, та уже куксится. Тоже зарыдает, не удержится.
Нужно было уходить отсюда побыстрее, иначе тяжко. Но, уходя, он всё равно вспомнил:
— Ты, Настя, Мишку-то не обижай.
— Ой, да чего ты? — всхлипывает жена. Машет рукой. Она, судя по всему, ещё и обижается, что сейчас супруг об этом говорит, а не о чём-то ещё. Более важном… Ну какой сейчас ещё Мишка…
Но Аким не отступает:
— Больше нет у него никого, не обижай, говорю. Пусть сюда приходит, когда захочет, — сказал, уже накинул пыльник и замер, ждёт её ответа, смотрит на жену: ну, обещай.
— Да ладно, — наконец соглашается она, и он её после обнимает.
Машины стали выбираться с обочины на дорогу, огромные колёса сразу поднимают жёлтую пыль, которая тут же смешивается с чёрным дымом выхлопа. Народ, в большей части женщины и дети, собравшиеся на проводы, не расходится, так и стоит в клубах пыли.
Он не поленился, поглядел в окно, а потом и в боковое зеркало. Настя, несмотря на его запрет, скорее всего пришла и теперь стояла где-то, чтобы не попадаться ему на глаза. Но Саблин не отыскал её среди других женщин.
Тут он снова вспоминает… Сразу достаёт коммуникатор и, пока машина не покинула зону действия связи, пишет сыну:
«Олег, я в призыв. Ты приглядывай за Мишкой, мать что-то невзлюбила его».
И буквально через пятнадцать секунд приходит ответ:
«Пригляжу, бать, удачи там тебе». Олег молодец. Коротко и по делу. А через несколько секунд приходит ещё одно: — «Бать, а можно нам с ним за рыбой сходить? Хоть недалеко?».
Саблин задумывается на некоторое время, но его машина уже выезжает из станицы, уже видно серо-жёлтое вечное облако пыли над большаком. Связь сейчас пропадёт, и он торопится: «Нет, меня ждите». Олег, конечно, уже взрослый парень, но в болоте пропадали люди по-настоящему опытные. А тут два парня. Нет, он не хотел рисковать.
«Нет-нет… Ничего, подождут, потерпят».
Прапорщик сидел на офицерском месте головного грузовика, перед ним ехала только машина командира сотни, так что главная пыль ему не доставалась. Тем более машина была новая, а соответственно, уплотнители свежие, кондиционер хороший. Тут можно было вытянуть ноги, места хватало, а гибкий кронштейн позволял установить планшет в любом положении. Плюс откидной столик в приборной панели напротив офицерского места, да ещё и кулер с водой. Комфортное путешествие. Даже в машине сотника и то хуже, там меньше места.
«Хорошо быть командиром».
Так и поехали, и до самого Енисея останавливались лишь четыре раза на десятиминутные привалы. И ещё до рассвета увидали огни армейской базы на берегу реки. То и был один из самых больших военных лагерей на берегу Енисея, там располагались главные склады, ремонтные цеха и множество пирсов, а также казармы и штаб Четвёртого военного округа: лагерь Хренова. Тут даже ночью кипела жизнь, пирсы были заняты, прожектора горели, краны работали, гружёные машины уходили от пирсов на Енисейский тракт.
Саблин из машины выбираться не спешил. Неохота ему было выходить из чистой и свежей кабины в адскую ночную духоту и пылищу. И тогда пришёл Таран, постучал в дверь его машины, а когда Аким открыл, прокричал:
— Пойду попробую узнать, где наш причал! Отдыхайте пока!
— Есть отдыхать.
А водитель успевает крикнуть:
— Товарищ хорунжий, нас заправлять тут будут⁈ У меня меньше тридцати литров осталось!
— Нет, не будут, — отвечает Таран. — На Второй полк топлива тут нет, не зарезервировано. Своим будем заливаться, — и закрывает дверь.
А кругом жуть. Десятки и десятки машин. Огромные прожектора, у реки белые столбы света в пыли. Много людей. И тех, кто работает, и тех, кто ждёт своего часа.
— Эх, хоть бы до рассвета загрузиться, — мечтает новый шофёр Милонов, молодой казак, которого Саня записал во взвод совсем недавно, вместо внезапно выбывшего по болезни. Записал его Саня во время последнего отсутствия командира, у шофёра это был только третий призыв.
А вот Акиму всё равно, или даже наоборот. Он не торопится.
Впереди ещё сто восемьдесят дней призыва. Обратный отсчёт пошёл. И если они загрузятся к вечеру — так только лучше будет. Останется сто семьдесят девять дней. Лишний день в тылу… Куда торопиться-то? Зачем?
Аким закуривает. Дворники смахивают с лобового стекла очередную порцию пыли. А тут приходит Саня. Он со своей бесцеремонностью лезет в кабину. И сразу начинает:
— Пожрать бы! Может, сбегать, узнать на кухню?
Шофер смотрит на заместителя командира с пониманием. Он тоже поел бы.
— Охота тебе — беги, — отвечает Аким. Конечно, он и сам бы поел. Но он командир взвода, он мог себе позволить, пока шофёр вертел баранку, перекусить в дороге и выпить чаю. Откидывающийся столик к тому только располагал. А Саблин продолжает: — Таран ушёл на пристань, так что, если ты собрался завтракать, так поторопись.
Но Саня что-то не спешит.
— Может, сходишь к Коротковичу? Спросишь?
— А что ты? — усмехается Аким.
— Да ну его, начнёт опять цепляться к чему-нибудь, — отвечает зам. — А на тебя он не рычит. Сходи ты.
— Да тут у них кухня хреновая, кормят всегда плохо, — вспоминает прапорщик; он специально так говорит — дразнит товарища.
— Да уж какая есть, лишь бы покормили. Давай, Аким, вся сотня жрать хочет.
— Ну, выпускай меня тогда, — отвечает ему Саблин нехотя.
Он дошёл до машины сотника, а тот вышел к нему. Короткович ему всё объяснил, и Саблин вернулся к своим.
— Ну что, будем есть? — сразу поинтересовался зам.
— Нет, на Второй полк ни топлива, ни провизии не зарезервировано, — отвечал ему Аким. — Ни воды, ни помывочных.
— Как так? — удивился Каштенков.
— А вот так, — отвечает прапорщик. — Тем более, сотник сказал, что мы уже проходим по ведомостям не как Второй полк, а как Тридцать седьмой. Так что, казаки, кушайте своё. До Туруханска столовых не будет.
— Своё? — переспросил Милонов. — Ну, своё так своё.
Но поесть ему не пришлось, в первых рассветных лучах показался из пыли Таран. Он открыл дверь машины и сказал, указывая рукой куда-то к реке:
— Прапорщик, наш причал номер два. Это туда. Там ещё стоит баржа с армейцами, но она уже загрузилась и отваливает. Наша стоит на рейде, ждёт; как только армейцы отойдут, так сразу начинаем погрузку. Выдвигайтесь туда.
— Ну вот и всё, — говорит Саня с сожалением, когда хорунжий захлопнул дверь кабины. — Можно считать, что позавтракали. В общем, всё как всегда.
Баржа была большой, влезла вся сотня, хотя она считалась усиленной и комплектной. Четыре взвода, миномётный расчёт со своей «мотолыгой» и грузовиком, во всех взводах имелись БТРы, электронщики на своём вездеходе, плюс штабные. Всех нужно было расставить в трюме правильно. Так что грузились довольно долго, два БТРа вообще оставили на палубе. На самом носу. Казаки расположились в кубриках. Кубрики — просто отсеки с железными переборками и дверями, в которых прикручены к полам металлические четырёхъярусные кровати, без намёков на матрацы и подушки.
— Зато ни клещей, ни клопов, — дежурно и чуть уныло шутил боцман, — кондиционер один на весь корабль, вы уж, господа казаки, не взыщите. Те, кто ближе к корме, тому и холод.
Первый взвод, как и положено, грузился первым, и так как казаки уже эти речные калоши знали не хуже, чем свои БТРы, Саня успел для взвода занять самые лучшие кубрики.
И едва все разместились, ещё даже не начал грузиться второй взвод, а люди уже за своё:
— Командир, а что с помывочной?
Саблин не знал, что с помывочной, и поступил так, как уже поступал всё последнее время:
— Товарищ урядник, выясните, что там с помывочной.
— Есть, — отвечает Саня.
И пока Саблин курил в трюме возле своего грузовика под сильным напором воздуха из вентиляционной трубы, Саня нашёл боцмана, вернулся и доложил:
— Помывочная на двух человек, фильтры тут, как я понял, рванина древняя, вода еле идёт и вся жёлтая от амёбы, боцман говорит, что человек тридцать помыться успеют, а потом фильтры совсем забьются и придётся их чистить. Так что иди помойся, Аким, пока хоть что-то течёт ещё.
Казаки уже расписывали очередь, а командир взвода пошёл мыться. Хорошо быть начальником.
После помывки и дышится легче. А тут в расположении его взвода появился вахмистр Капустин.
— Ну что, казаки, осваиваетесь? — он оглядывал суровые койки, заваленные вещами личного состава, влажные стены, тусклые лампы кубриков.
— Так точно, товарищ вахмистр, — отвечал за всех Каштенков.
— Ну, вы сильно-то не привыкайте к этому санаторию, — продолжает Капустин. — Мы в Туруханске будем перегружаться на другую посудину.
— А эта что? — не понимали люди.
— Сказали, что эта по морю не ходит, что у этой дно плоское, — пояснил вахмистр. — Пришла радиограмма, что в Туруханске нас заберёт другая баржа.
Он после сообщения думал уже уйти, но Саблин его окликнул:
— Андрей, мы завтракать собираемся, будешь с нами?
— Да… Надо бы, конечно, — соглашается Капустин, — но другие взводы проверить хочу, посмотреть, как устроились. Так что ешьте, казаки.
Наконец палубы вздрогнули, по борту прошла волна вибрации — заработали дизеля, баржа тихонечко отвалила от пирсов, развернулась, вышла на стремнину и пошла на север вниз по течению.
— Ну наконец-то, — говорит Саня, — давай поедим, что ли.
Стали они вытаскивать свои баулы, доставать чайник, собирались кипятить воду… Но поесть не удалось, даже чай сварить не успели… Пришёл вестовой и сообщил, что сотник зовёт всех командиров и замов на совещание.
— Да что ж такое… Ну никакой жизни! — возмутился Каштенков. — Ведь за ерундой зовёт.
И он, в общем-то, оказался прав. Короткович собрал людей, чтобы всего-навсего произвести разбор действий взводов на марше и привалах. Дескать, всё делали так, как будто никуда сотня не торопилась. Не понравилось сотнику, что долго они преодолевали расстояние от станицы до места погрузки.
— Когда обратно пойдём, уверен, тот же путь преодолеем намного быстрее, — разумно предполагал он.
— Наверное, — соглашались с ним командиры взводов, люди с седыми висками. А сами гадали при этом: ему и вправду охота об этаких пустяках говорить? Или он просто поболтать желает?
Это на лодке Савченко он мог бы добраться от лагеря Хренова до Туруханска за световой день. Но огромная баржа, даже идя вниз по течению, тащилась почти сутки. И на большой изгиб реки они пришли ночью. Пришвартовались, люди стали собирать вещи, но от командования пришёл приказ пока сидеть на барже, так как морская баржа ещё не пришла. В общем, ждём.
Утром народ вышел на палубу. Большинство здесь впервые. Люди разглядывают берег, дома, обнесённый забором армейский гарнизон. А если смотреть на восток, то даже отсюда видны среди болот первые поросшие растительностью сопки. Они все тёмные, мрачные, даже если залиты солнечным светом.
— Товарищ прапорщик, — обращается к Акиму снайпер Верёвко. Ему лет двадцать, не больше. — А вы ведь бывали в этих местах раньше?
— Бывал как-то, — отвечает Аким. Больше ему о том говорить не хочется, но Верёвко не отстаёт:
— Ваш товарищ, Денис Калмыков, рассказывал, что тут, за Енисеем, на Талой все растения чёрные.
«Балабол этот Денис Калмыков».
И к их разговору начинают прислушиваться и другие казаки, что стоят рядом.
— Лиловые они, — произносит прапорщик чуть лениво. Он курит, тут на палубе жарко, и общаться совсем не хочется.
— А ещё говорил, что тут налима навалом, — продолжает снайпер.
— Ну, раз он говорит… — отвечает Саблин и стреляет окурком за борт. На том разговор заканчивается. Прапорщик спускается в трюм.
И в двенадцать дня морская баржа у Туруханских причалов так и не появилась, а капитан того корыта, на котором они сюда пришли, дизеля выключил: топливо у него, видите ли, стало кончаться. Соответственно, ни света, ни кондиционеров, ни воды на судне не было. И стало в трюме как в духовке: темно и страшно жарко. И тогда сотник, с большой неохотой, согласился отпустить личный состав на берег, перед этим строго наказав командирам взводов:
— Следите за подчинёнными, чтобы никакой водки. Коммуникаторы никому не отключать.
Ну, с коммуникаторами всё понятно, но попробуй тут уследи за подчинёнными, если прямо за пирсами — кабаки с хорошими кондиционерами и душевыми. И таких заведений вдоль берега десяток. Десяток, но Акиму нужно одно. Он с казаками из своего взвода спустился с баржи на причал и сказал Каштенкову:
— Пригляди за людьми, я отлучусь на полчаса.
Ясное дело, Саня стал интересоваться:
— А ты куда?
— Да нужно тут…
Он пошёл по пирсам, и даже обернулся один раз: нет ли за ним кого из его сотни. И увидал, что за ним идёт… кажется, это был тот самый Верёвко. Аким остановился, дождался его и спросил:
— Вы почему взвод оставили?
— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться… По личному… — заявляет ему вдруг молодой казак.
— Разрешаю.
— Я поговорить с вами хотел… — тут он замялся.
— На предмет? — Аким торопился: ну, что там у тебя?
— Я хотел вас спросить насчёт ваших рейдов… Может, вам нужен будет снайпер там? Ну… если нужен… — говорит молодой казак.
— В болоте нет дистанций и нет целей для снайперского огня, — сухо отвечает Саблин. — Там больше нужен был бы пулемётчик. И вообще, я в рейды пока не собираюсь…
— А-а, — с разочарованием тянет молодой казак. — Пулемётчик… Ну ясно… Но если вдруг.
— Идите к своим товарищам, — почти строго говорит Саблин. И отворачивается от подчинённого.
Он заранее приготовил копейку, чтобы попасть в скупку-столовую. Это хорошо, что тут был платный вход, однополчане вряд ли сюда заявятся. Болотный люд цену деньге знает: зачем платить за вход, если можно найти заведения бесплатные.
Едва он вышел из тамбура, как к нему обращается мальчишка, стоявший тут же:
— Господин казак, пыльник надо снять.
— Нет, — заканчивает разговор Аким и идёт к стойке.
Марина. Она его сразу узнала, но лицо у неё холодное. Женщина просто ставит перед ним стакан с пивом, едва он останавливается возле неё.
— Я не заказывал, — напоминает ей Саблин.
— За счёт заведения, — она разглядывает его и спрашивает: — Олег отошёл, найти его?
— Да, — ну, раз за счёт заведения, прапорщик берёт пиво.
— Вон там дверь, — говорит ему Марина, указывая куда-то в угол, — там можете подождать его.
— Я не могу ждать долго, — отвечает ей Саблин.
Она кивает ему: понимаю.
Это был отдельный кабинет, может, для персонала. Стол, удобные стулья, кондиционер. Окон тут не было, значит и лишних глаз тоже, так что можно было спокойно подождать Панова. Тем более что тот мальчишка, что просил его снять пыльник, принёс ему тарелку с едой. Это была роскошная отбивная из свиной шеи, к ней рис и кусок хлеба. Настоящий офицерский обед.
«Раз пиво бесплатно, может, и за это платить не придётся?».
Он поел и выпил всё пиво, ему нужно уже было собираться на баржу, и только тут появился Панов.
— Здравствуйте, прапорщик, — он протягивает руку. — Ждали? Долго? Это ваша баржа у пятого причала?
— Моя, и мне уже пора.
— Понял; я всё уточнил, всё выяснил, — Олег сел напротив. — Вас везут на запад, за море, там, я слышал, канадцы расшалились.
Саблин ничего на это не отвечает. Это информация секретная, и она Панова никак не касается.
— Вернётесь вы… — продолжает Олег, — и сами не знаете когда.
Так и есть, но и об этом Аким говорить не собирается.
— В общем, всё хорошо, вас будут ждать. Есть человек один… Родион Кошкин, самый опытный из всех, кто есть на Енисее. Ваш друг Савченко с ним начинал ходить за арматурой. Здесь он живёт, рядом с Туруханском, его дочь, Тамара, знает, как его найти. Так вот, Родиона я предупредил, два дня назад переговорил с ним. Он будет вас ждать, пока вы с призыва вернётесь. Тамара же живёт в большом доме, что сразу на восток от ограды гарнизона. Тот дом вы не пропустите. И она тоже о вас предупреждена. Как освободитесь — так сразу к ней, она вас свяжет с отцом. Ну вот, в общем-то, и всё.
— Большой дом у ограды гарнизона, — повторил Аким. — Тамара Кошкина, — он встал. — Ладно, спасибо вам, Олег.
— Пожалуйста. Кстати, новые, в виде жеста доброй воли, уже запустили — ну, я так думаю, — процесс восстановления сто девятого.
— Да? — Саблин тут обрадовался. Даже если у него ничего и не выйдет, ну, не будут же странные бабы убивать Савченко. — Это хорошо.
— Александра о том похлопотала.
— Вот спасибо ей! Как она, в порядке после прогулок по нашему болоту? — вспоминает большеглазую девушку Аким.
— Она в восхищении вами, — улыбается Панов.
— Мной? — удивляется Саблин.
— Вами, вами, — улыбается Олег. — Считает, что вы образчик нового болотного человека, продукт быстрой эволюции, а это для новых важно.
— Что это? — не понимает прапорщик.
— Им, новым, вообще важно, что такие, как вы, свои качества приобретают в процессе естественного отбора, а не из-за преднамеренных изменений в хромосомах. Считается, что это признак высокого качества генов и надёжности общей биологии индивида, — продолжает Панов. — Я уж и говорю ей, что не может за двести-триста лет получиться качественный ген нового вида сапиенса: слишком мало времени, слишком коротка цепь мутаций. Но она не соглашается и приводит в пример вас, говорит, что вы необыкновенно выносливы и прекрасно переносите новый температурный режим, вас не мучают тепловые удары, раз вы неделями можете находиться в лодке, в болоте, где нет тени и кондиционеров, при этом не снимая КХЗ.
— Так не я один такой, — замечает Саблин. — В болоте слабым — никак. Там днём до пятидесяти бывает, и в тень там и вправду не спрячешься.
— Именно это она мне и рассказывала, и вас, прапорщик, приводит как эталон нового человека, который при этом ещё и достиг среднего уровня развития интеллекта, — посмеивается Панов. — Она даже признаёт, что вы, при своих высоких физических кондициях, ещё и не тупой.
— Ну что же… пасибо ей, что так думает. Ладно, пора мне.
— Удачи вам в призыве, прапорщик, — желает ему Панов.
— Спасибо, — и интересуется: — А за отбивную мне нужно платить?
— Нет, ну зачем? Не нужно, мы же теперь вроде как в одной команде. Заходите в любое время. Вам тут будут рады, — отвечает ему владелец заведения.
А он и спрашивает тогда Олега:
— А у меня знакомая одна была, я раньше думал, что она из северян, а теперь, после прежних разговоров наших… Думается, она из островитян оказалась, уж больно по повадкам похожа на тех, что вы мне описывали; я как-то с нею одну заразу на болоте ловил, и вот фамилия у неё такая же, как и у вас… Сама высокая, худая, как и Розалия… Может, знаете, кто она?
— Ну откуда же мне их всех знать, — пожимает Панов плечами. — Стройных и высоких женщин и на севере, и на островах хватает, это распространённый генный стандарт, — он описывает как раз ту женщину, что вспомнил прапорщик. — По-мужски, по-женски целеустремлённую…
— Ага, точно она, — соглашается Саблин. — Злобная и упертая.
Аким вышел из прохлады на жару, как раз самое пекло наступало.
— Красивая, но неприятная в общении блондинка, — продолжает Панов идя за ним. — Они похожи друг на друга. Это стандартизированные эмиссары для специальных миссий. И одна из таких носила фамилию Панова?
— Так точно.
— Нет, — Олег смеётся, — я рождён стандартной процедурой, без запланированных улучшений.
Люди с пирсов попрятались, и Аким шёл по набережной едва не в одиночестве.
«Значит, высокое качество генов и общая надёжность биологии».
Он никогда об этом особо не думал, просто с молодых ногтей в болоте, жарковато бывало, конечно… бывало. Но он терпел, как терпели и все станичники. Ну а куда деться-то? Если только в тень рогоза прятаться? Ну а какой смысл тогда днём в болото идти, раз прятаться нужно, а не рыбу добывать. И нет… никаким особенным он не был. Были казаки в станице ничем не хуже него насчёт выдержки и крепости.
С этим мыслями он и добрался до своей баржи. А там казаки в тени борта присели прямо на пирсе, болтают, и Саня ему сообщил:
— Нашей баржи морской ещё нет, и когда будет — никто не знает. Капитан топливо бережёт, в трюме сидеть вообще невозможно, так что Короткович разрешил гулять дальше.
Гулять дальше? Ну что же, он решил дойти до дома Тамары Кошкиной. Поглядеть на него.
— Аким, может, я с тобой? — попросился Каштенков.
— Сань, ну а взвод с кем? — отвечал ему Саблин.
Саня на это ничего не сказал.
А дом был и вправду хорош. Два этажа, два ветряка, свежая краска-серебрянка. Всё новое, хорошее. Сразу видно, люди живут зажиточные. Но долго он глазеть на дом не хотел — зачем привлекать внимание? Когда нужно будет, тогда приедет познакомиться с хозяйкой. И он вернулся к барже.
Уже к четырём часам дня пришла радиограмма, что выделенное для них судно сломалось в пути и не придёт. И тогда сотник Короткович решил взять деньги из казны сотни и продолжить путь. И к пяти часам на пирсе появилась цистерна-заправка, а потом и цистерна с питьевой водой. И ещё не было шести, как дизеля на барже снова были запущены. Заработали кондиционеры, и утомлённые жарой люди стали спускаться в тёмное чрево баржи.
— Командир, ну что, куда теперь? — спрашивали у него казаки, когда он вернулся в расположение своего подразделения.
— До Дудинки идём, а там видно будет, — отвечал им Саблин.
— До Дудинки, — почти мечтательно повторяли молодые бойцы из его взвода. — Товарищ прапорщик, а ведь там и до Норильска недалеко.
Люди вставали, подходили ближе, чтобы расслышать его слова за шумом дизелей.
— На колёсах от Дудинки часа два, — отвечал Аким.
— А на лодке можно до Норильска дойти?
— Можно. По Малому морю, это у Игарки, нужно направо свернуть, на Большие воды, там плёсы огромные, на сотни километров тянутся, — вспоминает Саблин. — Но места там… нехорошие. Сопки, камни, омуты, глубины страшные… Нечисти всякой достаточно.
— Вы и там, значит, бывали? — удивлялись казаки, и теперь к их разговору прислушивались не только молодые.
— Кажись, был разок, или, может, два, — нейтрально отвечает прапорщик.
— Товар, наверное, там добывали; там, на Больших водах, места, говорят, безлюдные, — догадывается Кобляков Анатолий. — Много всякого от прошлых веков найти можно.
— Ну… вроде того. Есть места, где можно медь найти или ещё что…
— А в Норильске красиво, наверное? — это уже интересуется снайпер Верёвко.
— Да я и не помню, один раз там был, ночью приехали, следующей ночью уехали, а весь день делом занимались в каком-то подвале, считались-рядились да всё взвешивали. Помню, что город большой и огней в нём много, — нехотя вспоминает прапорщик. — Как звёзд на небе.
— Неужто так много? — удивлялась молодёжь.
— Господа казаки, — говорит тут Каштенков, — чего вы насели-то? Дайте командиру отдохнуть, а то налетели, как бакланы, со своими вопросами, и га-га-га, га-га-га… Покоя от вас нет. А в Норильск всякий сам может сходить, если так любопытно.
И Саблин был ему благодарен.
Ночью прошла гроза. Настоящая, с молниями и сплошной стеной воды, что обрушилась на реку.
— Это ещё что? — спрашивали казаки, глядя, как струи воды заливаются в трюм, на нижние палубы и даже в жилые кубрики. — Откуда это?.. До сезона воды ещё вон сколько.
Только старики, те, кто бывал на северах, ничему не удивлялись.
— Чем севернее будем забираться, тем чаще будут дожди, на берегу океана так там вообще два раза в день вода с неба хлещет. Как по часам, — пояснял Аким молодёжи.
— А как же в сезон дождей? — спрашивали у него казаки.
— В то время дожди целыми днями идут.
На рассвете стали выходить казаки на верхнюю палубу — и только дивились. Ничего вокруг не видно, всё белым-бело. Руку вытянешь, так пальцы уже видно плохо — туман.
— Как капитан баржу ведёт? Не видно же ничего, — разговаривали бойцы, подходя к фальшборту.
— По радиомаякам и по РЭБу, — поясняли им умные радисты и электронщики.
Саблин, как и все, тоже вышел подивиться такому чуду. На болоте тоже нет-нет да и случались туманы. Но в болоте вода из-за верхнего слоя амёб испарялась слабо, так что туманы на болоте и туманы здешние даже сравнивать было нельзя.
Но и получаса не прошло, как поднимающееся солнце растопило белую пелену, и глазам открылась новая река. Светлая, сверкающая.
Казаки, столпившись у правого борта — с той стороны берег был ближе, — глядели на холмистую, нависающую над рекой сушу и изумлялись: совсем не такова была эта земля, как их родные берега. Там на холмах и домики вроде какие-то были. Лодки на пристанях и на воде. Но всё иное. Несерьёзное всё, словно игрушечное.
— Казаки, гляньте-ка, — кричит кто-то, — баба!
И сначала не все понимают, чего это кто-то бабе удивляется. Ну баба, ну так что же… Мало на свете баб, что ли. Но как только их баржу догоняет проходящая мимо лодка, как только она равняется с нею, все видят, что на руле в той лодке сидит… женщина. Молодая. А ещё в лодке ребёнок.
Женщина одна в лодке? Для болотного края — дело немыслимое.
«Вот так вот Настёну посадить в лодку с Наталкой и сказать: езжай… да хоть на тот же Антонов хутор к старшей дочери… — у Саблина неприятные мурашки по спине… — Всё, считай, что нет ни жены, ни младшей. А тут вон… Катается себе. И бегемотов, видно, не боится».
Кто-то из молодых оттягивает респиратор и залихватски свистит, видно, от восхищения или от удивления, кто-то громко здоровается с женщиной. Та поднимает на них глаза, машет рукой. И ребёнок тоже машет казакам. Лодка проходит мимо и уходит дальше вниз по реке. А болотные люди так и глядят этому чуду вслед, так и дивятся, и, как и Саблин, многие из казаков вслух представляют, что будет, если их жёнам дать походить на лодках по болоту.
Завтракали казаки оживлённо, уж больно много у них было интересных тем для обсуждения. И дожди не по расписанию, и самостоятельные женщины. И потом, пока не началась жара, снова люди поднимались из трюма на палубу: смотреть, может, ещё чудеса какие будут. И посмотреть было на что. По реке, по берегам то тут, то там стояли селеньица, маленькие хутора или вовсе одинокие домики, за ними по берегам тянулись тёмные сопки, тёмные, неприятные и мрачные даже на вид.
— Казаки, а кто знает, что там капитан обещал, когда в Дудинке будем? — спрашивал кто-то и опять же уточнял: — Аким, ты не слыхал?
— Нет, не слыхал, — отвечает Саблин.
— А сам что думаешь?
— Скоро Игарка должна быть, к вечеру уже, может, а от неё до Дудинки на лодкехорошего хода часов двенадцать-тринадцать, а на этом… — Аким имел в виду баржу, — Бог его знает, сколько тащиться будем.
— А в Игарку заходить будем? — интересуются однополчане.
Ну откуда же ему знать? И они в Игарку не зашли, хотя город был большой, тут и рыбарей было немало, и промысловики селились, и военный город имелся. Вышедший на палубу к подчинённым хорунжий Таран сказал им, что до Дудинки останавливаться не будут. Воды и топлива хватит. Так как время деньги, и за каждый час, хоть идёт баржа, хоть стоит, всё одно платить из казны сотни. В общем, Игарка осталась с правого борта.
Теперь казаков не удивляли грозы, не удивляли сопки по берегам, но всё равно поводы удивляться находились новые и новые. И народ в трюме сидеть не желал и даже в жару находил тень на верхней палубе. Уже во второй половине следующего дня пластуны увидели на пригорке над рекою группку детей, которые собирали что-то с земли и остановились, чтобы посмотреть на баржу, что проходила мимо них. Ну, мало ли… Чему тут дивиться? Везде дети есть. Но на тех ребятах не было ни пыльников, ни КХЗ. А вместо нормальных респираторов на их лицах были лишь марлевые повязки… или что-то типа этого.
— Ну, может, то бедные какие, — предполагали казаки. — Видали, тут по берегу домишки какие: ни ветряков тебе, ни хорошей краски теплоотталкивающей на них.
— Да тут рогоза почти нет по берегу, — замечали иные наблюдательные.
Так и есть, рогоза, того самого, которым заросло всё болото, здесь по берегу произрастало совсем немного. Тут произрастали камыш, ива и прибрежная серебряная верба.
И опять казаки удивлялись; а уже на закате, когда красный шар катился за горизонт, увидели станичники ещё одну поразившую их вещь. Они видели блестящие квадраты воды на возвышенностях, а в них, по колено в воде, копошились нагнувшиеся люди.
И опять многие к Саблину, что курил со всеми:
— Аким, а чего это они там?
— Не знаю, — отвечал прапорщик. — Сам такое вижу впервой.
— Может, так улиток тут разводят или ещё что… — предполагал кто-то из казаков. И это была мысль вполне себе здравая. Улитка — вещь ценная, калорийная и вкусная, а значит, и дорогая, скупщики с севера её хорошо брали. Может, теперь её тут растят.
Но всем всё объяснил командир сотни.
— Рисовые поля, — говорит он, неслышно подойдя сзади к своим подчинённым. — Когда я в училище учился, такие только на самом побережье были. А теперь и тут… Китайцы большие мастера его растить, а рис — зерно непритязательное, ему только вода нужна, ну а дождей тут хватает, так что поедим риса, господа казаки.
Рис — дело удивительное, как и это поведение сотника, который в подобных разговорах с личным составом до этого замечен не был.
Ночью Аким проснулся то ли от наступившей вдруг духоты, то ли от топота ботинок по железу и разговоров где-то за дверью. А может оттого, что не слышно уже привычного гула корабельных дизелей.
«Дудинка. Пришли, значит, — он сел на своей узкой кровати. Стал искать ботинки. — Интересно, давно стоим? Наверное, выгружаться сейчас будем. Чего же Саня не разбудил?».
А пока он нашёл свою обувь, Каштенков как раз и появился. Появился и доложил:
— Морской баржи для нас тут нет, Короткович принял решение идти дальше, до Оленьего, а капитан говорил ему, что у него баржа не очень-то морская, а там уже море, и волна бывает. Но нашего разве отговорить? В общем, в Дудинке сходить на берег не будем.
— А где этот Олений? — не понимает Саблин. Он вообще о таком месте и не слыхал ни разу.
— А меня казаки посылали у тебя про то спросить, — не сильно-то смущаясь, говорит ему зам.
— Надо у деда Андрона спросить, всяко он про эти места лучше знает, — предложил прапорщик.
— Подсотенный Шульга малость выпил и закрылся у себя в каюте, храпит и не открывает даже самому Коротковичу, — рассказывает последние новости Саня.
— Ладно… А где мой планшет? — Аким встаёт. И они с товарищем быстро выясняют, где находится этот Олений… И потом выходят и сообщают подчинённым:
— Всё, господа казаки, дальше идёт уже настоящий север, а Олений — это уже остров. Там город и большой порт, туда и идём.
Утром всё вокруг переменилось. Во-первых, с севера подул странный на вкус ветер, а во-вторых, сразу после утреннего тумана болотный люд увидал Енисейский залив. И был он таков, что, идя рядом с берегом западным, восточного берега невооружённым глазом разглядеть не представлялось возможным.
Тут-то все, кто был на палубе, сразу и поняли: вот он, океан, вот он, настоящий север.
По берегу дома в два ряда над водою, и если в первом ряду строения ещё как-то можно назвать домами — хоть и хлипкий, но всё-таки бетон, пусть и не крашеный, — то второй ряд…
— Так то сараи какие-то, что ли? Из чего только их навертели? Так это пластик какой-то. Панели, — приглядываются казаки. На каждом таком сарайчике — ветряк или пара. Но не ветряная турбина, к каким привыкли зажиточные жители болот, а как будто самодельная штуковина на палке, что вертится и даёт хоть какой-то ток. А станичники продолжают приглядываться: — Невесело народец тут проживает.
— Скученно, и сараюшки больно маленькие.
— С местными дождями, по два раза-то на дню, наверное, мокро им жить тут.
А сразу за домами начинается настоящая невидаль:
— А там что зелёное такое? — интересуется одни.
И тут, к общей радости, на палубе появляется подсотенный Шульга, и он сразу всем всё объясняет:
— То сады.
— Вот всё то зелёное… — не сразу верят ему казаки, — то всё деревья? — все видели фруктовые деревья на картинках или электронных носителях, но вот чтобы они занимали целые склоны холмов, тянулись на десятки гектаров…
— Как есть — они, — заверяет станичных дед Андрон.
— И что же это? Яблоки, что ли?
— И яблоки, и персики, и вишни, и ещё всякое дорогое, — отвечает подсотенный, — а ещё они тут сахарный тростник выращивают, рис, где ровная местность есть, и Бог его знает что ещё.
— А пшеницу?
— А пшеницу тут не растят, и табак не растят, — говорит знаток севера, — это уже на островах произрастает.
— А я смотрю, лодок по берегам немного, — замечает кто-то из казаков. — Они, что же, за рыбой не ходят?
— А сардины всякие, консервы они где берут? — спрашивает другой.
— Тут рыба вся плохая, дрянь всякая, типа нашей, только стекляшка тут не водится, — опять же поясняет подсотенный. — Непромысловая рыба тут у берега. Вот и не рыбачат. А вся сардина для офицерских консервов — она в океане добывается, и то её немного; говорят, осталась она там, где вода древняя, чистая, а тут рыбу только на удобрение добывают или в печку для генераторов.
Всем всё понятно. И тогда у одного молодого и глазастого казака возникает новый вопрос:
— Товарищ подсотенный… А вон люд на берегу там, у опреснителей… Они, что же, без респираторов, что ли?
— Так и есть, — откликается дед Андрон. — Рогоз закончился, ребятки, можно и нам уже респираторы помаленечку снимать.
Олений они увидали на рассвете, подошли к нему, а там, над зеленью садов, высятся огромные, все сплошь в ветротурбинах и солнечных панелях, невиданные станичниками белые квадратные здания.
— Заводы, что ли… — догадывается кто-то. Ну да… Казаки так примерно себе и представляли производственные корпуса.
Оно и понятно. Север. Ну должно же где-то производиться оружие, снаряжение, транспорт, электронное оборудование, броня… Ведь всё это кто-то производил для того, чтобы на юге, в раскалённых песках, казаки
и армия могли держать фронт.
И корабли в пору совсем не походили на обычные баржи, что таскались по рекам. Эти были много больше, надстройки выше, антенны длиннее…
Пришёл вахмистр Капустин и сказал:
— Всё, эта лоханка дальше нас точно не повезёт, капитан отказывается. Так что выгружаемся.
А казаки и рады. Смотрят они на огромные здания, на верфи, на корпуса цехов — всем интересно.
— Народу тут, наверное, жуть сколько! — за всех удивляется Кобляков, глядя на пирсы и цеха, на корабли, что пришвартованы тут же.
— Командиров взводов к сотнику! — орёт вестовой, выскочивший на палубу. И орёт звонко, даже как-то непривычно. Это потому что он без респиратора… Станичники, поглядев на членов команды баржи, и сами уже не пользуются средствами защиты, но народ к такой безопасной среде не привык ещё.
Короткович же ничего нового командирам не сказал: выгружаемся, ждём транспорт, который довезёт сотню уже до места сведения частей. Транспорт он уже ищет, но когда найдёт, сотник не знал. Порт выделил их сотне место для хранения транспорта и имущества, но предупредил, что руководство порта всё понимает, но бесплатно стоять машины и БТР будут на территории порта одни сутки. Не больше. Дальше сотник просил командиров взводов предупредить людей об осторожности. А подсотенный Шульга так просто рассказывал:
— Вы, казачки, имейте в виду, что тут пропасть всякого жулья и ворья, щадить вас не станут, рот разинете — сразу обнесут. Если из порта пойдёте куда, так чтобы не по одному, а чтобы шли казаки и при них ну хоть командир отделения непременно имелся. В заведениях бабёнки здесь жуть какие ушлые. Они тут — чистый соблазн, сраму не боятся, оголяются как только могут, болот тут нет, а здешние погоды им в том благоприятствуют. Потому на наших баб ну совсем не похожи. Опоят и оберут в один момент. Вы для здешние баб как дети малые.
— Жулья и ворья, ишь ты! Ну, это понятно… — переглядывались казаки. Но больше их интересовали рассказы деда Андрона про местных женщин. — А бабы что же?
И всем, конечно, хотелось посмотреть. И закончил всё сам сотник:
— Отнеситесь к словам подсотенного серьёзно: жители закрытых, патриархальных общин для жителей промышленных центров кажутся наивными. Вы для них — верный способ поживится. Не верьте ничему. Ничего не покупайте с рук, только в лавках и магазинах. Держите подчинённых подальше от питейных заведений и особенно, особенно… от местных дам. Вот и всё, караул по уставу без изменений, первым в караул заступает четвёртый взвод, всё. Свободны.
— А чего с нас-то? — не понимает командир четвёртого взвода Дмитрий Польских. Но это он вполголоса, так, чтобы сотник не услыхал, а то ведь начнёт разъяснять, а кому это надо?
Аким спустился в трюм и стал приглядывать за выгрузкой. Но пришёл Капустин и сказал:
— Аким, там человек пришёл портовый, он место покажет, куда нам транспорт ставить, иди погляди место, а Саня за тебя тут разберётся.
Ну, приказ есть приказ. Взял он одного казака с собой, молодого и проворного Игоря Чернова из штурмовых, и пошли они по порту с присланным человеком. И идут казаки и дивятся…
Тот человек, что к ним пришёл, и другие в порту… Никто пыльники не носит. Люди в лёгких одеждах без рукавов. Штаны до колен. Шапок никаких.
— Что это вы на меня так смотрите, товарищ прапорщик? — говорит человек, сопровождавший их к месту стоянки, заметив его взгляд.
— Да это… загорелый вы… — отвечает Аким.
— Ага, не то что вы, южане. Вы от солнышка прячетесь, у вас там его за глаза, а мы солнцу рады, — отвечает человек. — У нас уже через полтора месяца всё к полярной ночи пойдёт, вот и приходится каждому лучу сейчас радоваться, — рассказывает и тут же интересуется: — Послушайте, господа казаки, а у вас сало есть? Или, может, паштет есть?
Сало? Конечно, и у Саблина, и у Чернова и сало есть, и паштет из саранчи имеется. Чернов уже хотел сказать, что всё у него есть, но командир, вспомнив недавние наставления руководства, опередил его:
— Только для личных нужд, не для продажи.
А работник порта тут повергает станичников в ступор:
— Полрубля за кило сала и рубль за кило паштета, если, конечно, паштет чищеный.
— У меня всё есть, — сразу говорит рядовой Черных. И неудивительно, цена — просто вдвое от той, по которой забирают провизию скупщики в Болотной. И пока прапорщик не остановил казака, тот добавляет: — Продам немного.
— Договорились.
«Ну, как узнают остальные — так пойдёт торговля!».
Он словно в воду глядел, как первый грузовик встал на отведённое для сотни место, так и началось. Тот мужичок залез с Черновым в грузовик и купил у того по одному килограмму сала и паштета. Причём взвешивали всё… руками, под бдительным оком командира второго отделения штурмовиков Ролдугина. И тут же, не успел Чернов застегнуть баул, как в кузов грузовика заглянул мальчишка лет пятнадцати, залез на подножку и просунул под тент пакет с яблоками.
— Казаки, меняю весь пакет на двести граммов сала.
А яблок в том пакете… кило два. Не меньше. И все такие красивые. Жёлтые, красные… Тут уже и сам командир взвода призадумался. Вот Наталка порадовалась бы. Да и Антонина ужас как любила фрукты, даже консервированные, а тут вон… Свежие яблоки — редкость на болотах, считай, такая же, как и свежие персики. И сто́ят так же. А тут вон целый пакет за маленький кус сала.
— Я возьму, — вперед всех соглашается Ролдугин. Он словно торопится и лезет в кучу мешков, находит баул со своим именем.
Но Саблин всё ещё настороже; он после инструктажа ко всему этому относится с подозрением, и пока младший урядник Ролдугин распаковывает провизию, интересуется:
— А ты, паренёк, эти яблоки не украл случаем?
— При чём здесь украл? — удивляется мальчишка и сам на всякий случай оглядываетпакет. — Мне мать их на обед дала.
«Пакет яблок на обед? Э-э… Да кто же в такое поверит?».
Но остановить сделку Аким не решается, Вячеслав Ролдугин уже достал из своей сумки сало, развернул его и отрезает кусок. Аким даже на глаз видит, что сала больше, чем двести граммов. Шмат выходит граммов на триста, Слава не жадный. Аким ничего ему не говорит — сало-то Ролдугина. Всё, сделка совершена.
— Спасибо вам, господа казаки, — говорит мальчишка. И Саблину кажется, что он доволен сделкой больше, чем Ролдугин, хотя тот начинает доставать яблоки из пакета. Разглядывает их, а потом угощает товарищей: и Акима, и бойца своего отделения Чернова, и даже заглянувшего к ним под тент — узнать, что там у него в кузове происходит, — водителя Хавронского.
— Да-а, сладко, — говорил шофёр, в его огромной лапище яблока просто и видно не было.
Яблоко, попавшееся Акиму, было чуть вялым, прелым и внутри подгнившим, и на вкус, конечно, чуть отдавало гнильцой, но кто же на такие мелочи будет обращать внимание?
— Надо будет на обратном пути купить, — говорит довольный Чернов, он съел яблоко первым, — видно, тут они цены небольшой. А у нас так всякому ребёнку в диковинку.
Мысль вполне себе здравая, казаки с ним соглашаются. И шофёр добавляет:
— Да и бабу опять же свою можно порадовать, — а после он интересуется: — Товарищ прапорщик, а нас из порта хоть выпустят?
— Выпустят, но только в составе отделения и с командиром, — отвечает Аким.
— А что же так? — не понимают казаки.
— Боится командование, — говорит Саблин.
— Боится? — удивляется младший урядник Ролдугин. — Нешто мы хулиганы? Разве мы местных тронем?
— Так сотник с подсотенным не за местных боятся, — поясняет прапорщик и смеётся, — а за вас.
— За нас? — не понимают станичники. Но Саблин ничего им объяснять не стал, тут как раз подъехал следующий грузовик. Нужно было указать водителю место парковки.
Короткович очень не хотел, чтобы казаки выходили за пределы порта. Но деваться ему было некуда. Не было человека в его части, который не хотел бы «глянуть на город». Тем более на настоящий северный город, а не на какое-то большое село, что стояло на северной стороне болота.
— Группа не более десяти человек, — напоминал всем хорунжий Таран. — И обязательно с командиром.
— И чтобы никаких питейных или чайных, — напутствовал казаков сам Короткович.
Ну, диспозиция была ясна. Группы собраны, в первой группе были казаки Саблина, и возглавил её сам взводный. Так и пошли.
Дорога, что вела в порт, по обе стороны уставлена лотками всякими, прилавками. Тут и торговля, и приготовление пищи. И стойкий запах плохого, горелого масла. Большегрузы в порт идут, от них пыль по улице, но это вовсе не смущает местных людей.
— Ты погляди, сколько их тут, и всё китайцы, — снайпер Галимзянов, шедший на шаг впереди остальных, оборачивался к однополчанам.
Да казаки и так глядели во все глаза на это столпотворение. Кругом ещё фрукты на прилавках. В станице, в лабазе, они в прохладном прилавке за стеклом лежат, каждый фрукт отдельно, а тут всё целыми пакетами. И много было всего такого, что болотные люди и не видали. Решили, что купят на обратном пути. Пошли дальше. А за лотками и прилавками ещё и лачуги вдоль всего забора. Жильё, кажется.
— Живут они здесь все, что ли? — не понимал Галимзянов, оглядывая всё вокруг и снова оборачиваясь к товарищам.
— Так живут, — отвечал ему его второй номер Верёвко. Самому молодому среди вышедшей из ворот порта группы казаков всё интересно, он заглядывает в лачуги. — Вон кровати в два яруса.
— А что же они без дверей-то? Тряпки вместо нормальной двери.
— А на кой им двери? — говорит штурмовик Захаров. — Рогоза тут нет, мошки, видно, тоже, чего им тамбуры ставить? Тряпкой на ночь завесил вход, чтобы пыль не летела, и живи себе в удовольствие.
— Да, будь у них тут мошка, они двери точно ставили бы, — соглашался с товарищами Саблин.
А Верёвко уже останавливается у одного из лотков.
— Казаки, гляньте! — в его голосе слышится восторг. — Крысы, что ли, жареные? Станичники в то не верят, и Саблин не верит: да ну… Разве же может такое быть? Все подходят к лотку, и… вправду на прилавке хорошо зажаренные крысы… Извечная беда курятников, свинарников и амбаров. И они не мелкие, крупные такие, нанизаны на проволочки… Те проволочки в обуглившемся жиру, а сами крысы коричневые, блестящие и на вид как пластиковые. И, странное дело… кажется, пахнут они неплохо. Верёвко даже нагнулся и понюхал товар. И тут же появляется из лачуги старик-китаец, и он сразу не к нему, а к солидному Галимзянову почему-то:
— Солдат, кушать. Какой твой, показывай… Говори, какой тебе смеётся?
— Да ну, ты что…? Никакой мне не смеётся. Ты рехнулся, что ли, дядя? — сторонится от него снайпер, но сам посмеивается. — Я такое не ем… Жена узнает — домой потом не пустит.
— Шесть копеек, — не отстаёт китаец. — Кушать солдат… Кушать…
— Шесть копеек, — заинтересовывается Верёвко… — Может, купить?
— Отставить, отравишься ещё, — командует Саблин. — Пойдём отсюда, — а китайцу он говорит: — Ничего не покупаем. Нет, дедушка, нет… — и для убедительности машет рукой: нет, не покупаем.
— Да я просто хотел нашим показать, — объясняет прапорщику молодой снайпер.
— Деньги выбросить хотел? Выйдут с территории — сами поглядят; всё, давай шагай, прибавляй шаг, — командует Саблин, и казаки идут дальше.
А улица забита людьми, и чем дальше казаки идут от ворот порта, тем многолюднее на ней становится. И все смотрят на них, женщины-китаянки не стесняются разглядывать этих мужчин в пыльниках и фуражках. Сами они, все как одна, в шортах и майках, глядят на казаков, переговариваются. Смеются чего-то. И тогда один из молодых казаков, третий номер расчёта гранатомёта Самойлович, так походя, без особой надежды на ответ, спрашивает у одной молодой и глазастой китаянки, что торгует под навесом рисом с какой-то коричневой подливой:
— А чего смеёшься-то, курносая?
А та вдруг почти на чистом русском языке звонким высоким голосом и откликается:
— А не жарко вам, господа военные, в ваших пыльниках?
Сама она в коротеньких шортах, как и все местные тут, в майке да шлёпанцах. Между шортами и майкой на три пальца голый живот. Лицо у неё от жаровни потное. Сама, сразу видно, бесстыжая, глядит с вызовом.
Жарко? Казаки только удивляются: чего же тут жаркого, на улице прекрасные тридцать семь градусов. Это в лодке, в болоте, в полдень, когда на улице пятьдесят, а ты в КХЗ и респираторе, вот тогда — да, жарковато.
— Да разве же это жара? — тут же лезет в разговор Верёвко. — Это приятная прохлада.
— Ох и крепкие вы мужчины, господа военные, ох и крепкие, — попискивает китаянка, головой ещё качает — восхищается, и кокетливо рукой откидывает прядь мокрых волос с лица. Саблину кажется, что она заигрывает с молодыми казаками. Ещё и мордашка у неё… смазливая. Нет, конечно, куда ей до красоты Юнь, та на фоне этой девицы — чистая императрица, а эта же обычная бойкая уличная торговка, но тоже по-своему притягательна, только уж очень худая, как и весь люд на этой улице. Ясное дело, эти два олуха, Самойлович и Верёвко, уже готовы с нею языками зацепиться. Хорошо, что взводный не дремлет.
— Ну, чего встали? — окликает он молодых казаков. — Пошли.
— Да мы просто глянуть, что они тут едят, — объясняется Самойлович.
— Дрянь всякую они тут едят, — констатирует Аким. — Двигайтесь.
— Как же дрянь, товарищ прапорщик, когда они рис кушают, — противоречит ему Верёвко.
— Здесь, как я понял, все рис кушают, даже самая беднота, — настаивает прапорщик и подталкивает своих подчинённых: ну, не стойте, идите уже.
Наконец дорога к порту закончилась, и болотные люди немного одурели, когда увидели перекрёсток, по которому без конца из стороны в сторону сновали десятки, десятки самых разных транспортных средств.
— Мама дорогая, — говорил кто-то.
— Рогата жаба, — отвечал ему ближайший товарищ. И густая пыль, и выхлопы десятков моторов повисали в горячем воздухе, и эта смесь была такой плотной, что Аким машинально потянулся к респиратору, висевшему у него под подбородком. Его примеру последовали и некоторые другие казаки. А вот молодёжь нет, они словно бравировали своей лихостью и так и шли, вдыхая ужасный воздух города.
И тут же были люди. Мужчины. Сразу видно, работники. Сумки с инструментами у них. Одежда другая. Один рассмотрел казаков и сразу к ним, вернее к Акиму.
— Господин прапорщик. Извините, здравствуйте, — говорит он быстро, и прежде чем Саблин успевает ему ответить, продолжает: — Механик с опытом, любые ДВС, армейские грузовики знаю, как свою жену. Любые работы, кроме жестянки и электрики, беру ниже рынка.
Саблин сначала не понял, чего он хочет, а когда сообразил, так даже растерялся немного, а потом и отвечает, как бы оправдываясь:
— Слушай, друг, у меня нет ничего…
— Так транспорт-то есть, может, ремонт какой, может, мелкий? — продолжал человек. Было видно, что ему очень нужна работа. Да вот только у Акима её для него не было.
— Это не моё дело, я строевой командир… Взводный. Это тебе к нашему хорунжему Тарану. Да и техника у нас только что с завода, новая вся…
А тут их ещё один человек догнал:
— Прапорщик, работы по электричеству не нужны? С кодами работал, могу посмотреть, если что…
— Товарищи, нет… — Аким как можно мягче отвечал этим людям. — Нет, ничего не нужно. Я командир взвода. Мы строевая часть… У меня и казны нет…
— Да, видно, тут с работой беда, — догадывались казаки, глядя на несколько десятков подобных мастеров, что стояли вдоль дороги.
— А у нас бы пригодились, — замечает Галимзянов.
Да, это так, в станицах на той стороне болота рабочие руки были нужны всегда. И дома́строить, и для другого всякого. Но тут вдруг Верёвко и говорит товарищам:
— Да кто же отсюда поедет в наши страсти?
— А чего же не поехать? — отвечает ему второй радист и электронщик взвода Михаил Егоров. — У нас хорошо.
— А чего у нас хорошего? — не унимается молодой снайпер. Он уже начинает раздражать Акима. — Бабы у нас все в пыльниках, все в этих намордниках, рогоз поганый, опять же зной этот… А ещё мошка, пауки и Бог знает что… А тут, — он как будто специально злит старших товарищей, ещё и рукой вокруг обводит, — жары нет, мошки нет, красной пыли нет, бабы почти раздетые ходят, рис едят не только офицеры…
— А может, я и не хочу, чтобы всякие прохиндеи разглядывали моих дочерей, — замечает ему Галимзянов. — Пусть в КХЗ ходят, а вот замуж выйдут, так по дому пусть хоть нагишом гуляют, это уже мужнее дело будет.
— Да и вот так бегать всякому кланяться: дядя, дай работы! — мне не любо, — тут же поддерживает его Егоров. — У меня вон тыква по два пуда вырастает, нарубил, на солнце натомил её, из неё на солнце сахар течёт… Чуть крахмала сверху бросил, чуть присолил — вкуснотища. Ешь не хочу. А нет, так на лодку сел, поплыл в болото — день посидел и привёз стекляшки на полрубля, и ни у кого ничего клянчить не нужно.
— И часто ты за день на полрубля рыбы брал? — интересуется тут Самойлович. И кажется Акиму, что он за Верёвко в этом споре встал.
— Ну, может, и не часто, — отвечает Егоров, — но такого не было, чтобы я из болота с пустыми руками вернулся.
— А яблоки⁈ — вспоминает Верёвко.
И разговор вспыхивает с новой силой, все в нём участие приняли, и, как заметил Саблин, поделились казаки по возрасту: старики за станицу, молодым станичникам город нравится.
«Это всё оттого, что бабы тут полуголые ходят. Вот это нашим дуракам в первую очередь любо».
Ну а как иначе, он и сам иную какую бабёнку, что проходит мимо, оглядывает. Только вот худые они все тут, от жары, что ли, — это минус. А вот загорелые плечи, лица и светлые, выгоревшие на солнце волосы, — в этом было что-то привлекательное. А ещё не могло от казаков ускользнуть то, что местные женщины смотрели на них с интересом, не стеснялись и взглядов не отводили.
В общем, Акиму приходилось быть начеку и зорко приглядывать за своими людьми, особенно за молодёжью. Чтобы не увлекались.
Через час прогулки казаки вышли на удивительное место. До берега отсюда было недалеко, а всё пространство вокруг занимали странные сооружения. Четыре столба, накрытые сверху пластиковым навесом, и три старых, колышущихся на ветру старых полотнища в виде трёх стен. А под навесом… кровати в четыре яруса. Кроватей тех на сто человек под каждым навесом. Тут же были пластиковые кабины туалетов и душевых, огромные контейнеры для мусора и печи. Здесь, под навесами и с полотнищами вместо стен, жили люди. Женщины, дети и старики. Канализация самая простая, в виде канав, что шли вниз к морю, вода…На одной из душевых кабинок был написан ценник «Три литра — одна копейка».
«Не сильно тут помоешься».
Столбы с проводами, в общем-то, были единственным намёком на цивилизацию. Казаки проходили мимо множества людей и почти не разговаривали. Женщины были чем-то заняты и из тени своих навесов и колышущихся стен смотрели на казаков с неменьшим интересом, чем казаки на местных. А дети так выбегали целыми стайками к странным прохожим.
— Дяди, а вы кто? — поинтересовалась одна девочка.
— Мы казаки, — говорил ей Егоров и тут же сам спрашивал: — А где же ваши отцы? Что-то не видно тут мужчин.
— На фабрике! — кричит один мальчишка.
— Они работают. Чтобы было чем за воду и шконки платить, — поясняла девочка. И продолжает: — А вы куда идёте? В рюмочную, что ли?
— Там видно будет, — отвечал ей Егоров, и станичники пошли дальше.
Прошлись, посмотрели они на такое житьё-бытьё, и тогда Галимзянов и спрашивает у Верёвко:
— Ну что, тебе всё ещё нравится город?
— Так мы города ещё и не видали! — откликается тот. — Бродим тут вокруг порта, а город там, — он машет рукой в сторону севера. — Я записи городов видал, там дома большие, красивые, даже на улицах деревья растут. Может, туда сходим.
— Время, — напоминает ему Саблин. — Нам через час десять уже в расположение вернутся надо.
— Тогда, может, поедим что из местного? — просят у него казаки.
— Поесть, конечно, можно, — размышляет Аким. — Только как бы такое найти, чем мы все не перетравимся.
— Надо риса попробовать, — предлагают ему подчинённые. Это понятно, тут рис вон повсюду, а у них в станице, или хоть на фронте, рис — это офицерская еда.
— Давайте искать, — соглашается он.
Поели они риса, со странным коричневым соусом и несколькими кусочками свинины. И… ничего им не понравилось.
— Уши то были, — предполагали станичники. Да ещё и сладкие. Нет, не привыкли они к подобной пище, только молодой Верёвко продолжал раздражать Саблина:
— А что, еда как еда.
— Так сладкая же, — напоминали ему товарищи, которые привыкли к дикому луку и чесноку, ко вкусу жареного сала, к улиткам.
— Так новый вкус, — упорствовал молодой казак. — Интересный.
«Вот лишь бы ему поспорить!».
А на подходе к воротам порта их встречают торговцы, которых раньше не было.
— Казаки! Сало, паштет есть? Купим, купим, купим… Куплю улитки маринованные, — их тут собралось десяток, не меньше. А один так и вовсе поразил болотных людей своим предложением: — Яйца термитов! За кило даю шесть рублей!
— Шесть рублей! А ты говоришь, стекляшка рыба выгодная! — удивлялись таким ценам казаки. Правда, от термитников они жили далековато. Термиты у болота не селились, и посему яйца термитов в основном добывали казаки степные. Но местные торговцы, видно, в таких мелочах разбирались не сильно.
Вернулись все переполненные впечатлениями, и не все группы казаков ходили по одному району. Группа, которую сопровождал урядник Каштенков, добралась до забора, что отделял настоящий город от портовых окраин. Казаки рассказывали, что многим людям, чтобы попасть за забор, нужно выписывать пропуска с подтверждением биометрии. Но казаков в город пропускали по удостоверению и даже без очереди. Да Саня жаловался, что зайти за забор и глянуть, что там, у них уже времени не было. А тут вернулась группа из второго взвода, и те однополчане рассказали, что у их пулемётчика Савчука украли кошелёк.
— Как украли? — не понимали станичные.
— А вот так: был-был, а тут и нету.
— Может, забыл где? Или достал расплатиться да обронил?
— Да в том-то и дело, что не доставал он кошелька как раз до того момента, когда заплатить за еду думал. А тут полез в карман пыльника, а там и пусто.
Аким, грешным делом, нашёл свой пыльник, залез в карман — кошель был на месте. Слава богу. А вот штурмовой Тимофей Баранов своего кошелька не нашёл.
— Вот тебе и на, — удивился штурмовик. — У меня же там тринадцать рублей было.
«Тринадцать рублей. Так это почти его месячное содержание штурмовика во время призыва».
Немалые деньги. Казачки от такой вести встрепенулись. И начали они тогда всей шестой сотней, кто уже вернулся с прогулки в город, свои карманы проверять, и, как выяснилось, у ещё одного казака, у Еремея Шадрина, электронщика из четвёртого взвода, тоже пропали деньги. Меньше, конечно, чем у Баранова. Но четыре с половиной рубля — они не лишние и болотному человеку непросто дались.
— А я вам разве про то не говорил? — пыхтел сигареткой дед Андрон с упрёком. — Так нет же, как раз про то я вам и рассказывал. А вы, дураки, рты поразевали да на баб местных глазели. Ага… Не иначе… Ну что же, вот вам карманы и вывернули. Говорю же, народ тут на удивление ушлый, особенно кто возле портов проживает. Таких в сами города не пускают, знают их поганые повадки, вот они тут и промышляют в пригороде, — и потом он резюмировал со вздохом: — Да… Казачки, народ вы всё-таки тёмный.
В общем, старшие в группе были виноваты. Не смогли довести до людей ситуацию и сами недосмотрели. Да, старший виноват всегда. Настроение у Акима стало после этого всего паршивое. Как будто это он был виноват, что Баранов лишился денег.
В ночь как раз его взводу нужно заступать в караул, но пришёл, а вернее, прибежал вахмистр Капустин и скомандовал:
— Поднимайте людей, корабль пришёл, всем на тринадцатый причал, — он указывает рукой. — Это в том конце порта.
Этот корабль с речной баржей даже сравнивать было нельзя. Баржа — ржавая калоша с номером. Это судно было выкрашено в серый цвет и имело название на носу: «Маршал Жуков». Оно было в разы больше, мачты уходили в небо на десятки метров. В бортах иллюминаторы. Казаки дивились строгой красоте корабля.
— Крепкая, однако, машина.
Загрузить в него всю усиленную шестую сотню Второго пластунского полка удалось меньше чем за два часа. Просто в корме корабля открылись огромные створки, и из черва крашеного красавца на пирс легли широкие стальные сходни. Вся сложность погрузки была в том, чтобы загнать грузовики и БТРы в трюм задним ходом и расставить их так, чтобы…
— Послушайте меня, господа казаки. Неизвестно, где и как вам придётся выгружаться, — пояснял перед погрузкой командирам сотни второй помощник капитана со звучной фамилией Штейниц. — Возможно, вы будете ограничены во времени, как и в условиях. Грузиться мы можем сколько угодно, но по регламенту выгрузка одной роты не должна занимать больше двадцати минут.
Никто с ним и не думал спорить, всем было понятно, что человек своё дело знает. И казакам, понятное дело, на большом транспорте нравилось больше, чем на старой барже. И места было больше, и воды в помывочных — хоть залейся, и не так душно. И ещё не стало садиться солнце, как «Маршал Жуков» отвалил на малых от причала задним ходом, а потом, развернувшись медленно, как и положено в порту, вышел из акватории и взял курс на запад. И вот тогда, уже в сумерках, мощные дизеля корабля стали выдавать настоящие обороты. И корабль пошёл в почти полной темноте.
Глядят казаки с палубы в ночь: куда несётся их судно — непонятно.
— Капитан знает, как тут по морю ездить, — говорили станичники. А когда вдруг сразу, без предупреждения, на палубу обрушился ливень, все пошли спать.
А ещё тут был камбуз. Утром, едва казаки проснулись, их звали повзводно в столовую личного состава. Но Саблин и Каштенков, как и остальные офицеры сотни, были приглашены в кают-компанию, где к столу подавали яичницу, консервированные, но разогретые пшеничные булки, несколько видов повидла к ним и кофе с чистейшей холодной водой.
И только там, в кают-компании, за непринуждённым разговором с флотскими, офицеры сотни узнали, что идут они в город-красавец, о котором все так или иначе знали, слышали.
Мурманск.
Только на острове Белом им нужно забрать ещё одну казачью сотню из Девятнадцатого полка.
Ну, забрать так забрать. Пошли по морю… По настоящему. И люди с далёкого юга удивлялись всему. И прекрасной погоде, и хорошему ветерку. Ну, тридцать пять градусов, а ещё и ветром на палубе обдувает, совсем не жарко. А ещё их поражало море.
— Ты глянь, вода — зелёная.
— А вон там, вон, видишь? Серая, что ли?
Всё здесь было непривычное для них. Ни мошки, ни пыльцы, ни зноя…
— Да, хорошо тут северные живут, — время от времени говорил кто-то, и все другие с ним соглашались: — Очень хорошо.
После завтрака у всех было приподнятое настроение, комфорт многое, конечно, решал. И людям казалось, что даже дизеля тут работают тише, чем на барже, нет нужды повышать голос, чтобы поговорить. Но ещё до девяти часов на их палубе появился матрос и прокричал, чтобы в каютах было слышно:
— Казаки, давайте обедать!
— Так вроде рано, — не понимали станичники.
— Лучше вам пообедать сейчас, а то западный ветер крепчает.
Опять казаки не понимали взаимосвязи:
— Так при чём обед и ветер?
— Волна пойдёт, — сообщал им матрос со злорадной усмешечкой, — вам, люду сухопутному, не понравится. Так что лучше сейчас порубать чего, — тут он опять ехидно усмехается, — потом не у всех получится.
Ну, раз знающие люди говорят, то нужно делать. Пошли казаки обедать раньше, чем положено. А вскоре и вправду пришла волна, а с нею и… качка.
На болоте волны не бывает, даже в самые крепкие заряды и бури. Вода с толстой плёнкой из амёб не даёт волнам разгуляться.
Так что для станичников море преподнесло неприятный сюрприз.
— Вот, зараза, шутник этот моряк, — переводили дыхание некоторые казаки, — ещё сказал поесть перед этим, теперь всё комом у горла стоит.
Некоторые казаки выходили на верхнюю палубу, хотя у большинства не было сил, чтобы тащиться по крутым трапам наверх.
А тут снова появился второй помощник капитана Штейниц, он ходил между кубриков и интересовался:
— Ну, господа казаки, как самочувствие?
Какое тут могло быть самочувствие, многие вставать не хотели, а у некоторых лица стали зеленого цвета. Иные проклинали обед. Но, к их удивлению, второй помощник сказал им: правильно сделали, что поели, иначе ещё хуже было бы. И ещё пообещал, что когда пройдут Обскую губу и пойдут к проливу Малыгина, станет полегче.
Губа какая-то… Пролив… К вечеру, когда на горизонте, справа по борту, появилась земля, встречная волна пошла ещё круче, и качка только усилилась. Да ещё разразилась при том настоящая гроза с молниями и громом. Саблину, как и большинству болотных людей на корабле, было нехорошо. Но он крепился, вида не показывал: негоже командиру валяться на койке или торчать возле гальюна, как делали некоторые казаки, и потому он поднялся на воздух. И там, на верхней палубе, попал, со многими другими станичниками, под ту грозу. И вода, пролившаяся с неба, принесла людям некоторое облечение. А к вечеру и вправду качать стало меньше. Казаки хоть немного перевели дух.
На Белом им даже выйти на пирсы не удалось, зашли в порт рано, а Девятнадцатый полк уже в колонне, в полнейшем порядке, на причале стоит ждёт. Саблин был на палубе и слышал, как стоявший у фальшборта Короткович выговаривал Тарану:
— Вот как должна выглядеть сотня перед погрузкой.
Как будто это хорунжий был виноват, что место стоянки сотни в порту Оленьего находилось далеко от тринадцатого причала, и машины с БТРами подходили к транспорту с интервалом.
Тарану приходилось только соглашаться с сотником. А казаки, наблюдая новых соседей, замечали:
— А шлемы-то у станичников старые. У нас в полку таких уже нет. Антенны на БТРах тоже предыдущей конструкции. Видно, и рации тоже.
Казаки из Болотной тут чувствовали некоторое своё превосходство. Ну, всем же известно, что новая броня и передовое оружие идут в самые боевитые части.
Второй полк! Ну а как иначе!
— Эх, жаль, что новые кирасы не успели получить, — говорит урядник Каштенков,который последние двенадцать часов не разговаривал вовсе, лежал на кровати да мучался, а тут, едва дизеля выключились, так он появился на палубе. И сразу включился в разговор однополчан. И все с ним согласились, что новые кирасы сейчас им точно не помешали бы.
Девятнадцатый полк сразу начал грузиться, едва трап коснулся бетона причала. Второй полк и Девятнадцатый на фронте пересекались редко. Они находились на разных концах болота, и только старики вроде подсотенного Шульги и вахмистра Капустина кое-кого из Девятнадцатого полка знали. В общем, знакомиться нужно было обязательно. Во-первых, товарищи, а во-вторых, это нужно для взаимодействия в бою: вдруг позиции будут рядом. Как только технику загнали, а личный состав ещё даже не распределили по кубрикам, командиры пошли «здороваться».
Представлялись, жали друг-другу руки, и тут подсотенный Лисовец, услыхав, как Саблин представлялся товарищами, и интересуется:
— Прапорщик Саблин из Второго полка? Точно! — он глядит на Акима. — У нас недавно записку зачитывали на совещании, что группа казаков из Второго полка под вашим командованием принимала участие в разгроме крупной банды из Хулимсунта.
— Ну, помогли армейским малость, — отвечает Аким. Больше ему на эту тему говорить не хочется. Но людям-то как раз она и интересна. И тогда хорунжий Буряк и спрашивает у него:
— А какое же это у вас, прапорщик, дело к нашим бандитам? Болотная от нас неблизко…
Тем более не хотелось Саблину объяснять товарищам из Девятнадцатого полка, да и своим однополчанам тоже, хитрые переплетения интересов разных людей. И он выдаёт рабочую версию Панова:
— Да бандиты ваши наших промысловиков задевали… Их вроде раз люди хорошие предупредили, чтобы они того не делали, да им, видно, было наплевать, вот и пришлось съездить к вам на Камень… Вразумить кое-кого. А армейские только рады были нашей затее, сразу взялись помочь. Есть там у вас такой лейтенант Фарафонов, оказался толковый человек.
Вроде рассказал, и всё складно получилось, а Короткович и добавляет за ним:
— Да… Прапорщик Саблин — наш полковой герой, — и говорит так, что и не поймёшь сразу: он это серьёзно или посмеивается. Лицо у него, как обычно, строгое, но голос не такой, как всегда. — Его уже всё болото от Оби до Енисея знает, — нет, всё-таки он ёрничает.
Акиму от этого не по себе немного. Не нужно ему этого внимания. А разговор про то дело всё никак не утихает, и подсотенный Шульга замечает товарищам из Девятнадцатого полка:
— А что же вы, браты, жабью свадьбу у себя развели такую, что нашим казакам аж из Болотной к вам нужно ехать, чтобы сволочь всякую усмирять?
И тогда сотник Яровой, человек уже седой, хоть и моложе подсотенного Шульги, отвечает тому:
— Вообще-то у нас фронт от Ивделя до Ханты-Мансийска и проходит через Урай, то есть без малого пятьсот километров; против нас две больших лаборатории и одна крупная база пришлых, разведка говорит, что иной раз на нашем фронте только переделанных до пятисот голов бывает. Это не считая китайцев, что наваливаются с Салыма и с Увата. А ещё дарги набегами изводят. И на все пятьсот вёрст всего два полка — наш и Двадцать первый. Вы, Второй полк, при всём нашем уважении, иной раз на фронте можете месяц просидеть и два, ни разу не постреляв, а мы, как в призыв уходим, так полгода воюем без всякой передышки. Боекомплект не успеваем завозить… И переезжать по всему фронту туда-сюда: то там дыра, то там прорвались… Так что у нас здесь, на Камне, жизнь очень бойкая идёт… А Хулимсунт — это для нас самый глубокий тыл. Армейцы там ковыряются помаленьку, мы к ним и не суёмся, у нас своих дел полно.
И тогда казаки Второго полка не стали развивать эту тему: ну раз так, значит, и вправду Девятнадцатому полку не до бандитов; вот только Саблин услыхал, как хорунжий Таран при этом говорил едва слышно подсотенному Шульге:
— Так-то оно так, вот только забыл он сказать, что помимо двух полков пластунов в Девятнадцатый военный округ входят ещё Четвёртый полк степняков и ещё один армейский полк, не помню номера, а непосредственно на самом Камне расквартирован ещё отдельный егерский батальон, опять же из армейцев. Я как раз недавно глядел документы по Девятнадцатому округу, когда нашего героя, — конечно, он имел в виду Саблина, — в наградной лист записали.
— Ну позабыл про них человек, — усмехается дед Андрон, — разве не может человек позабыть какую-то малость?
Ну а по большому счёту, кроме едких шуточек, принятых у всех военных, знакомство прошло хорошо. Особенно потому, что казаки Второго полка позабыли про качку, а ещё они успели все как следует проголодаться, и в кают-компании хоть и было тесно, но зато атмосфера была товарищеской.
Как раз до того момента, когда штурман оторвал казаков от десертных компотов и сообщил им всем:
— Господа казаки, снова идёт западный ветер, так что готовьтесь.
— Западный ветер? — не понимали офицеры Девятнадцатого полка. — И что же будет?
— Скоро узнаете, — с не очень весёлой усмешкой отвечали им офицеры Второго полка.
То качка, то затишье… то встречный ветер, то боковой. Один раз ветер так рассвирепел, такую волну стал поднимать, что казаки слышали даже, как могучие валы бьют в нос судна. После чего от ударов вздрагивал весь корпус корабля. Людям и так тяжко, а тут ещё такое.
«Вот тебе и красота морская».
И вот так они шли три дня, а на рассвете четвёртого штурман сообщил офицерам, собравшимся в кают-кампании за кофе, что до Мурманска осталось всего десять часов хода, а потом добавил:
— Но мы туда уже не идём. Пришла радиограмма, что нас ждут, заскочим быстро в Заозёрск (там располагался штаб Третьего военного округа), заберём оттуда кое-что, так как место в трюме ещё есть, и оттуда сразу на Тромсё.
— А до этого Тромсё долго?
— Если ветер западный, встречный, сохранится — трое суток хода, — ответил казакам штурман. — Там выгрузка.
— Жаль, что в Мурманск не зайдём, — сожалел кто-то. — Интересно было бы глянуть…
— Да ну его… — не соглашались с ним другие станичные. — Обойдёмся, осточертело это море уже. Какой день мутит. Быстрее бы уже выгрузка.
«Торопятся. Как будто что-то хорошее после выгрузки будет».
Саблин молчит, в разговоры эти не встревает.
Заозёрск — большая, расположенная на прибрежных скалах военная база, там «Георгий Жуков» пробыл несколько часов. Принял на борт шесть грузовиков — имущество какого-то артиллерийского дивизиона — и маленькую группу личного состава во главе с сержантом. А пока грузовики заходили в трюм, корабль заправлялся питьевой водой и топливом. И едва погрузка закончилась, судно отчалило.
— Ну теперь-то на Тромсё идём? — интересовались казаки у матросов из трюмной команды.
— На Тромсё, если ничего не поменяется.
«Не поменяется? Это на войне-то?».
На войне, может, всё и меняется, а вот ветер в море так и дул западный, встречный. Качка так и не давала транспорту выдавать хорошие узлы. Но пластуны стали уже привыкать к ней. Осваивался народ. Так шли они два дня, берег был с левого борта, но к нему не подходили близко. Разглядеть его было невозможно даже в камеры шлемов. Серая дымка на горизонте, понятно, что горы над водой, — и больше ничего. Навстречу проходили другие корабли. Один небольшой корабль они обогнали, и ничего больше за эти дни не происходило.
А потом, уже на рассвете третьего дня, как вышли из Заозёрска, корабль вдруг повернул на юг и очень быстро пошёл к берегу. И тогда-то казаки и разглядели скалы. Камни заросли чем-то зелёным, но не деревьями, и издали смотрелись красиво. И вот в пятидесяти метрах от крутой, нависавшей над морем скалы, корабль вдруг бросил якорь и заглушил моторы. Было тихо, орали летающие птицы. Ветер в это место не пробирался. Судно стояло на воде почти неподвижно. Воздух был чистый, утро, прохлада… Но люди волновались.
— И чего мы встали-то? — не понимали казаки. — Командир, приплыли мы или как?
— Куда приплыли-то? — рассуждали другие. — Вон скалы какие. Тут разве высадишься?
Командиры знали не больше своих подчинённых. Саня пошёл узнать, вернулся и доложил:
— Будем здесь стоять и ждать.
— А чего ждать, а сколько ждать, не сказали?
— Не сказали.
И так простоял транспорт весь день, пока к вечеру не появился с севера его брат-близнец. То был «Маршал Василевский». Он встал неподалёку. На нём тоже были пехотные части, но на сей раз армейские. Рота пехоты, сапёрная рота и рота связи. Оба корабля так никуда и не пошли и простояли в этом тихом месте до самого рассвета; и на все вопросы казаков моряки отвечали одно и то же: приказано ждать. И всё. И только после того как прошёл дождь и на востоке стало светать, оба транспортных судна завели двигатели
И пошли. Да нет, полетели. Как раз стоял штиль, волнение было нулевое, и корабельные дизели не просто заурчали, они взревели.
Суда пошли на такой скорости, которой казаки даже и не ожидали от таких больших конструкций. А через полчаса те станичники, что не спали и курили на верхней палубе, стали различать идущий параллельным курсом, но чуть севернее, длинный тёмно-серый корабль с низкими надстройками.
— А это кто там? — спрашивали казаки у моряка, что был на палубе вместе с ними. На транспорт то судно не походило.
— Это «Арсений Павлов». Эсминец. Наш конвой.
Дизеля ревели. Палубы не прекращали дрожать от вибрации. Корабли шли очень быстро. Да ещё и охрана подошла. Был в этом всём какой-то привкус… опасности, что ли… И эта гонка продолжалась весь день и весь вечер, только курс менялся: если раньше они всё время шли на запад, то уже после четырёх часов дня пошли ровно на юг. А берег был всё так же с левого борта.
Казаки то на палубе, то в трюме принимались всё это обсуждать. Всех заботило и появление эсминца, и сам ход транспортов, но Аким в эти разговоры не встревал. Слушал — да, но что-то кому-то объяснять или рассуждать о чём-то морском не хотел. Он начал понимать, что всё это море ему не очень-то нравится.
«На болоте всяко не так тревожно будет. Да пусть даже и в степи. Там всё ясно, знаешь кого и откуда ждать. А тут вон вода вокруг… И сколько её ещё под железным днищем? Бахнет эта железяка с размаху о камень какой, бултыхнёшься за борт — и с концами… Нет, на болоте, пусть и рогоз, и мошка, и жарища, а всё одно — спокойнее, там хоть искать будут, случись что. А тут поди поищи попробуй».
Как стемнело, так корабли снова сменили курс и пошли не на юг, а на юго-восток. И вдруг казаки увидали, что огни появились не только с левого борта, но и с правого.
— По рукаву по какому идём? — догадывались станичники.
— Фьорды пошли, — поясняли им моряки. — Не грустите, казаки. Скоро будем на месте. Утром уже.
— Господа казаки! — орёт, чуть перегнувшись сверху через поручни трапа, молодой матрос. Голос у него весёлый. — Эрсфьордботн!
— Чего? — не понимают казаки. Они задирают головы.
— Приехали, говорю! — кричит матрос всё так же весело. — Собирайтесь, скоро выгрузка!
Надо было всё делать быстро.
— Не мешкаем, господа казаки, не мешкаем, — давал наставления второй помощник капитана. — Личному составу быть на своих местах. Водители моторы не заводят. Всем ждать команду.
«Морячки торопятся».
Когда шли сюда, он думал, слушая своих товарищей: куда они спешат? А тут уже и сам хотел побыстрее покинуть этот железный ящик. Уселся на своё офицерское место и ждал. Саня убежал к корме, чтобы знать, когда начнётся. Транспорт на малых оборотах, с заранее раскрытыми створками трюма, подошёл задним ходом к самой кромке берега и низкому, едва заметному бетонному причалу…И сразу стал опускать трап.
И едва сталь трапа коснулась бетона, так трюмный матрос выскакивает на сушу и бешено начинает накручивать флажком: давай, давай, давай…
И первыми стали выезжать грузовики артиллеристов. За ними стал выкатываться Девятнадцатый полк. И тут уже и Саня бежит:
— Заводи!
Наконец-то. Сколько дней он провёл в трюмах за последнее время⁈
Когда выехали на свет, тут же их обогнала штабная машина, и он услышал голос хорунжего Тарана:
— Идём колонной за Девятнадцатым полком. Без приказа не останавливаемся.
— Есть!
Тут же, на этих пирсах, не очень-то рассчитанных на серьёзные корабли и большое количество транспорта, сгрудились, бампер к бамперу, санитарные машины. Их немало.
«На погрузку стоят».
Значит, бои тут идут нешуточные. Аким отворачивается, не хочет он считать эти машины. Его шофёр тоже на них глазеет сначала, но также ничего не говорит. Отводит взгляд, смотрит на дорогу и проезжает мимо. Прапорщик оглядывается. Всё тут не такое, как у них на болотах. Сразу за пирсом — отвесная стена метров тридцать высотой. Море-дорога-скалы. А под скалами десяток погрузчиков и бесконечные штабеля ящиков с боеприпасами, а ещё провиант, герметичные ящики с аккумуляторами и хладогеном… В общем, здесь вдоль всей дороги, на сколько хватало глаза, под скалой были устроены склады под открытым небом. И больше всего радовали Саблина огромные ящики для двухсотмиллиметровых снарядов и зарядов к ним. Тут их было очень много. А ведь на фронте это большая ценность. Там чуть ли за каждый выстрел запрашивающий огневую поддержку офицер должен был потом отчитаться. Куда, по каким целям, с какой эффективностью. Для этого даже был подготовлен отдельный формуляр. А тут вон их сколько, стреляй не хочу. Это обнадёживало. А ещё ему понравился целый батальон танков. К их полку были прикомандированы четыре машины, прятались под скалой в теньке. Танк — вещь очень полезная. Другое дело — где им тут ездить, в этих камнях? Если только по дороге, что шла вдоль моря.
А дорога и вправду неплохая. И камень здесь кругом, ещё и растения странные. Он смотрит по сторонам. А тут Милонов ему и говорит:
— Товарищ прапорщик, дым!
Впереди, вдалеке, и правда дым. Чёрный, ветер его разгоняет, но даже так он застилает большой кусок неба. И колонна идёт прямо туда, к этим чёрным клубам.
Долго они не ехали, минут пятнадцать — и встали, их сотня и сотня Девятнадцатого полка съехали на обочину узкой дороги и пропустили колонну из технических машин и пары бензовозов. Но прежде чем они двинулись дальше, от Коротковича во все машины прилетела команда: «Личному составу облачиться!». И его машина уехала вперед, обгоняя грузовики и БТРы.
И казаки стали открывать ящики с бронёй и «облачаться». Саблин вылез из кабины и, пока его подчинённые выполняли приказ, он решил, что успеет перекурить:
«Вот и всё. Добрались до места назначения».
А дым всё стелился вдоль дороги, и когда, надев броню, казаки поехали дальше, они узнали, что там горит. У обочины догорали два бензовоза, тут же был сгоревший, искорёженный заправщик, а прямо на каменистом берегу валялись десятки разбросанных бочек с топливом или пустых. Много бочек лежало в воде.
— Артиллерией накрыли? — предположил водитель.
— Скорее всего, — соглашается Саблин. «А может, и дрон с моря прилетел». Акиму не хочется развивать эту тему, и он говорит: — Ты за дорогой следи.
— Есть, — отвечает Милонов и вслед за идущим впереди грузовиком Девятнадцатого полка объезжает кучу камней, свалившуюся на полотно с ближайшей скалы.
Небольшая площадка возле дороги, место неудобное, узкое, над дорогой нависает высоченная скала, но именно тут, под прикрытием скалы, сгрудились десятки машин. Регулировщик остановил казачью колонну. Один из солдат подбежал к грузовику Саблина, и тот приоткрыл ему дверь; то был молодой военный с повязкой регулировщика, и он сразу спросил:
— Господин прапорщик, какая часть?
На грузовике, конечно, был номер «2КПП». Но раз солдат не заметил…
— Второй пластунский.
— У меня нет такого в журнале! — едва не с обидой отвечает ему солдат.
— Ах да, — вспоминает Аким, — извини, друг. Тридцать седьмой сводный.
— Этот есть! — радуется солдатик и начинает указывать рукой: — Дорога пойдёт на север, но вы сразу за этой скалой съезжайте с неё, езжайте налево, там подъём и дороги нет, но ваш полк там, — объясняет солдат. — Казачья рота, что шла перед вами, тоже туда идёт, за нею держитесь.
— Рота, — усмехается Милонов, когда Саблин закрывает дверь. — Вот дурень!
Так всё и оказалось, под скалами, в трёх километрах дальше, уже на возвышенности собралось множество машин. Номера частей разные, но все с литерой «П». Пластунский. Там, среди машин и боевой техники, были палатки. Им пришлось остановиться на подъёме в не очень удобном месте, всё остальное пространство было уже заставлено транспортом.
— Так, медицина, — Милонов выглядывал, что там под скалой за палатки, — машины командования — это, видно, штабная. А где столовая, я что-то не пойму?
В принципе, уже можно было что-нибудь и поесть. На корабле они в это утро позавтракать не успели. Не до того было. Но искать столовую Саблину было некогда, так как пришёл вестовой и сказал:
— Второй полк, командиры взводов и замы, всем к полковнику на совещание.
«Вот так сразу. Только приехали, а уже совещание».
И когда командиры взводов уже шли к штабной палатке, Аким и говорит своему заму:
— Чувствую, рассиживаться нам тут не придётся.
— Не дадут, — соглашается с ним Саня.
Полковник Войцехович курил сигару и носил очки в золотой оправе.
Он показался Акиму мягким человеком: невысокий, говорит тихо, не обычный казачий командир.
— Ну что же, последние части нашего полка прибыли… Хорошо, — он проходится вдоль большого штабного планшета, делая затяжку за затяжкой и тут же выпуская дым. — Хорошо. Давайте, господа офицеры, я вкратце набросаю нашу диспозицию и определю цели, — тут он остановился. — Кто-нибудь из присутствующих имел дело с канадцами?
Если кое-кто из офицеров Девятнадцатого полка на это ответил утвердительно, то из Второго полка за всех говорил дед Андрон:
— Подсотенный Шульга. Один я, товарищ генерал, одиннадцать лет назад был на Шпицбергене, умывал их там в тот раз. А наш Второй полк — он же всё больше про китайцев.
— Понятно, значит, настоящие фронтовики, — кивает старому казаку полковник. — Ну тогда кратко введу ваш Второй полк в курс дела.
— Канадцы, я имею в виду их элиты, — начал полковник, — имели и имеют хорошую ресурсную базу. Но вот с людьми они обращаться не умеют. Они, успешно переняв технологии пришлых, стали переделывать своё население. Часть в рабочих, часть в солдат. И за последние сто двадцать лет переделали почти восемьдесят процентов своего населения. Благодаря этому они смогли распространить своё влияние и на Гренландию, и на Исландию. За последние двадцать лет они трижды пытались высадиться на Шпицбергене, но наши вооружённые силы и флот находили возможности эффективно пресекать эти попытки, — тут Войцехович остановился и в несколько затяжек раскурил потухшую было сигару. И после продолжил: — Они так увлеклись переделкой или, как они это называли, оптимизацией всего населения, что незаметно подорвали свой демографический потенциал. А с недавних пор на них с юга стали оказывать давление новые виды даргов, весьма боевитые… Раньше канадцы чувствовали себя достаточно уверенно, но сейчас, вот буквально два года назад, напряжение на южных их рубежах стало нарастать. Передовые группы даргов уже стали появляться в их ресурсной кладовой, в Альберте. У них попросту не было необходимости держать фронт, как это делали мы. У них не было таких грозных врагов, как китайцы. И естественно, они не очень внимательно следили за тем, что у них происходит на юге. А зря… зря.
Тут полковник замолчал, и один из офицеров Девятнадцатого полка, улучив момент, спросил:
— Товарищ полковник, так мы тут не совсем поняли: они сами, что ли, начали переделывать свой народ?
— Да, да… — чуть рассеянно отвечал комполка. — Да, сами; канадские элиты решили, что так им будет лучше, и в разведке считают, что происходило это не без участия пришлых. Думают, что это была совместная, согласованная акция и что пришлые помогали канадцам с оборудованием. Очень уж большая была проделана работа, как тут без пришлых обойтись? Но впоследствии вся эта оптимизация населения вышла, как мы теперь наблюдаем, им боком. Они переработали слишком большое количество людей, а те, что оставались в своём естественном виде, уже не могли давать необходимого прироста населения. Запас биологического материала у них исчерпан, переделанные существа, как вы понимаете, не размножаются. Ну, кроме даргов, естественно, но дарги, как вам известно, абсолютно бесполезны для созидательной деятельности, да и самовоспроизводство в их стаях весьма низкое. В общем, им очень нужен новый биоматериал, и мы уже видим, как они работают тут у нас, на северо-западной оконечности Евразии, — и теперь полковник положил окурок сигары в пепельницу и повернулся к экрану штабного планшета, стал показывать офицерам карту. — Они уже создали две базы: вот здесь, в Буде, и здесь, в Нарвике, — тут полковник остановился и потряс головой, словно удивляясь. — Господа офицеры, вы не поверите, но местные, сколько мы ни предупреждали их, с канадцами сотрудничали всё последнее время; мало того, местные сами строили для канадцев и пирсы, и склады, и капониры, строили по чертежам канадцев. Местные всегда были убеждены, что опасность для них представляем мы, а канадцы их как раз от нас будут защищать. Но, как вы видите, время — лучший учитель, и оно всё всегда расставляет на свои места. И мы не стали вмешиваться, когда шесть лет назад Канада начала свою операцию на норвежском побережье; норги сами, как говорится, творцы своего счастья. Ну а теперь канадцы создают и промежуточные опорные пункты тут, тут… — он снова повернулся к карте, — и тут — в общем, на всём побережье; ставят заставы и выгребают там весь человеческий материал, выгребают вчистую, где только могут, кого-то берут добровольно, обманом, но всё чаще прибегают к силовым методам. Они доходят даже до Кируны, не стесняются пересекать и горную гряду, вылавливать людей и непосредственно за нею. Разведка считает, что для прикрытия южных границ им необходимо как минимум одиннадцать полноценных дивизий, плюс сейчас они строят шесть больших биофабрик, которые впоследствии помогут им решить дефицит белка, но пока канадцам нужен новый биоматериал и для войны, и для новых производств, поэтому они срочно увеличивают рацион для своего населения, в надежде, что это позволит повысить рождаемость, ну и выгребают все человеческие ресурсы с нашего побережья. И всё бы ничего… — тут полковник снова вспоминает про свою сигару, раскуривает её. — Но вот теперь они пытаются создать свою базу ещё и здесь, у Тромсё, вернее, создали им её местные, заранее, а канадцы только принялись её обживать. Мы вежливо просили их не лезть сюда, но они наши просьбы проигнорировали, приходится выпроваживать их уже в привычном для них порядке. Вот…- он снова повернулся к карте и постучал пальцем по одной точке. — Тромвик! Дальше на север, вот это всё — Алта, Снефьорд и все эти острова на севере… это, как вы знаете, уже земли либо с нашим населением, либо со смешанным… Население здесь малочисленное, бедное, но мы всё равно его канадцам не отдадим. Тем более что в свете последних событий местные, как вы понимаете, стали к нам относиться с подчёркнутым дружелюбием. Но вы при встрече им не доверяйте. Кто их знает. В общем, господа казаки, командованием принято решение вышвырнуть канадцев из Тромвика, — он снова постучал пальцем по карте. — Наш флот пытается отрезать их от снабжения, действует на их коммуникациях, у противника короткое плечо снабжения, они тащат всё из Исландии, но нашим морякам всё-таки удается уменьшить поддержку здешнего гарнизона, и это нам большая помощь, но у них тут более трёхсот штыков. Они за бетоном и гранитом, у них под каждое орудие есть капонир, что ни блиндаж — так бетонные перекрытия. Так что лёгкой прогулки я вам не обещаю. Снаряды у них ещё имеются, не кончились, переделанные солдаты, хоть и безмозглые, но упрямые, также у них есть дроны. Меня уверяли, что они никудышние, не то что у китайцев, но результат работы одного такого никудышного дрона вы, судя по всему, видели, когда ехали сюда. Так что операторам РЭБов придётся быть начеку. Нужно будет пройти инструктаж. Да… быть начеку. Противник сразу применяет дроны, как только мы позволяем им делать это, — он оглядел сидевших перед ним офицеров и спросил: — Надеюсь, с общей картиной вам всё ясно…
Всем всё было ясно, кроме… урядника Каштенкова. И он поднял вверх руку.
«И вот надо ему лезть к начальству с вопросами. Сидел бы молча слушал, обед уже, а мы ещё не завтракали. Что за человек⁈».
— Урядник, — даёт Сане слово полковник.
— Я вот одного не пойму, товарищ полковник, — начинает тот, — вы сказали, что для переделки своего населения этим канадцам пришлые дали оборудование — значит, вроде как они союзники; и тут же пришлые запускают к ним с юга даргов… Значит, уже и нет. Непонятно вот это мне.
Аким мельком оглядывает офицеров, что собрались в совещательной, и все, включая сотников, слушают внимательно, у всех интерес на лицах. И полковник тогда говорит:
— Правильный вопрос, урядник. Правильный. Всё дело в том, что пришлые будут вам помогать, если ваши усилия не противоречат их глобальному плану. Хотите переделать ваше население — пожалуйста, вот вам оборудование. Хотите воевать между собой — мы позволим вам добывать ценные ресурсы для войны; добываете — делайте оружие. Ведь ни для кого не секрет, что китайцы делают своё оружие в таком количестве, используя энергетические возможности пришлых. Да ещё и воду для своих людей добывают, синтезируют опять же на оборудовании пришлых. Но, повторяю, всё это не должно противоречить их главной задаче, о которой, к сожалению, мы пока можем только строить теории.
Он думал, что закончил политпросвет, но тут руку поднял ещё один офицер, пожилой прапорщик из Девятнадцатого полка, фамилию которого Саблин не помнил.
— Разрешите обратиться, товарищ полковник.
— Прошу вас, прапорщик, — отвечает ему Войцехович.
— Так что же, мы до сих пор и не знаем, кто эти пришлые? — спрашивает тогда седой уже казак.
— К сожалению… К сожалению… — полковник снова раскуривает сигару. — Вы, конечно, слышали, что нам в руки несколько лет назад попался один… одно чуждое нашей биологии существо. То есть, даже дарги, и те имеют общую с нами систему, схожее хромосомное строение, даже белые пустынные пауки, а вот захваченное в плен промысловиками существо — оно походило по биологии на хорошо известных вам болотных рыб. И это был не первый наш контакт с ними, но при допросах — я, кстати, читал отчёты об их допросах — все эти существа говорили одно и то же: мы обслуживающий персонал биолабораторий, биофабрик и энергетических узлов, мы созданы искусственно, у нас нет своей естественной системы воспроизводства, так как она очень затратна для любого организма, у нас нет полового разделения, стоящее над нами руководство, даже наши научруки, наши инженеры, относятся к той же разновидности живых существ, что и мы. У них тоже нет возможности размножаться. В общем, пленные уверяют, что они не воспроизводятся, а производятся, и все, когда-либо попадавшие к нам в руки, утверждают, что все произведены уже здесь, только в местах, расположенных далеко на юге. Так что… мы до сих пор не знаем, кто пожаловал к нам на планету. Как я уже сказал, у нас на этот счёт есть только теории, — тут он взглянул на часы и затушил окурок сигары в пепельнице. — Господа казаки, время интересных бесед у нас вышло, давайте я бегло набросаю вам диспозицию, и приступим к работе, — он обернулся к карте. — На стороне противника наши стеснённые коммуникационные возможности. Сами видите, сплошные скалы, дорога одна, она идёт вдоль моря, над морем постоянно висят беспилотники, их артиллеристы у них не чета нашим, но иной раз накрывают. По дороге можно передвигаться только во время дождя, когда их беспилотники слепы, но и тогда из района Тромвика ведётся неприцельный, беспокоящий огонь. Да… также на стороне противника заранее подготовленные укрытия и минные поля. Что же на нашей стороне? А на нашей стороне в этот раз… Из необычного: мы значительно превышаем их в численности. Странно, не правда ли? — он усмехается. — И ещё более странно: боеприпасов, в том числе и тяжёлых, у нас не меньше, чем у них. Из обычного: мы на порядок опытнее их, наши бойцы на порядок более стойкие и упорные. А ещё, чтобы не ехать вдоль побережья, наши инженеры трое суток назад пробили ход через горы, вот здесь, — он опять указывает на карту. — Три дня назад наши передовые части и наши армейские товарищи уже выбили противника из населённого пункта Каригамбукта… вот он, на берегу залива… Сейчас мы собираем кулак для удара вдоль берега на юг, в обход бухты. Здесь, здесь, здесь… Вот это всё… очаговые укрепления, сплошной линии траншей нет, но все блиндажи… они на возвышенностях, всё по-серьёзному, пулемёты, снайперские точки, а подходы минированы. Сами понимаете, в подобном случае, товарищи, у командования вся надежда на нашу главную ударную силу. Степнякам и армейской пехоте эта местность не по зубам… Здесь понадобятся кулаки помассивнее… И тут я имею в виду, конечно, вас, товарищи, говорю именно о вас, о пластунах и армейских сапёрах. То есть о нашей гордости, о нашей тяжёлой пехоте. Вы — та самая грозная сила, что должна внести быстрый перелом в сложившуюся ситуацию и завершить с победой всю операцию. Тем более…- тут полковник улыбнулся, — все мы хотим побыстрее вернуться домой.
Тут казаки чуть оживились. Конечно, всем хотелось домой. Вот только укрытия из бетона и на возвышенностях да минные поля перед ними чуть смазывали общую картину вероятной быстрой победы. А прапорщик стал вспоминать прежние свои компании:
«О, начались похвалы, напутствия и обещания — верный признак, что не сегодня-завтра уже приступим».
Саня тоже, видно, всё понимает, сидит с видом человека, который всё подобное слышал уже много раз: да, да… давайте, товарищ полковник, расхваливайте. Но комполка на этом как раз и закончил:
— Всё, товарищи. Командиры взводов и их заместители — прошу к начштабу: получайте карты, радиокоды и позывные, всех остальных офицеров прошу ещё задержаться.
«Ну слава Богу, всё!».
Офицеры вставали, отставляли стулья, шли к выходу из совещательной.
— Слушай, а мне понравилось, — говорит Саблину его зам.
— Чего понравилось? — не понимает прапорщик.
— Да как поговорили, — отвечает Саня. — Хороший командир.
— О, — тянет Аким многозначительно.
— Чего «о»-то? — Каштенков чувствует в этом его «о» сарказм. — Ты вот вспомни, много у нас было таких командиров полка?
— Так на моей памяти… всего два было, — добавляет Саблин. — Оба не городские, как этот, а из казаков, наш нынешний — так ещё и наш станичный.
Они выходят на воздух и тут же рядом со входом останавливаются и, как другие командиры, закуривают. И Сашка не унимается:
— Вот я тебе про то и говорю, приятно человека послушать, потому что образованный, говорит хорошо, красиво, не то что наши, коряги болотные.
— Вот ты уже и решил, что он командир хороший, если говорит складно, — Акиму было чуть обидно за командира Второго полка Волошина. Тот, конечно, говорил… ну, не очень ладно. — Говорить умно — многие умеют, но я по этому начальство не оцениваю.
— А по чему же ты оцениваешь? — не отстаёт от него зам. — Вот так увидал командира впервой — и сразу чтобы о нём что-то сказать?
— Ну… по наградам хотя бы, — отвечает прапорщик.
— Так он же в гимнастёрке был, на гимнастёрках какие награды? Как тогда? — ехидничает Саня.
— Вот поэтому я по первой встрече человека старюсь и не оценивать, — важно произносит прапорщик.
— Ох и умный ты человек, Аким Андреевич, — ехидно замечает Саня.
— Ну а как…? Должен же над вами, дураками, хоть кто-то умный быть, — отвечает ему Саблин с усмешечкой. И, не надевая шлема, включает рацию. Ему что-то лень бегать искать своих людей. Он находит канал своей сотни и объявляет: — Второй полк, на связи командир первого взвода Саблин. Передать по взводам: всех радистов и всех электронщиков к штабной палатке.
— Есть, есть, есть… — отзываются казаки; все, кому приказано, идут куда велено.
Пока радисты получали коды и позывные, электронщиков только что прибывших казацких сотен из Второго и Девятнадцатого полков собрал на инструктаж замкомдивизии по средствам РЭБ. Акиму самому стоило бы послушать про те дроны, что использует противник, хотя бы потому, что это было интересно; но у него были другие планы.
«Вот и хорошо. Начальство у начальства, технари у технарей, пока есть время, нужно народ покормить».
Они с Каштенковым пошли к палатке-столовой узнать, когда и как можно получить обед.
— Сколько вас? — поинтересовался старший по кухне.
— Сто сорок человек, — за всю сотню отвечает Саблин.
— На сто сорок горячего хватит, остальным только сухпай или часик подождать придётся.
— Хорошо, что успели раньше Девятнадцатого полка, — говорит Саня. — Вызову людей.
Поесть казаки успели, Саня за столом ещё умудрился прочитать подчинённым лекцию про сложившуюся ситуацию; говорил он своими словами, не так складно, как полковник, к тому же делал свои выводы, с которыми Аким был не совсем согласен, но люди слушали его с большим интересом. В столовой было немного шумно, и некоторые даже вставали и подходили к заместителю командира взвода поближе, чтобы лучше расслышать его рассказ. А когда казаки стали сомневаться, что собственные руководители канадцев отправили своих людей в ванны на переделку, то Саня ссылался на Саблина:
— Так комполка сказал, вон взводный подтвердит.
Саблин лишь кивал, ведь сейчас Саня совместил с обедом и политзанятие. Тоже дело нужное.
Едва закончили с обедом, как командиров взводов вызвал Короткович. Он вышел наконец с совещания у полковника и сообщил:
— То, что покормили личный состав, — молодцы, так как времени на раскачку у нас нет. Есть приказ к вечеру пересечь перевал и выйти к Каригамбукте. Но это не главная цель, нам до ночи нужно выйти на южную оконечность бухты. Там везде наши, артиллерия противника беспокоит не сильно, там, на спуске, небольшой склад нашего полка (конечно, он имеет в виду Тридцать седьмой сводный полк), но перевалить через горную гряду будет сложно. Инженеры стараются, но подъём очень крутой, грузовики там не проходят. Так что можем взять с собой только то, что влезет в бронетранспортёры, — он глядит на молодого командира миномётной батареи прапорщика Васю Малюту. А с его отцом Андреем Малютой Саблин служил в одном взводе по молодости. — Миномётчики… — сотник в раздумье, — с вами не знаю, что делать… Затянет ли ваша «мотолыга» миномёт на те горки? Один миномёт и ваш грузовик придётся тут оставить.
«Так надо было спросить на совещании, а то сидели там больше часа. Сигары курили…».
Нет, конечно, Аким такое вслух говорить не собирается. А сотник уже и заканчивает:
— В общем, дорога лёгкой не будет. Всё, казаки, пять минут оправиться, и приступайте к погрузке. Первый взвод…
— Я! — откликается Аким.
— Вы, как и положено, идёте в голове колонны. Не тяните время, выходите без приказа, как только будете готовы. Смотрите на дорогу внимательно, потом поможете остальным.
— Есть, — говорит прапорщик.
Вот так и началась компания шестой сотни Второго пластунского полка в каменистых горах на берегу настоящего моря.
«Дорога лёгкой не будет… Первый взвод — пойдёте первыми. Не тяните время, выходите».
Нужно было торопиться. Сначала собрали всё, что нужно, и задумались. Как всё это запихнуть в один БТР? Конечно, брали только самое необходимое. А этого необходимого… получились горы. Перво-наперво вода, куда без неё? Четыреста литров. Аккумуляторы. По два на каждого. Девяносто кило. В тени под сорок, аэрация в броне, конечно, помогает, но это если просто сидеть, а если двигаться… хладоген обязательно. Ещё девяносто. Сухпай. Хоть немного провизии — когда ещё кухню увидят люди? Плюс полцентнера. Медпакеты и медицинская капсула, на случай тяжелого ранения. Почти двести пятьдесят. Только этого — немалая куча. А ещё несколько запасных щитов, кое-что из запчастей для брони: один, но тяжёлый ящик. Ну и какая война без боеприпасов? Этого добра нужно было много. Получилась половина от всего груза.
— Не влезет всё, даже если сверху накидаем, — уверенно, тоном знатока говорит Каштенков. — Тут и к бабке не ходи.
Акима иной раз немного раздражает манера зама с важным видом говорить очевидные вещи, да ещё так, как будто кто-то собирается оспаривать его слова, и в довершение ко всему приспосабливать к этому какие-то дурацкие поговорки. И чуть погодя прапорщик добавляет заму:
— Значит, две ходки сделаем.
— Короткович выговаривать начнёт, — предупреждает Саня.
— Чего тут выговаривать? Нешто он дурной, не понимает? За один раз точно всё не увезём. Пару раз съездим. Всё привезем. Лучше на той стороне горы хоть какой-то запас иметь, чем потом БТР за каждым ящиком патронов через гору гонять, — продолжает Аким спокойно. — Ты вон мины убери, не нужны, а лучше фугасов побольше возьми… Блиндажи брать… И Капитонову (командиру расчёта гранатомётчиков) скажи, чтобы взял ещё три ящика гранат. Фугасов, — Саня смотрит на него, как будто не понимает: ко всему тому, что есть, ещё три тяжеленных ящика? И Аким поясняет ему: — Может, без миномётов окажемся, так пусть хоть что-то тяжёлое будет про запас.
В первый раз загрузили лишь половину того, что думали взять. И БТР первого взвода оказался загружен менее всего. А дорога… А её не было. Колея от тянущихся в гору тяжёлых машин, да и то была она только в тех местах, где был грунт. На большем отрезке подъёма был либо крошеный камень, либо просто скала. БТР, урча моторами, всеми своими шестью колёсами цеплялся, как мог, за те камни и полз, полз вперёд. Взвод вместе с командиром шёл за ним следом. И пешие казаки, неся серьёзную поклажу, почти не отставали от своей «брони». А когда люди отставали, всё-таки отставали от техники, БТР останавливался на ровном участке дороги и глушил моторы. Ждал и охлаждал двигатели одновременно. Через полчаса подъёма вверху показались люди. Они ждали приближающийся взвод. Бронекостюмов на них не было, так — ерунда карбоновая от мелких осколков и камней. Саблин «выкручивает» камеры… Так и есть… Инженеры.
БТР останавливается, и один из инженеров подходит к нему. И пока казаки догоняют свой бронетранспортёр, мехвод, открыв люк, разговаривает с подошедшим. Саблин наконец взбирается к ним, и тогда немолодой инженер-сержант обращается к нему:
— Товарищ прапорщик, БТР нужно разгружать, там подъём крутой, гружёный он не залезет.
«Там подъём крутой? А до этого были не крутые?».
Аким смотрит туда, куда указывает сержант, и… что-то не находит никакого подъёма. А мехвод кричит ему из люка:
— Товарищ прапорщик, да как я туда заеду⁈ Там же стена!
— Ничего, заедешь, — обещает ему сержант. — Все заехали, никто ещё не свалился.
Говорит это инженер так убедительно, что Саблин верит ему. К ним подходит Каштенков, он, скинув перчатку, протягивает руку сержанту:
— Здорово, армия. Что делать нужно?
— Сань, разгружаться надо, — за сержанта отвечает ему Саблин.
— Ну, надо так надо, — безропотно соглашается зам.
Заехали. Весь груз казаки втащили на себе по крутому и узкому подъёму, а инженер и напутствует их:
— Вот так вдоль скалы пойдёте, километра два, там крен, но ничего, можете ехать гружёными, там все проезжали, а вот перед следующим подъёмом снова придётся разгружаться, там тоже круто будет.
— Еще один подъём, что ли? — негодует Саня. Эта дорога непросто даётся станичникам.
— Он последний, — утешает его сержант, — потом ещё пара километров, и спуск начнётся, там уже и море, и деревню норгов видно будет. Там дальше всё с горы…
Никто не ворчал, никто не причитал. Казаки стали разгружать свой БТР, потом принялись носить грузы наверх, а бронетранспортёр, движение которого корректировал всё тот же инженер-сержант, загребая гранитный щебень вперемешку с грунтом всеми шестью колёсами и ревя моторами на низкой передаче, стал карабкаться вверх. Карабкался, карабкался… И, как и обещал им сержант, выехал на плато.
«А мехвод говорил — не заедет. У страха, оно завсегда глаза велики».
А потом БТР, и вправду под заметным креном на левый борт, прошёл вдоль нависавшей справа скалы до следующего места, где работал бульдозер и несколько инженеров.
И выяснилось, что этот подъем ещё круче предыдущего. Тогда прапорщик приказал заму снять груз и, взяв с собой десяток человек, спустить вниз за оставшимся снаряжением.
БРТ уехал, а казаки стали таскать ящики наверх. Саблин же ничего носить не стал, по уставу не положено, а с радистом пошёл дальше, туда, где ещё один бульдозер выравнивал почву. Они ещё не дошли до места, где производились работы, как услыхали шум над головой; то был резкий хлопок с длинным удаляющимся продолжением…
Пфу-у-у-у-у-у-у…
Саблин сразу узнал этот звук; он поднял голову, как будто мог что-то разглядеть в небе, а инженер-рядовой, который ровнял тут дорогу при помощи отбойника, остановился и сообщил ему:
— Двухсотмиллиметровый, товарищ прапорщик… Это кляксы на пристань кидают, бьют без прицела, так, на всякий случай, — и после он стал успокаивать Саблина, а может, и самого себя: — Ничего, сейчас наши им ответят.
Саблин сделал ему знак рукой: понял; и пошёл дальше. Думал, когда выбирался на свет из трюма корабля, что у него будет время обвыкнуться тут немного, оглядеться, но война, как, впрочем, и всегда, началась как-то сразу, без раскачки и предупреждения. Они с радистом Тутыревым дошли до одного большого камня, за которым уже начинался спуск. И там, далеко внизу, он увидел небольшую, растянутую вдоль морского берега деревню с несколькими пирсами и парой лодок у них.
«Каригамбукта».
Только она справа, а им нужно налево, в обход, на другую сторону бухты.
«Как они тут живут? Интересно даже. Что едят? Саранчи тут нет, болота нет, в море стекляшка и другая болотная рыба, говорят, не водится… Лодочки есть, а где же они бензин берут?».
Саблин закрывает забрало и регулирует камеры… Все дома выбелены, возле каждого ветротурбина, это ему понятно: «Тут, наверное, хорошие ветра, у моря-то. А значит, полно у них электричества и днём, и ночью. И рогоза с пыльцой нет… Хорошо у них, ходи себе без респиратора… без КХЗ…». Но Аким не замечает ни кукурузы, ни тыквы… Есть какая-то растительность за домиками, какая-то зелень, но не так чтобы много. Хотя тут, под прибрежными дождями, поливать её не нужно, вода и так каждый день.
«Вообще неплохое тут место, неплохое… Если бы ещё не эти сумасшедшие канадцы».
А ещё он видел, что на берегу, почти за каждым камнем, с восточной и южной стороны, пряталась техника, люди, штабеля с ящиками, пара палаток. Но всё это было далеко.
«Ни хрена мы не успеем съехать отсюда до вечера».
Он был уверен, что остальные взводы шестой сотни, с перегруженными БТРами, еле тащившимися вверх, ещё даже не добрались до первого крутого подъёма.
— Товарищ прапорщик, — окликает его радист. — «Первый» на кодированном канале.
Саблин переключается на нужный канал.
— «Камыш», говорит «первый». Можете сообщить, где вы?
— Я «камыш», так точно. — отвечает ему Аким. Он оглядывается. Над ним нависают скалы. Вряд ли его запеленгуют. — Я на самом верху. Уже вижу море.
— То есть вы на вершине перевала? Приём.
— Так точно. Вижу отсюда первую точку маршрута. Приём.
— Первую точку. Принято… — говорит Короткович чуть задумчиво. — Видел, ваша машина вернулась к лагерю. Приём.
— Так точно, не всё забрали сразу. Приём.
— То есть вы пошли налегке? Вы нас видите?
— Так точно, налегке, решил проверить маршрут. Здесь всё в порядке, машины пройдут. Если их разгружать перед крутыми подъёмами. Вас сейчас не вижу, я ушёл по дороге дальше, но видел недавно. Вы были далеко внизу. Приём.
— Принято, идём к вам. Конец связи.
Аким переключил рацию на канал своего взвода. Кажется, Короткович был им доволен.
Когда он подходил к своим людям, что присели на камни после того, как подняли весь груз наверх, до него донеслись далёкие удары. Два удара с небольшим интервалом. А потом в небе раздался гул. И тот же самый инженер-рядовой с лопатой — Саблин как проходил мимо него — радостно сообщил ему:
— Вот, товарищ прапорщик, наши кляксам и ответили. Только, думаю, зря всё, долго целились, те уже сбежали в свой капонир.
— Ничего, когда-нибудь не успеют сбежать, — заверил его
Саблин.
Внизу сотню встречал начальник полевого склада Тридцать седьмого полка вахмистр Толстых.
Склад. Там была палатка для людей. Два грузовика, нагромождение под скалой ящиков с боеприпасами и другим всяким нужным. Тут же были двадцатилитровые пакеты с водой, коробки с провиантом, снаряжение…
— Всё, что не можете взять с собой, оставляйте тут, товарищ сотник, опись составим, — говорил он собравшимся в палатке. — Если что-то нужно — говорите, всё, что есть у меня, — всё в вашем распоряжении. Я каждую ночь посылаю машины в Шельвику (там находился главный склад полка). Так что… запчасти к БТРам или к броне, боеприпасы — заказывайте, привезу.
— И что, доходят машины до Шельвики? — интересуется Короткович.
— Ночью, в дождь, доходят; когда дроны не видят — так почти без проблем. Это днём на ту дорогу соваться нельзя, а ночью они бьют не прицельно, доезжают наши ребята, доезжают… Кое-как.
— Кое-как? — удивляется сотник.
— Ну, дело опасное, — поясняет вахмистр. — Кляксы стреляют время от времени, ехать надо, а фары включать не надо… А там же дорога какая? От неё полметра в сторону — и каменюка… Бьётся транспорт, колёса ломает, а ещё и снаряды прилетают. Я уже на той дороге две машины списал…
— Понятно; ну, это северная дорога, но нам нужно на юг, — продолжает прояснять ситуацию Короткович. Он указывает в планшет начсклада. — Здесь у нас что?
— Ну, с этой дорогой получше, — заверяет офицеров вахмистр. Он начинает водить по экрану пальцем. — Вот до этого места они могут доставать артиллерией…
— То есть другая стороны бухты безопасна? — глядит в планшет Таран, и Саблин тоже заглядывает.
— Так точно, — отвечает вахмистр. — Там их артиллерия не достаёт, вот эта горная гряда мешает, но тут, на скалах, у них везде опорники и пара миномётов имеется. Так что совсем благостной жизни у вас не получится. Наши идут вот здесь… по долине вдоль моря на Осхейм, но там сплошные минные поля, пулемёты и снайперы на скалах… Так что очень там непросто… Вы, наверное, к ним на подмогу?
— Это информация секретная, — смеётся Таран.
А вот командир третьего взвода урядник Алексей Тюшин, он не смеётся.
— Потери-то большие там у наших?
Тут вахмистр вздыхает и отвечает нейтрально:
— Потери, товарищ урядник, имеются.
Пока шло совещание в палатке, личный состав сотни ужинал, если принятие пищи в одиннадцать часов ночи можно считать ужином. Люди отдыхали от тяжелейшего марша в горах. Некоторые, поглядев на работников склада и отсутствие комсостава рядом, даже снимали броню. Но все понимали, что в этом тихом месте за скалой, рядом с едой и водой, они ненадолго.
Часть снаряжения оставили на складе и стали собираться. В принципе, до нужного участка было рукой подать, чуть больше пяти километров, но луна была затянута тучами, шёл дождь, было темно, а фары включать вахмистр не рекомендовал:
— С той стороны бухты свет будут видеть — могут скорректировать и жахнуть тяжёлым, а как свернете на запад, так обязательно кинут пару мин, пока немного не подниметесь в горы.
Залезали на броню, заводили двигатели. А тут подъехал какой-то пехотный капитан и сразу к его БТРу:
— Казаки, где старший?
— Я старший, — Саблин уже взобрался на броню. — Что вы хотели?
— Слушай, казак, вы же на ту сторону бухты; возьми воду… Люди с полудня без воды, мина склад разбила. Дождь, с горы течёт вода, но грязная… А мне никак не доехать… Брони нету, позавчера ещё сожгли, а кляксы садят по дороге из миномётов… Возьми хоть пять пакетов…
— Кому отдать-то? — сразу спрашивает прапорщик. Пять пакетов — это не так уж мало, сто кило на «броню», которая и так перегружена. У него тут половина его взвода, сесть лишнему некуда, оружие и боеприпасы. Но отказывать товарищам, что воюют с тобой бок о бок, не принято.
— Сто семидесятый отдельный батальон. Лейтенант Оленёк, я ему сейчас скажу, что вы выдвигаетесь… Его часть там, сразу за поворотом. Он вас там встретит…
— Ну хорошо… — соглашается Аким, — давайте свою воду.
И как только два солдата начинают подавать наверх казакам пакеты с водой, как возле его БТРа появляются Короткович и Шульга. И естественно следует вопрос от командира сотни:
— Прапорщик, а что тут у вас приходит?
— Да вот, товарищи просят воду им в часть закинуть, — объясняет Саблин. — Нам вроде по пути.
— Прапорщик, — довольно едко замечает тут Короткович, — вообще-то мы строевая часть, а не автобат.
Солдаты, видя такое дело, опустили пакеты с водою на землю, стали ждать, что будет дальше. И прежде чем пехотный капитан успел что-то сказать, Саблин произносит:
— Так я уже армейцам пообещал, что забросим им воду.
— Закругляйтесь, — сухо говорит сотник, — и выдвигайтесь уже, все вас ждут.
— Давай, первый взвод, езжайте уже, — напутствует дед Андрон
Потом старшие офицеры уходят, а пехотный капитан замечает им вслед:
— Суровый у вас сотник.
— Есть мальца, — соглашается с ним Аким и закуривает. А солдаты подают на броню последние пакеты с водой.
Тронулись. Саблин успевает сделать несколько затяжек, прежде чем БТР, переваливаясь на валунах, торчащих здесь из земли повсюду, выезжает из-под скалы на дорогу.
— Взвод… Забрала закрыть, — командует он, выкидывая половину сигареты. Те, кто на броне, закрывают шлемы наглухо. Включаются камеры, ПНВ (прибор ночного видения), вот только видения электроника не прибавляет, потому что стал моросить дождик. Бронетранспортёр выбрался на дорогу и пошёл ровно, вот только медленно.
Темень, дождь, неизвестная местность…
«Ведёт по навигатору. А иначе как?».
И Саблин говорит тогда:
— Пилипенко!
— Я, — отзывается мехвод.
— Ты дорогу-то запоминай, запоминай…
— Това-арищ взводный… — тянет механик-водитель. — Шуточки шутите, — а остальные казаки посмеиваются. — Вот вам смешно, а я, считай, на ощупь еду.
Да, видимость близкая к нулю. Зато слышно, как накатывает прибой откуда-то справа. Ну и как урчат моторы бронетранспортёра. А минут через пять этакой тихой езды… тут уже все встрепенулись…
Пфу-у-у-у-у-у…
Даже через морось его слышно.
— Чемодан, зараза, — замечает кто-то из казаков на броне с неподдельным уважением к крупному калибру.
— По нам, не…? — интересуется кто-то другой уже изнутри БТРа.
— Нет, высоко, — успокаивает всех Аким. — По пристани бьют.
Он протирает камеры, но всё без толку, руку вытянешь — и дальше пальцев ничего не видать.
А моторы урчат, БТР куда-то катит. Вот уже и поворот, бухта кончилась.
— Товарищ прапорщик, вас первый на закрытом, — окликает его радист.
— Я «камыш». Приём.
— «Камыш», вы где сейчас?
— Точно сказать не могу, судя по всему, уже на южной оконечности бухты. Приём.
— Включайте планшет, — говорит Короткович. — Сейчас на перевале включат радиомаяк, включат на десять секунд, не пропустите, сразу пеленгуйте его, чтобы вам было ясно, где вы находитесь. Как поняли, приём?
— Включаю планшет для пеленга сигнала радиомаяка. Приём, — откликается Саблин и вытаскивает из бронесумки свой офицерский планшет. Сразу включает его. Экран вспыхивает в ночи ярко, и Саблин даже чуть прикрывает его полой промокшего пыльника, чтобы не демаскировал.
— Как определитесь с местоположением, ищите точку тридцать три ноль восемь. Это высота, там выгружайтесь и окапывайтесь. Рядом с вами будет пехотная часть Сто шестого полка. Как поняли? Приём.
— Высота три-три ноль-восемь. Добраться, окапываться. Принято. Приём, — Саблин уже начинает ждать сигнал радиомаяка.
— БТР второго взвода пошёл к вам, встретьте его. Конец связи, — закончил сотник.
И буквально через несколько секунд после этого на мониторе планшета всплывает сообщение: «Зафиксировано направление».
Теперь он точно знает, где находится, и точно видит, где высота тридцать три ноль восемь. Прапорщик отмечает её у себя на планшете. И говорит, не отрывая глаз от карты:
— Пилипенко!
— Я, — откликается мехвод.
— Ещё километр примерно вдоль берега, а потом направо в горы, — прикидывает Саблин. — Будь готов.
— Вы мне скажите когда, товарищ прапорщик. Заранее скажите, когда поворачивать.
— Скажу, — обещает Аким.
Место, где нужно было поворачивать, они в темноте нашли правильно. Вот только вышло не всё гладко, дождь так и не прекратился, и, сворачивая с дороги, БТР ударился о придорожный валун. Хорошо, что удар пришёлся на корпус, а не на колесо или торсион.
И хоть скорость была невелика, БТР-то тяжёлый и перегруженный, в общем, удар вышел знатный. Саблин сам чуть не слетел с брони, ещё и планшет едва не уронил.
Пришлось всем слезать, и после того как мехвод оглядел машину, на броню уже никто не полез, пошли пешком, а один из казаков поднялся вверх по каменистому склону и стал показывать бронетранспортёру дорогу среди камней. А пока они взбирались на заданную высоту, появились соседи. Сержант из Семьдесят шестого Мурманского Гвардейского пехотного полка пришёл узнать, что происходит, кто приехал.
— Здравия желаю, господа казаки.
— И вам здоровья, гвардия.
И пока знакомились с армейскими, пришли ещё и казаки, они стояли дальше по дороге, за пехотой. Было темно, но казаки, на мгновение включая нашлемные фонари, разглядывали номера частей на пыльниках и сразу опознавали друг друга.
— Седьмой полк?
— Так точно, Седьмой, только теперь Тридцать седьмой сводный.
— А мы Второй полк, но теперь, значит, с вами однополчане.
Ещё одни соседи. И в мирной жизни тоже. Седьмой полк собирался из станицы Ватутинская, что была всего в ста километрах на восток от Болотной, да и на фронте их части соприкасались почти всегда.
— Здорово, браты!
— И вам здорово. Вы одни сюда пришли?
— Сюда одни, но высаживался с нами ещё и Девятнадцатый. Их тоже с нами свели. Но куда их пошлют — неизвестно.
Акиму было очевидно, что казаки его взвода оживились, рады такой встрече. Оно и понятно: хорошо, когда на фронте знаешь, что у тебя на фланге или в тылу народ проверенный, народ надёжный. Седьмой пластунский полк и гвардия из Мурманска — куда уж лучше.
Тем временем БТР был освобождён от грузов, водитель завёл двигатели, и тут урядник из Седьмого полка говорит Саблину:
— Товарищ прапорщик, так ваша «броня» сейчас на Каригамбукту пойдёт?
— Да, остальную часть взвода сюда перевезти ещё нужно.
— Слушай, друг, — тут уже урядник переходит на язык простого общения. Саблину сразу становится ясно, что будет станичник его о чём-то просить, и он не ошибается. — У нас два раненых, сколько «санитарку» ждать — один Бог знает. Может, заберёшь их? Всё равно «броня» у тебя туда пустая идёт.
Конечно, так делать нельзя, но разве казак может отказать раненым товарищам в скорейшей помощи?
— Давай, только с сопровождающим. А то там мехводу нашему не до раненых. Дорога и так тяжкая.
— Есть с сопровождающим, — обрадовался урядник и ушёл.
А Саблин взял с собой планшет и пошёл с сержантом-пехотинцем пройтись по местности. Фамилия того сержанта была Павлов. Как раз дождь поутих, и облака на небе поредели, в общем, стало чуть светлее.
— Вот там они. Снайпера… Придут-уйдут, — указывая сначала вверх на скалы, а потом показывая точку на планшете, объяснял всё пехотинец. — Там, и вот там… А там у них вообще пулемёт. Ну, отсюда не видно… Далеко… Он по транспорту на дороге работает, но ему угла и на нас хватает, иной раз и по нам может хлестануть… Там по дороге турель была, но я её сжёг, теперь полегче стало. Но если встать и стоять, обязательно хлестанёт… А вы выше нас будете, вас ему лучше будет видно.
Очень всё это не нравилось Акиму. Он выкручивал зум камер, пытаясь разглядеть окрестности. Но влажный воздух, облака, уходящие вверх чёрные скалы… Ничего толком не рассмотреть.
«Утром нужно будет всё ещё раз глянуть».
И наконец он спрашивает:
— Это, я не пойму… Снайпера всю нашу позицию с этой скалы будут простреливать.
— Должны, — уверено произносит сержант.
— Слушай, а что ты тут делаешь, какая у тебя задача? — продолжает интересоваться Саблин.
— Обеспечиваю безопасность прохода по дороге, — отвечает гвардеец, кажется с нехорошей ухмылкой. — За каждую сожжённую машину меня начальство уже снять с должности обещает. В бездеятельности упрекают, а ты сам видишь… Что я тут с семью штыками могу сделать? Я внизу, эти на скалах… Бьют по машинам. И нам не дают из-под скалы вылезти.
— Не дают, значит, жизни? — как бы размышляя, произносит Аким.
— Ну я же и говорю, достают они нас крепко… — говорит ему Павлов. — Но мы-то тут у дороги под скалой, а вот вам окапываться нужно. И главное, ничем их не пронять. Мы пару раз вызывали артиллерию, они на скалы закидывали хорошо, аж до нас оттуда камни долетали, но эти черти, они или под гранитом там сидят, или уходят, в общем, мы тут уже почти неделю, так вот только в дождь и можем спокойно стоять, а днём всё только на рысях, всё бегом… А ещё… — тут он указывает на запад, — даже с того склона иной раз постреливают. Тоже пулемёт. Прямо нам по складу… Не подойти днём. Ни поесть, ни воды взять… Разведка смотрела с коптера, там у них два блиндажа. Я думал один раз дойти туда, да там подъём грунтовый, напоролись на мины, я человека потерял… раненым, слава Богу; а мины снять никак не дают, попытались зайти от скал, чтобы под пулемёт не лезть, так они начинают из миномёта накрывать…
— Так получается, что и со скал с запада, и со склона с юга бьют?
— Так и получается… Мне было приказано сбить тот пулемёт на скале, а как я его собью? Мне туда не забраться, если по мне будут со склона стрелять. И вообще у меня семь человек всего… — поясняет сержант.
«Значит, мне поручат».
Саблин почти не сомневается в этом. И после они возвращаются вниз к своим людям, а там казаки уже принесли раненых, грузят их в бронетранспортёр. И тогда сержант Павлов и говорит ему:
— Товарищ прапорщик, заберите и у меня одного, его тоже в медсанбат надо. Корчится с утра, а из батальона транспорт только под утро обещали. Да и то непонятно: будет — не будет.
— Раненый?
— Заболевший. Рези в животе.
— Ладно, несите.
И это было ещё не всё; пришли к нему люди от лейтенанта Оленька забрать воду и увидали, что больного привели, и старшина тогда попросил Саблина:
— Товарищ прапорщик, у нас тоже два раненых, может, заберёте?
Саблин уже тогда подумал, что ему всё это ещё аукнется, но никак не мог он отказать раненым товарищам.
— Ладно, только быстро давайте.
— Есть быстро, — обещает старшина и уходит со своими людьми, унося с собой воду.
И это его «быстро» длилось почти час. Уже БТР с первой половиной второго взвода подошёл, успел разгрузиться и уйти за остальными, а Пилипенко всё ещё ждал раненых из Сто семидесятого батальона. А небо посветлело. Через прогалины в облаках выглядывал месяц. Саблин уже раздражался и думал отправить БТР за своими казаками, не дожидаясь раненых, но что бы он сказал, когда раненых принесли бы, а транспорта уже бы не было? Наконец старшина явился и на выговор Акима всё объяснил:
— Снайпер, сволочь, не спится ему… Стал бить, а с раненым разве побегаешь… Пришлось к скалам прижиматься… Обходить…
— Пилипенко — заводи уже, — говорит Аким. А ночь тем временем покатилась к рассвету. Саблин собрал всех казаков, и своего взвода, и прибывшего второго.
— Так, казаки, место нам досталось дурное. Не знаю я, долго ли нам тут сидеть, но соседи говорят, бить нас будут с высоты и сразу с двух сторон, так что окапывайтесь.
— Где копать-то, товарищ прапорщик? — интересовались казаки.
А что тут он мог им сказать? Сам ещё толком не понимал диспозиции; всё, что он сейчас знал, так это где позиция сержанта Павлова и где одна из позиций противника.
— В общем, тыл у нас: дорога и камни на востоке. Там, у камней, пока всё снаряжение сложим, — он делает паузу и думает. Ещё плохо видно, а прапорщику кажется, что снайперу со скалы на севере будет виден их склад; но разве сейчас это поймёшь? Да и другого подходящего места пока ему не видно. И он продолжает: — Командиры отделений и расчётов сами выберут места… пока. Траншеи не нужны, начните с индивидуальных точек. Сотник приедет, объяснит, где фронт. Да и задачу тоже…
Казаки почти в некотором недоумении разбрелись кто куда, не привыкли люди к таким приказам. Разве грамотный офицер такое скажет: идите и копайте где-нибудь. Нет, он должен пройти и указать: копать тут, тут и тут… Вот тут пулемёт, а вот тут снайпер, а там и там должны быть у них запасные позиции… Вот тут у нас мины и вот такие углы ведения огня. А то, что он предложил подчинённым — это глупость… Аким и сам это понимал, но пока ничего другого у него не было, а тут приходит ещё и «броня» третьего взвода: товарищ прапорщик, а нам куда? А снаряжение где сложить? А что теперь делать? И вопросы-то люди задавали ему правильные.
«Быстрее бы, что ли, утро! Или начальство приехало!».
И за всё происходящее, за всю свою растерянность, он как раз злился на руководство, которое толком ничего ему не объяснило. А тут командиры отделений стали приходить и докладывать:
— Нормальный ИОТ (индивидуальная огневая точка) не выкопать, сверху землицы чуток, а потом каменюка сплошь. Там не копать, там взрывать надо.
— Выкапывайте что можете, камнем брустверы выкладывайте. Тут рядом с нами гвардейцы стоят, говорят, что со скал бьют немилосердно. За камушками не отсидитесь, не отлежитесь, — только и мог сказать своим сослуживцам командир первого взвода. В общем, настоял на том, чтобы окапывались, хотя понимал, что казаки его приказом не очень-то довольны. Это было ему понятно: непривычно людям, всю жизнь воевавшим на песке и грунте, оказаться вдруг на скалах. Но прапорщику уповал на то, что уже вот-вот должно приехать начальство, и тогда пусть само всё решает.
И начальство приехало. К четырём часам утра ближе. Уже четвёртый взвод пришёл, уже весь второй взвод собрался, а Каштенкова с второй частью первого взвода ещё не было. Саблин не выдержал ещё в три часа и, несмотря на ограничения в открытой связи, запросил у радиста своего зама, а тот ему ответил:
— Пилипенко привёз раненых, двое тяжёлых, вахмистр местный говорит: куда мне их, вези, говорит на Каригамбукту, там есть санчасть. Ну, он и поехал… А что нужно было делать? — это вопрос был риторический. И Саня закончил: — Ждем, у нас всё готово, как только придёт — сразу сядем и к тебе.
Короткович приехал, и уже по первым словам сотника, по его первым интонациям всё Акиму было ясно:
— Ваш взвод на позициях в полном составе?
«Зачем он спрашивает? Знает же всё уже?».
— Никак нет, половина взвода ещё на исходных.
— Второй уже в полном составе, — он оборачивается назад. — Вон их БТР, вон БТР третьего взвода разгружается. А ваш где?
— На исходных. В районе склада. Думаю, что личный состав уже грузится, — врёт Саблин. Саня бы ему сообщил об этом.
— А почему только теперь? — продолжает Короткович.
— Я организовал вывоз раненых, — отвечает Саблин.
— Наших раненых? — уточняет командир. Конечно, он имеет в виду только людей вверенной ему сотни.
— Никак нет, — говорит ему Аким. — Раненых наших соседей, они с утра не могли дождаться «санитарку». Пришлось подождать, пока их соберут, теперь они уже в медсанчасти.
— Прапорщик Саблин, — начинает тогда сотник холодно, — вообще-то первый взвод — это передовая часть любой сотни, лучшая часть. Вы этого то ли не понимаете, то ли попросту пренебрегаете этим понятием, — и тут он повторяет последнее слово, так что даже через микрофон и наушники слышится его раздражение: — Пренебрегаете! Как зачастую и собственными обязанностями. Порою мне кажется, что вы это делаете умышленно и подчёркнуто.
— При чём здесь это? — тут уже Аким решается ответить командиру. — Говорю же, нужно было раненых вывезти. Сейчас их выгрузили, сейчас мои уже, может, грузятся.
— Прапорщик, — всё так же холодно продолжает сотник. — У вас есть своя часть и свои обязанности, и вся эта ваша ложная благотворительность допустима только в том случае, если она не противоречит вашим непосредственным обязанностям, — он делает паузу и заканчивает: — Идите и занимайтесь своими прямыми обязанностями.
И в довершение ко всему, когда БТРы первого и четвертого взводов покидали уютный склад вахмистра Толстых, уже начинало светать, туман, потянувшийся с моря на сушу, ещё не затянул дорогу, наводчик противника с противоположного берега бухты заметил казачью «броню», и от Тромвика прилетело два снаряда, один с недолётом, упал в воду, а второй чуть перелетел и ударил в скалу, под которым как раз проезжал БТР первого взвода. Несколько камней долетело и до казаков. Второму номеру гранатомётчиков Чайке камень разломал левый «локоть» бронекостюма и сильно повредил руку.
Едва сутки прошли, как сотня покинула транспорт в Эрсфьордботоне, а уже пошли первые потери. И Аким, узнав эту новость, чувствовал себя не очень… Тем более что она косвенно подтверждала правоту Коротковича… Вот если бы он не собирал раненых, не отвозил бы их, все в его взводе были бы целы.
Он прилёг спать за скалой; туда заглядывал от моря сквознячок, шевелил странную местную траву, и хладоген можно
было расходовать весьма разумно. Там, возле полевого склада провизии и воды, с ним рядом разместился десяток казаков его взвода, которые прибыли, считай, последними и у которых не было другого укрытия. Уютного места за большим скальным выступом в тени хватило лишь «броне» всей сотни да штабной палатке, которую растянули прямо между бронетранспортёрами. В общем, все ютились как могли, отдыхали после вчерашнего тяжёлого марша в горах и нелёгкой ночи. Люди ждали следующей ночи, чтобы закрепиться на высоте, как следует обустроиться, организовать быт, так как сотник не мог сказать точно, сколько дней они тут пробудут. А раз так, то нужно было следовать старинной солдатско-казацкой мудрости: если нет точной информации, что тебя уже завтра куда-то перебросят, а тебя накрывают миномёты — окапывайся.
А миномёты позицию шестой сотни накрыли, едва солнце растопило туман. Прощупывать стали сразу, как только на пологой высоте можно было что-то разглядеть. Первые две мины ударили метрах в тридцати от передовых ИОТов на склоне. Это была пристрелка. Миномётчики проверяли углы: возможность вести огонь из-за горной гряды. А потом ещё пара мин пришлась как раз за скалу, где с рассветом собрались те, у кого не было личного укрытия на склоне, и у стоянки БТРов. Неугомонный его зам сразу куда-то ушёл, а чрез десять минут вернулся и «порадовал» казаков:
— Кулаков (урядник, командир электронщиков и связистов сотни) сказал, что их дрон над грядой висит, смотрят они… Уже ищут, куда нам можно кинуть.
— А что Кулаков его не глушит? — интересовались казаки.
— Почему не глушит? Глушит как может, но дрон далеко, — пояснял Саня подчинённым.
— Командир, а что же, его не заглушить никак? — обращается один из молодых казаков, Степаненков, непосредственно к Акиму.
— Не заглушить, — отвечает Саблин. Он кое-что помнит из курса младших офицеров. — Сигнал у них, скорее всего, цифровой, короткий импульс; если передатчик от РЭБ дальше восьми сотен метров, его полностью не заглушить. У РЭБ мощи не хватит. Тем более что и сама наша РЭБ-станция за скалой, скала станцию экранирует. Тут только сбивать. А как его сбить, если нам его из-за скал даже не видно?
— Вот так-то, казаки, но мы и не такое видали, так что… — подводит итог разговора урядник Каштенков. Это правильные слова, молодняка во взводе много, их нужно поддерживать, — противник близко, а обед далеко, давайте-ка поснедуем, пока они как следует кидать не начали.
Идея всем понравилась, последний раз люди ели ещё у перевала, при штабе полка. Казаки достали еду, стали раскладывать, а противник тем временем кинул ещё две мины, и кидал он их так, чтобы поглядеть, убедиться, можно ли закинуть мину к ним за скалу. Но углы ему этого не позволяли, мины бились о скалы далеко вверху.
— Видят они нас, что ли? — говорил штурмовик Метелин, немного злясь. То был опытный боец, на которого Саблин думал полагаться в бою. — Откуда?
— Вряд ли, — снова Саня пытался всех успокоить. — Наобум бросают.
И тогда противник кинул ещё несколько мин по склону, видно, тоже наобум, по отдельным окопам, но никуда не попал и успокоился.
— Поганое место командование выбрало, — резюмировал один из самых старых казаков первого взвода Бойков. — И главное, непонятно, зачем мы тут. Фронт, что ли, держим? Тогда от кого?
И все, в том числе и взводный, были с ним согласны. И когда поели, люди улеглись спать, но старались при этом ложиться по правилам, то есть рассредоточенно.
Проспал Аким недолго; уже вскоре он проснулся, так как Саня окликнул его осторожно:
— Аким, спишь?
— Ну?
— Хорунжий пришёл.
Саблин приподнимается и видит фигуру одного из командиров, что, переступая через вещи и оружие, прохаживается между спящих.
— Товарищ хорунжий, — окликает его Саблин.
— А, вот он ты! — говорит тогда Таран. — Пойдём отойдём, Аким, потолковать нужно.
Видно, он не хочет, чтобы подчинённые слышали их разговор через СПВ (связь прямой видимости).
«Чего ему? Короткович всё ещё злится, что ли?».
Но, оказалось, всё совсем не так.
— Хорошо, что ты приказал ночью всем окапываться, — вдруг произносит Таран. — Правильное решение. Мы-то при планировании маршрута думали, что в тылу будем. А тут вон как… Ты же с соседями уже познакомился?
— Да, вот тут рядом с нами гвардейцы из Мурманска, — отвечает Саблин. Он рад слышать одобрение от командира; это немного неожиданно, но Саблин старается говорить ровно, спокойно, чтобы радость в голосе не слышалась. — А дальше так наши вечные соседи, Седьмой полк.
— Угу… Я так понял, ты их раненых вывозил всю ночь?
— Так точно, — отвечает Аким. Выражение «всю ночь» ему не нравится, но он не собирается сейчас спорить.
— Ты сделал всё правильно, когда собрал и вывез раненых, — ошарашивает его хорунжий. Но тут же и осаживает: — И выговор получил абсолютно заслуженно. Тебе нужно было свой взвод вывести в условное место в обозначенное время. А ты, наплевав на приказ, занялся самодеятельностью… В общем, это тот самый случай, когда все правы. И ты, и командир, — тут Таран делает паузу. — Ну ладно, я не за этим… В общем, в ночь второй и третий взвода уходят дальше, там готовится выход на мыс… Наши пойдут вторым эшелоном, а мы с тобой остаёмся тут.
«Мы с тобой…? Короткович, значит, уходит?».
Эта мысль немного ободрила Акима, но ненадолго, так как хорунжий, угадав мысли прапорщика, сообщает ему:
— Да ты сильно-то не радуйся, — слышно, как он коротко усмехается, — у нас приказ прекратить или хотя бы ограничить действия противника на скальной гряде.
— И как же то сделать? — Саблин удивлён. — Нешто мы козодои, взлетим на те горы, что ли?
— Ну так вот, я тебе про то и говорю: не радуйся, что Короткович уходит, — продолжает Таран. — Он, кстати, все БТРы думает забрать, и миномётчиков.
— И миномётчиков, — повторяет зачем-то Саблин. — А как тогда с блиндажами на скалах бороться?
Хотя миномёту с блиндажом нипочём не справиться, но хотя бы подавить огневую точку на время миномётчики могли. Так что миномёт был бы в этом случае вовсе не лишний.
— Вот нам с тобой и нужно найти решение, — отвечает ему хорунжий. — Но рассиживаться нам не дадут… Они со скал транспорт бьют, особенно пулемёт один донимает, — он указывает в сторону бухты. — Там он, дальше где-то. Но ты, Аким, сильно не грусти, на эту задачу с командованием согласован позывной, и мы можем обращаться к полковой артиллерии.
— А сколько снарядов нам дали? — сразу уточняет Саблин.
— На выполнение задачи нам выделено двадцать снарядов, — сообщает ему Таран. — Но Короткович десять снарядов резервирует под себя. Нам с тобой отдаёт десять.
«Ну пусть даже десять. Десять „чемоданов“. Нет, ну так-то, конечно, можно что-то придумать».
Это сразу улучшает его настроение: орудие с со странным названием «Пион» может закинуть снаряд-чемодан в двести три миллиметра куда угодно… И снаряд тот — вещь суровая. В общем, если правильно навести и, главное, вовремя… И прапорщик сразу интересуется:
— А Короткович одобрит дрон?
У них новая сотня, что называется, «с иголочки». Полностью укомплектованная и снаряженная. Поэтому в каждом взводе в распоряжении электронщиков есть разведывательный дрон, но сотник запретил использовать дорогое оборудование без его согласия. И тут хорунжий успокаивает взводного:
— Уже одобрил.
— Тогда попробуем, — говорит Аким. А сам думает, что пока всё складывается неплохо.
— А у тебя есть какие мысли, кроме дрона и артиллерии? — спрашивает Таран.
— Надо подумать, — отвечает Саблин. Хотя какие мысли тут могут ещё быть? Ни он, ни его люди по скалам скакать не умеют.
— Думать? — говорит тут хорунжий. — Думать — это полезно, вот только времени на раздумья у нас мало, Аким. Через три дня командование хочет начать штурм, выйти на плато, сейчас силы концентрирует на этом берегу бухты, а какой штурм, какое наступление, если противник расстреливает у тебя коммуникации?
— Ясно, товарищ хорунжий, — задумчиво произносит Саблин. — Значит, сейчас и начну.
— Вместе начнём, — отвечает ему Таран. — Я сейчас пройдусь по взводам, проверю всё, подготовлю людей и технику к выходу в ночь, а ты пока отдыхай, через три часа я вернусь и подумаем, с чего начать.
Хорунжий ушёл, а прапорщик вернулся к своим людям; он не понимал, как можно решить поставленную задачу иначе, чем артиллерией и дроном. Что тут ещё можно было придумать? Но просто сидеть или лечь спать он уже не мог. Ему нужно было что-то делать. Задача-то поставлена… А что делать, если ты не знаешь, что делать? Надо у кого-то спросить. И спросить он мог только у одного человека.
— Саня, а где мой щит? — спрашивает Аким.
— Командир, а ты никак в атаку пошёл? — удивляются казаки.
— Ну, что-то типа, — уклоняется от ответа Саблин. — Сань, так где?
— Так в БТРе нашем, — отвечает Каштенков. И тут же интересуется: — А ты куда собрался-то?
— Пройдусь, осмотрюсь, к соседям загляну, — говорит прапорщик. — Саня, ты за старшего, — он секунду думает, а потом находит свой баул и достаёт из него сало, отрезает хороший ломоть граммов на триста, заворачивает его в пластик, кладёт в карман пыльника. — Радисты, кто не спит, один со мной.
И идёт под скалу к штабной палатке и технике. Там в «своём» бронетранспортёре, действуя не по уставу, берёт не свой, а первый попавшийся щит и командует радисту Алёхину, что сам вызвался пойти с ним:
— Держись ближе ко мне. Слушай команду и не мешкай.
— Есть слушать команду и не мешкать, — откликается тот, и они выдвигаются.
Им нужно было преодолеть сто пятьдесят метров открытого пространства, прежде чем оказаться в безопасной зоне под скалами.
— Быстрый шаг, — командует Саблин и, подняв щит над головой, идёт от своих позиций на север. Моторы привычно повизгивают, приводы шуршат, они с радистом быстро преодолевают открытое пространство и оказываются в тени скальной гряды. Тут щит можно было опустить. Они проходят ещё около километра вдоль моря, но при этом всё время поднимаясь выше, и наконец останавливаются, когда слышат окрик через внешний динамик:
— Стой, кто идёт?
— Соседи, Тридцать седьмой сводный, — так же через динамики откликается Аким. — Прапорщик Саблин.
— А, казаки новые, — доносится из-за камня. — А пароль?
— Мы же только ночью пришли, ещё не знаем пароля; вызовите ко мне сержанта Павлова.
— Сейчас, — отзывается солдат и примерно через полминуты сообщает: — Сейчас он будет.
Саблин начинает разговор с гвардейцем правильно:
— Это гвардейцам с наших болот, — он протягивает сержанту сало.
Тот разворачивает пластик.
— Ёшки-макарёшки! Сало! — забрало у сержанта, как и у Саблина, открыто. Сержант нюхает подарок. — С чесноком!
— Так точно, с чесноком. — Аким уже понял, ещё при посещении казаками острова Оленьего, что сало на севере имеет ценность.
— Слушай, прапорщик, мне тебя и угостить в ответ нечем, — говорит ему сержант. — Водочки есть немного, да и компоты…
— Водочка и компоты, за союз родов войск, — это очень хорошо, но это потом, я к тебе, сержант, с просьбой.
— А что нужно? — отвечает Павлов и прячет сало.
— Ты мне, дорогой товарищ, ещё раз покажи то, что ночью показывал, а то я в темноте ничего толком не разглядел.
— Покажу, конечно, — соглашается гвардеец. — А что ты хочешь поглядеть?
Аким не хочет говорить о задании конкретно, это вообще-то секрет. Но он думает, что Павлов сидит тут неделю и уже точно знает, откуда по нему вели огонь.
— Покажи мне всё, что видел сам.
— Сейчас хочешь посмотреть? — сразу интересуется сержант.
— Ну а чего тянуть-то? — Саблин не признаётся, что его поджимает время.
— Ладно, — Павлов оборачивается. — Егор! Тут соседи деликатес принесли, сало домашнее. Забери, подели.
Сержант прихватил с собой ещё одного бойца из своего подразделения, и вчетвером они и пошли. Дошли до расположения сотни Второго полка, а потом стали подниматься по склону, стараясь держаться как можно ближе к скалам, чтобы не попасть под огонь сверху. Дорога шла меж крупных кусков гранита, по каменному крошеву. Но им не удалось даже там пройти незамеченными… Казаки и солдаты шли под одной скалой, что уходила метров на пятьдесят вверх почти под прямым углом, и вдруг радист, который, как и положено по уставу, шёл в группе замыкающим, кричит в СПВ:
— Граната слева!
Саблин отработанным за долгие годы рефлексом присаживается на одно колено и прикрывается щитом, упирая его в грунт, а верхней частью кладя его на плечо; у пехоты щитов нету, у радиста тоже, он и гвардейцы заученно падают на землю.
Пуммм…
Хлопок… Хороший такой, и недалеко… метров пятнадцать от них. И десятки осколков звонко щелкают о гранит скалы, о валуны. А гранатка-то не игрушечная. Оборонительная, граммов на триста взрывчатки. Удар в щит взрывной волны был весьма отчётливым, но изображение на мониторах даже не дрогнуло. Процессор вовремя «прикрутил» микрофоны, звук близкого взрыва не вызвал у прапорщика дискомфорта.
«А неплохая, кажется, вещица вышла у инженеров!».
Аким поднимает голову… Нет, ничего вверху не разглядеть, сплошная стена. Он вообще ещё не видел этих солдат противника, как их там называют… кляксы. Он ждёт, а потом интересуется:
— Все живы-здоровы? Отчёт.
— Радист в порядке, — первым, по уставу, отзывается Алёхин.
Потом откликаются и гвардейцы:
— Порядок, порядок…
— Рация? — уточняет Саблин, всё ещё глядя вверх на скалу.
— Рация в порядке, — подтверждает радист.
И тогда он говорит:
— Пойдём ближе к скале. Сержант, вы здесь проходили, мин тут нет?
— Да, мы тут шли, — отвечает Павлов. И спрашивает: — Нас обнаружили — думаете дальше идти?
Нет. Не для того он сюда поднимался полчаса, чтобы после одной гранаты повернуть назад. А то, что кляксы знают об их присутствии, так это ничего… Пусть знают.
— Мне нужно прояснить диспозицию, — говорит Саблин, всё ещё ища камерами вверху хоть какой-то намёк на опасность.
— Тогда нам ещё метров двести подниматься, — отвечает Павлов.
Когда они отходят метров на пятьдесят от того места, где их остановила граната, почти там же раздаётся ещё один хлопок.
Пуммм…
Снова жужжат осколки. Аким оборачивается и снова смотрит наверх.
«Это хорошо… На удачу кидают, по расчёту, понимали, что мы там, но не видели, и тут не видят».
Он запоминает это.
Они дошли до того места, где бесконечная стена скалы стала заворачивать на север, дальше было идти опасно.
— Вот, — указал сержант рукой на продолжающийся склон, — вот там у них позиции, пулемёт, ИОТы… Траншеи даже. Видишь… всё на возвышенности, чуть из-за камней выйдешь, и сразу под снайпера или пулемёт… Можно, конечно, за камнями проходить… — на склоне было достаточно больших и малых валунов, — но тут грунт, каменная крошка… И вот, видишь… — Павлов показывает на пологий подъём, поросший большими пучками травы и редкими кактусами, — я там на второй день, как сюда прибыли, бойца потерял. Мины. Ноги в месиво.
Да, мины поставлены правильно, он сам бы там поставил. И тогда Саблин достаёт свой планшет, включает его, подгружает полученную после совещания в полку карту и интересуется:
— А пулемёта отсюда не видать?
— Нет, нужно ещё метров на двадцать вверх подняться. И сразу хлестанёт, — гвардеец обозначил рукой направление. — Там и там позиции снайпера.
— Угу, — Аким ставит на карте метки, но все эти метки с пометкой «вероятно». Ему уже понятно, что «в лоб» по склону лучше не соваться, только артиллерия или миномёт с боезапасом, что называется, «от вольного».
— А там у нас… — Аким указывает направо, на скалы; ему кажется, что там пологий подъём, и он не ошибается.
— А там у нас ходы на скалы, — подтверждает его догадку Павлов. — Я здесь два дня бойца держал, так он зафиксировал, что они тут ходят туда-сюда. Носят провиант, боекомплект… Но, видишь… — он снова указывает рукой, — нам к тому спуску никак не подойти, едва начнёшь подниматься, как со склона тебя начнут в бок молотить.
«Да, кляксы эти всё правильно устроили. Так плотно, что ножа не просунуть, — ещё он думает о том, о чём не говорил сержант, — что если начать атаку на склон, атакующим со скал как раз будут бить прямо в спину. — Нужно сначала накрыть гряду наверху артиллерией, и пока „чемоданы“ будут крошить гранит на скалах, нужно погасить миномётом пулемёт и позиции на склоне и быстро пробежать вверх до окопов, а там уже дело привычное… — он ни на секунду не сомневался, что если казакам представится возможность добраться до позиций противника, они ему всё объяснят. — Вот только… бежать-то придётся по минным полям… Нет, нереальное дело, все, кто пойдёт на склон, окажутся под огнём и с фронта, и с тыла, все среди этих валунов и останутся. Если только дадут снарядов, чтобы раскрошить всё наверху. Да разве столько дадут? Бог его ещё знает, что там, — и тогда он приходит к убеждению: — Нужно просить дрон у Коротковича!».
Да, нужен дрон… А пока…
— Слушай, сержант, а как же ты к тому минному полю смог подойти? Тебя же с со скал должны были видеть…
— Так в дождь! Тут к ночи часто дожди идут, — отвечает Павлов. И потом спрашивает: — А у вас там, на болотах, разве дожди не идут на ночь?
— Да откуда у нас там вода? — говорит тогда Аким. — У нас дожди два месяца в году. В августе и марте обычно. А по вечерам у нас заряды… Сильный ветер с пылью, если из степи, или с пыльцой, если с болота… Ну, ещё с песком иной раз, если особо свирепый…
— С пыльцой? — переспрашивает сержант. И, не дождавшись ответа, добавляет: — Как вы там только выживаете?
Это очень неприятный для прапорщика вопрос. Вот только ничего он этому сержанту раскрывать не собирается, а лишь отвечает:
— Да приспособились как-то.
Дальше говорить об этом он не хочет и зовёт радиста:
— Алёхин!
— Я! — отзывается тот.
— Электромагнитный контур местности — посмотри-ка, — командует Саблин. И обращается к гвардейцам: — Ребята, выключайте передатчики.
Все замолчали, а радист, отключив в своей рации и приёмник, и передатчик, запустил в работу РЭБ. И теперь на небольшом экране он отслеживал все возможные электромагнитные сигналы. Встроенный в рацию РЭБ, был, конечно, намного слабее настоящей взводной станции, но свои пять сотен метров он контролировал.
— Вот, сигнал, — через открытое забрало говорит Алёхин. И указывает на свой монитор. — И вот ещё один.
Саблин заглядывает к нему, сразу делает пометки в своём планшете и спрашивает:
— Это не рации?
— Никак нет, — откликается радист. — Сигнал устойчивый, непрерывный. Это камеры, скорее всего.
Саблин предполагал наличие камер на склоне. В общем, противник, несомненно, знал о том, что они сейчас тут…
Камеры. Они исключают внезапность атаки, исключают возможность незаметно сосредоточить силы. Миномётчикам не нужны дроны, у них изображения с камер и пристрелочные таблицы. Ни за каким камнем на этом склоне не отлежаться. Пулемёт и снайпер прижмут к земле, а миномёты будут обкладывать сверху, причём накладывать будут точно, как на полигоне. Саблин делает пометки в своём планшете и потом закрывает забрало и, высунувшись из-за камня и выкрутив камеры на максимум, некоторое время всматривается в склон. Основных позиций противника он почти не видит, они выше, только самые первые пять ИОТов… И, судя по всему, они все с индивидуальными ходами, то есть противник может во время боя безопасно и, главное, скрытно перебрасывать личный состав на нужный ему участок. Аким помечает в планшете передовые позиции противника и, помимо этого, пытается запомнить всякие мелочи, вплоть до расположения валунов, заросших зеленью пятен грунта и кусков высыпающего из земли гранита. Там могут быть мины. И потом зовёт Алёхина:
— Радист!
— Я!
— Дай мне «броню».
— Есть.
И время начинает тянуться; минута проходит, но Алёхин не соединяет его. Саблин молча ждёт. И лишь когда заканчивается следующая, он спрашивает:
— Ну что там у тебя? Что, скала экранирует?
— Нет. Не отвечают, товарищ прапорщик. Спят, наверное.
— Тогда зама вызови, — распоряжается Саблин.
Но через несколько секунд радист соединяет его с мехводом:
— Товарищ прапорщик, «броня» отозвалась.
— Давай его.
— «Броня» слушает, — голос у Пилипенко заспанный.
— «Броня», — начинает Саблин. — Нужно выехать на склон…
И в ответ он слышит недоумение:
— Какой ещё склон?
И от этой, казалось бы, простой и короткой фразы Акима коробит, потому что вся она была буквально пропитана ленью и тупостью и этаким поганым чванством, которым иногда отравлены так называемые «незаменимые» и оттого важные технические специалисты. Но прапорщик сдерживается.
— Выедешь из-под скалы, и склон начинается сразу налево от дороги. Вот по нему, мимо наших позиций, и начнёшь подниматься.
— Товарищ «камыш», — тут же начинает ныть Пилипенко. — Там же миномёт накрывает.
Вот всё дело в том, что прапорщику и нужно знать, когда по БТРу начнёт бить миномёт противника, то есть когда его засекут камеры на склоне. И неплохо было бы узнать, на какой отметке по «броне» ударит пулемёт, то есть его углы контроля. По большому счёту, пулемёт и осколки мин для «брони» не страшны. Ну а прямое попадание мины… Прапорщик надеялся, что его БТР избежит этого. Тем более он за всем процессом будет следить.
— Как начнёт накрывать, сразу повернёшь обратно, — успокаивает он механика-водителя.
— Товарищ прапорщик, — нет, Пилипенко очень не хочет никуда ехать, и поэтому продолжает ныть. — У меня полный борт. Я же в ночь выхожу с третьим взводом, — и тут ему обязательно нужно сослаться на начальство: — Это ж приказ сотника.
Это им со стрелком нужно вытащить из десантного отделения топливо и боеприпасы, да ещё ехать под огонь, а им это надо? Но тут уже Аким свирепеет.
— Мехвод Пилипенко! — Саблин рычит так, что сам себя не узнает. В эфире нельзя произносить звания, должности и фамилии, но сейчас это мало заботит прапорщика. — Пять минут! И чтобы броня была на склоне. Время пошло! ВЫ СЛЫШАЛИ ПРИКАЗ?
— Так точно, «камыш», — отзывается мехвод.
— Конец связи, — завершает разговор радист. А в Саблине ещё некоторое время не утихает желание добавить пару слов балбесу- механику. Но он открывает забрало и закуривает. Тут же к нему присоединяются и гвардейцы, и, закурив сигарету, сержант спрашивает:
— Прапорщик, а чего ждём-то?
— Я броню вызвал. Проверить кое-что хочу, вдруг откроются; область контроля камер хочу проявить, а может, ещё и зоны огня пулемёта обозначатся, — и он добавляет: — Вы, ребята, если хотите, идите…
— Посидим ещё, — отвечает ему Павлов, выпуская дым. — Хочу посмотреть, как вы работаете.
— Добро, — соглашается Аким. Ему даже приятно, что сержант-гвардеец остался, а не ушёл.
И тут же его окликает Алёхин:
— Товарищ прапорщик — «первый».
«Зараза Пилипенко, уже пожаловался».
— Соединяй, — говорит он.
— «Камыш», — голос сотника холодный. — Объясните свои действия. Приём.
— «Первый», провожу рекогносцировку, нахожусь перед позицией противника, пытаюсь выявить зоны контроля камер на плато, посчитать время от фиксации цели до начала огня, также хочу выявить углы ведения огня на позициях, — отвечает Саблин. — Приём.
— Значит, камеры уже выявили?
— Так точно, приём.
Следует пауза, и Саблин только гадать может, что там в голове у командира сотни, даст он добро — не даст; и наконец Короткович произносит:
— Излишне не рискуйте. Не спалите мне «броню», она мне ночью понадобится. Конец связи.
— Есть не рисковать, — с облегчением отвечает Саблин. И при этом думает, что Пилипенко из взвода неплохо бы убрать.
«Негодный для службы человек. Надо Сане о том сказать будет».
Не пять минут им пришлось ждать, прежде чем бронетранспортёр появился из-за скалы и, переваливаясь на неровностях почвы, стал подниматься, проезжая между окопов и валунов.
И он не прошёл и половины того пути, что отмерил ему прапорщик, как Алёхин сообщает ему:
— Товарищ прапорщик, «броня».
— Соединяй.
— «Камыш»! — голос, близкий к истерике, но это не Пилипенко. Это оператор орудия, он же по-боевому расписанию и радист, Корчмарёв Александр. Все во взводе зовут его Шуриком или Шуряком. — По нам гвоздят. Приём!
— По вам ведут огонь. Понял. Откуда? — спокойно отвечает Саблин. — Приём.
— Со скалы. Снайпер бьёт, — теперь уже голос стрелка пропитан раздражением. И трудно понять, на кого он больше злится, на снайпера клякс или на командира, который не дал им с мехводом поспать после бессонной ночи.
Но командир сам почти не спал сегодня, два часа сна против тридцати бодрствования — можно и не считать, и всё это раздражение оператора орудия на него не производит никакого впечатления; честно говоря, он даже рад происходящему.
— «Броня», на кой хрен тебе орудие? ОТВЕЧАЙ на огонь, отвечай, и не просто отвечай, ты фиксируй, откуда ведётся огонь… И запоминай, потом мне те места на карте покажешь, — прапорщик всё это произносит зло, потом ещё секунду думает и прибавляет: — Мне и командиру сотни. Как понял? Приём.
— Приказ понял, — почти зло отвечает Шурик, и почти сразу орудие БТРа начинает:
Тр-тр-трр… Тр-трр… Тр-трр…
Саблин в этот время отмечает на планшете местонахождение бронетранспортёра, чтобы потом рассчитать область работы снайпера с скалы.
И снова его вызывает «броня», и Шурик не то ноет, не то негодует:
— Он мне триплекс с камеры на башне снёс.
Триплекс, прикрывающий камеры, — считай, расходник, типа нашлемных камер пехотинцев.
— Камера прицельная? Приём, — уточняет Аким.
— Обзорная, башенная, — говорит стрелок.
— Тогда продолжайте вести ответный огонь. Приём.
— Да куда⁈ Почти всё в небо уходит, я же толком не вижу ничего.
— Старайтесь фиксировать местонахождение противника, по мере возможности ведите ответный огонь, — холодно и спокойно произносит прапорщик. — Продолжайте движение. Как поняли? Приём?
— Всё понял, — бурчит «броня». — Конец связи.
«Нет… Не дураки».
Аким следил из-под скалы, как БТР преодолел самые западные ИОТы казаков на возвышенности и полз всё дальше, всё выше на плато, при этом ведя вялый огонь по скале. И тогда прапорщик решил:
— «Броня», возвращайтесь.
Дальше гнать машину было небезопасно. Он не сомневался, что противник заметил БТР — не мог не заметить, бронетранспортёр был уже в зоне контроля обеих камер, размещённых на склоне, — но огня так и не открывал. Видно, хотел подпустить его поближе, а потом накрыть миномётом, и всем остальным; возможно, ждал удобного угла для удара из гранатомёта. Аким и уточняет у гвардейцев:
— Кстати, а гранатомёт-то у них имеется?
— Не знаю, — отвечал ему сержант, — по нам в прошлый раз бил только пулемёт и снайпер.
«Не хотят себя проявлять. Даже мин кидать не стали. Ну ладно…».
И тогда он сказал сержанту Павлову:
— Ну, гвардия, в общем, всё ясно, пошли отсюда.
— Помучаемся мы ещё с ними, — многозначительно предрекает сержант.
— Посмотрим, — многозначительно и даже ободряюще говорит Аким.
Он первый раз видел Коротковича уставшим и несвежим. Видно, бессонные сутки сказывались даже на этом человеке. Они пришли в штаб с Каштенковым, и сотник уже ждал их.
— Что удалось выявить? — сразу спросил он, едва командир первого взвода появился в штабной палатке.
— Мало, — отвечает Аким, — на наше выдвижение противник не среагировал, огневые точки не обозначил, — он достаёт свой планшет, включает карту с уже сделанными им пометками. Таран, Шульга и сам сотник подходят ближе. — Общая диспозиция такова: на скалы есть удобный подъём, но он контролируется с этого плато, тут у них блиндажи, связанные ходами, и ИОТы, но я их толком рассмотреть не смог, они на возвышенности, я был снизу. Там пулемёт, снайпера; численность, полагаю, до отделения.
— Откуда же знаете про пулемёт? — интересуется тут подсотенный Шульга.
— Наши соседи сказали, гвардейцы из Мурманска; там сержант вроде человек толковый, он уже совался туда, — продолжает прапорщик. — А вот тут у них мины… ну, подъём удобный, ясное дело, они тут мин наставили. В общем, не сунуться, так как если отсюда пойти, так они ещё и со скал будут вести огонь с тыла, да и если вот здесь просто по склону — тоже… мы вот здесь шли, они сверху гранаты кидали, — и чтобы хоть как-то нивелировать мрачную картину, он замечает: — Но бронетранспортёр легко дошёл вот до этой точки, то есть тут мин нет, и можно будет сюда доставить десант, вот тут высадить людей, естественно, сначала выключив противнику полевые камеры, вот эти, — он указывает на карту. — БТР пройдёт почти половину дистанции. Здесь дальше валуны, подъём пологий; если подавить пулемёт, всего двести метров вверх… Можно, в принципе, зацепиться за первые траншеи… Это реально… А там уже на гранатах, как обычно. Только нужно будет растянуть их стрелковку немного, вытащить их личный состав на правый фланг, отвлечь снайпера, хотя в дождь он нам будет не очень страшен; но для этого нужно будет имитировать атаку вот здесь, под скалой, перед минным полем, — он снова указывает на карту. — Когда возьмём эту высоту, можно уже будет думать о подъёме на скалы… Вот тут у них дорога, вот в этом месте начинается отлогий спуск, думаю, что подготовить его к обороне они не успеют. Можно даже попробовать вторым эшелоном ударить наверх сразу, как только возьмём высоту, пока противник в себя не пришёл.
— И вы собираетесь провести все эти действия в дождь, ночью? — уточняет Короткович.
— Так точно; сержант мне сказал, что дожди тут идут каждый вечер. Иногда сильные, — отвечает Аким. — Главное — до начала сумерек показать, что это у нас главное направление, — он указывает карандашом на минированный склон, — что будем тут снимать мины, а уже после этого отправлять вверх десант.
— Ну, — первым после того, как прапорщик накидал план, заговорил подсотенный Шульга, — идея, в общем-то, правильная, но ты, дорогой товарищ, ещё не знаешь, что там у клякс на позициях, сколько их там; а ещё и под огонь со скал попадёшь. Но если в дождь начать… — он, кажется, согласен.
— Ничего они со скал в дождь не увидят, — соглашается с Саблиным хорунжий Таран. — Так что вариант, предложенный прапорщиком, рабочий. Тем более что полк выделил ему на решение задачи десять снарядов, — он ещё раз заглядывает в планшет Акима. — Вот у этих скал начнём сосредоточение внаглую, ещё до сумерек, чтобы видели; а когда начнётся дождь, пойдём в накат сразу с двух направлений: у минного поля и десантом в лоб. Как заработает пулемёт, погасим его артиллерией.
Ну что же, все командиры сотни высказались, осталось лишь слово самого сотника, и он его произнёс:
— Я со вторым и третьим взводами вечером ухожу дальше, всю «броню» забираю с собой. Нельзя разъезжать туда-сюда под этими скалами, мне нужно провести людей за один раз, — и Короткович заканчивает: — У меня приказ в полночь прибыть на север, на соединение с полком, я не могу рисковать «бронёй», она мне вся понадобится.
Нет, Аким, конечно, знал уже, что сотник заберёт его БТР; честно говоря, разрабатывая план атаки, он не думал, что сотник его утвердит… Но… теперь-то прапорщик мог с чистой совестью сказать тому же Коротковичу: я сделал всё, что мог. Больше у меня идей нет.
И в штабной палатке повисла тишина, ни Шульга, ни Таран ничего не говорили, а уж про болтливого своего зама… Саблин даже позабыл, что он тут с ним в штабе. И чтобы как-то сгладить повисшую чёрным облаком атмосферу над штабным столом, сотник тут и добавляет:
— На перевале всё готово, инженеры дорогу упростили, наша миномётная батарея уже спускается с гор на берег… думаю, уже спустилась. Могу вам, прапорщик, выделить один миномёт и десяток мин в поддержку.
— Да у меня ключом всего дела был БТР, — напоминает ему Аким.
— Повторяю, у меня приказ командира полка до полуночи быть в условленном месте, — устало говорит сотник — и тут же продолжает, словно укоряет кого-то: — Я приказами не пренебрегаю. И мне за один раз нужно перевезти два взвода со снаряжением, а дорога противником простреливается. Я забираю всю «броню». Вам оставляю один миномётный расчёт и десять мин плюс к вашим десяти снарядам от артиллерии.
— Всё ясно, товарищ сотник, — за Саблина произносит хорунжий Таран. В общем-то, можно на том было и закончить, но Аким заканчивать не захотел.
— Товарищ сотник, если забираете мою «броню», дайте мне тогда хотя бы сорок мин.
— Сорок? — Короткович уставился на него. — Товарищ прапорщик, вообще-то сорок мин, по маршевому регламенту, — это половина боекомплекта сотни.
— Товарищ сотник, мне в горку по минному полю на пулемёт наступать, позиция противника до конца не выявлена, а помимо пулемёта и снайпера, там ещё полдесятка огневых точек, это только то, что я смог насчитать. Мне тут и сорока мин мало, — Саблин пытается объяснить командиру свою настойчивость.
И тот соглашается, как кажется самому Саблину, скорее чтобы закончить совещание, а не потому, что он согласен:
— Хорошо. Сорок.
Но Саблину и этого мало:
— Товарищ сотник, позвольте мне ещё воспользоваться взводным дроном? Мне нужно иметь хотя бы приблизительное понимание позиций противника. Конфигурацию, глубину.
— Разрешаю, — Короткович согласен и на это.
На этом всё и закончилось; они с Каштенковым вышли из палатки и пошли к своей скале. И Саня, как и всегда, молчавший всё совещание, тут уже решил всё командованию высказать. И был он полон возмущения:
— Как…? Что там у них за мысли в мозгах? Ничего не понимаю, как они думают, как нам на эту горку лезть?
— Да… — Саблин махнул рукой. — Не забивай себе голову, — он, честно говоря, начинал уже уставать, а ещё хотел есть. Он достал сигареты, но закуривать не стал, спрятал их обратно в карман пыльника.
— Ну а что будем делать-то? — недоумевал зам. — Броню-то не дали. Нешто попрём прямо по минному полю?
— Да никуда мы не попрём, — отвечает ему Аким. Он старается успокоить зама, а то тот начнёт ещё разгонять панику во взводе раньше времени. — Так, пройдёмся под скалами… Проявимся. Разведка боем. А ты сядешь с планшетом где-нибудь, зафиксируешь их огневые точки…
Саня ничего ему сказать на это не успел, так как их окликнул Таран, тоже вышедший из палатки и идущий за ними:
— Казаки.
Они остановились, и хорунжий догнал их.
— Сотник уйдёт, а я-то с вами останусь. Давайте вместе думать, что будем делать. Прапорщик, какие мысли? Какие планы?
— Планы? Дрон взять да облететь всё, — отвечает Саблин. — Посмотреть и что на горке у них, и что на скалах.
— Правильная мысль, — заключает хорунжий. — Сейчас хотите этим заняться?
— Так точно, — говорит Аким. — Вечера ждать не следует.
— Ну и не будем тянуть. — соглашается Таран. — Давайте ваших электронщиков сюда, пусть несут дрон. Нам нужно выбрать хорошее место…
И тут Саня вспоминает:
— Товарищ хорунжий, взводный ещё не спал сегодня… почти. А если сегодня дело в ночь, может, ему полежать? Поесть опять же нужно.
— Аким, ты не спал, что ли, совсем? — спрашивает у него хорунжий.
— Ну так, часик успел, кажется… — Саблин, честно говоря, благодарен товарищу.
— Короче, давай тогда, отдыхай, обедай, а мы с твоим замом всё сами поглядим. Всё, что найдём, на карту нанесём.
— Есть отдыхать, — отвечает прапорщик.
На этом они и разошлись. Саблин отправился за скалу, где пряталась часть его взвода. А Таран и Каштенков пошли будить электронщиков и радистов.
А казаки, едва он появился в расположении, конечно, сразу к нему:
— Ну что, командир, идём сегодня в атаку?
— Уж всё вы наперёд знаете, — усмехается прапорщик.
— Ну а как? Ты же в разведке полдня пробыл. Зря, что ли, ходил? — запросто интересовались у него старики.
— Ну, может, и пройдёмся немного, — нехотя отвечает подчинённым Аким. — Так — налегке, без ярости, поглядим, откуда постреливать будут, да вернемся.
— Ну вот, — говорят меж собой старые казаки. — Сразу было всё ясно, — рассуждают они. А молодёжь, которой во взводе много, их внимательно слушает. Этим всё любопытно, но вот так запросто, как старослужащие, они взводному вопросы задавать побаиваются. И Аким, чтобы его не донимали расспросами, уходит от собравшихся казаков. Находит себе место.
Помывочной, конечно, тут не было, но всё равно он снял броню. Хоть немного отдохнуть от неё. Оставшись в одной «кольчуге», сел у камня стал «отпиваться», так как за день не выбрал нормы, не до того ему было. Под скалою, в тени, всего тридцать восемь градусов. Хорошая температура для нормального человека, так что запросто можно обходиться и без хладогена. Сослуживцы ему принесли еды. Сухпай, ну и кое-что из домашнего. Он поел как следует, а потом закурил и прилёг у того же самого камня, а подчинённые ему и сообщают:
— Командир, там всякие жуки разные; может, броню наденете?
— Какие жуки? — насторожился прапорщик. Он не помнил про местных жуков ничего страшного.
— У нас таких нет, — отвечали ему казаки.
— У нас никаких нет, — самому себе напоминает Саблин. — И что же они, кусаются?
— Нет, но ползают везде. Щекотно.
— Вам же дед Андрон читал на корабле лекцию, говорил, что здесь всякой заразы, типа белых пауков и нашей мошки, нету, — Саблин укладывается на брезент. — Это в степи ты так не ляжешь, а тут вон как хорошо.
И он тушит сигарету, так как его глаза закрываются.
Хорошо, что он не пошёл с хорунжим и своим замом проводить разведдействия. Теперь ему не нужно было писать рапорт о потере дрона. Они мало что успели снять, прежде чем кляксы сбили дрон. Только зафиксировали и нанесли на карту подъём на скалы и первый пункт обороны, что перекрывал дорогу на горную гряду.
— Ну а чего мы от них хотим? — объяснялся Саня. — Этому Соломину двадцать два года. У него это третий призыв. Рот раззявил… Балда… И попёрся под выстрел…
— Вы хоть заметили, откуда ракету пустили? — интересуется Аким. Он всё ещё так и лежит на брезенте. И никакие жуки за всё время, что он спал, его ни разу не потревожили.
— Да откуда⁈ Мы же в монитор смотрели, — отвечает с сожалением замкомвзвода.
«Прозевали ракетчика. Втроём. Не мониторили окрестности, сразу уткнулись в экран от радости, оборота камеры не производили, зациклились от радости на изображении, а оператор молодой, тоже позабыл про осторожность…».
— Теперь Таран на меня это дело повесит. Скажет, чтобы я писал Коротковичу рапорт.
— Ну а на кого ему это вешать? — соглашается Саблин. Он больше ничего не говорит товарищу. Хотя мог бы сказать кое-что про правила воздушного наблюдении, с которыми он ознакомился на курсах младших командиров, так как думал, что экзамен по ним сдавать придётся; мог бы напомнить Сане, что молодняка во взвод он сам набрал и что знал, что человек неопытный, когда вручал ему дорогущий агрегат. В общем, Саблин эту тему развивать не стал, а поинтересовался только:
— А кухня ничего не готовила?
— Да какая кухня. Кляксы кинули две мины на склон, когда из третьего взвода кто-то там надумал ходить. По дороге ещё два чемодана кинули… Кухня так из Каригамбукты и не приехала…
«Каригамбукта… Как он запомнил название это чудное?».
— Человека-то не ранили? — уточнил Аким.
— Да нет… Пластину бедренную помяло, привод порвало… Ещё что-то там… А так в порядке. Так что, есть будешь?
Саблин смотрит на часы…
«Восьмой час уже? А, ну да… Тут темнеет ещё позднее, чем у нас».
— Да, нужно уже ужинать; и это… Сань, покажи, что вы там на подъёме успели зафиксировать.
— Ладно, сейчас; там казаки кашу кукурузную на солнце разогревали, я тебе оставил.
Второй и третий взводы стали собираться, едва начали сгущаться сумерки. Саблин пошёл смотреть. Жалко ему было «свой» БТР; теперь из него выгрузили всё имущество первого взвода и грузили имущество второго.
— Ну и ладно, — философски заметил урядник Каштенков, глядя на всё это. — Зато сотник отсюда уедет.
— Да не грустите, казаки, — смеётся над ними командир второго взвода Серафим Колычев. — Вернём мы вашу «броню» в целости и сохранности.
— Уж я запомню, про целость и сохранность, — обещает ему Саня. — Имей в виду, Серафим, я с этим БТРом намаялся.
— Да не волнуйся Александр, всё будет хорошо, — уверяет Саню Колычев.
Но ни второй, ни третий взвод ещё не уехали, как с дороги, от моря, в котором длинным белым пятном отражалась луна, свернула к ним на возвышенность мотолыга с миномётом. Подошла тихо, на удивление, без включённых фар. Саня позабыл про свой БТР и сразу к мотолыге. А от неё вернулся с молодым прапорщиком Малютой. Тот подошёл к Саблину и, протягивая руку, вдруг здоровается с ним совсем не по уставу:
— Здорово, дядя Аким.
— Здорово, Вася, — отвечает Саблин. Он знает парня с детства, они с его отцом Андреем даже рыбачили одно время вместе, а у младшей сестры Василия, Дарьи, Настасья Саблина была крёстной.
— Сотник приказал тебе одну трубу (миномёт) оставить и сорок мин, — продолжает прапорщик. — Показывай, куда ставить, куда сгружать.
Несколько казаков позвали помогать выгрузке мин, но разгружать транспорт сразу не стали. Саблин, Малюта и урядник Пётр Журавель, заместитель Малюты и командир первого расчёта, взяли планшет Саблина и пошли искать место для миномёта. Открыли карту на планшете, осмотрелись, ещё прошли немного…
— Тут, — сказал Журавель, бывалый казак с седыми усами. Он вглядывается в карту. — Да, хорошее место, тут я вам на позиции кляксам накидаю, а если скажешь, то и на скалу закину.
— А вот сюда? — Аким указывает на склон, близкий к скалам. Минное поле, которое обнаружил сержант Павлов.
— Тут малость камень этот мешает, тогда трубу метров на тридцать повыше перенесу, — прикидывает Журавель. Они проходят дальше, и урядник говорит удовлетворённо: — Тут и грунт получше.
— Ну что, тогда тут ставим? — спрашивает Малюта.
Как раз к этому времени небо стало затягивать тучами, потемнело сразу, а мотолыга поползла на склон, потащила на позицию миномёт и мины.
И тогда Журавель говорит прапорщику:
— Я слыхал, тут дождь каждый вечер бывает. Он тут вроде наших зарядов.
— Я тоже это слыхал, но вот сегодня что-то не было, — отзывается тот.
— А мне уже сказали, что вы на сегодня атаку затеваете. В ночь, — продолжает миномётчик.
— Я сам толком ничего не знаю, — едва подавив раздражение, отвечает Аким. — Из начальства Таран остаётся, так вот он и будет решать.
— Ах вон оно как, Таран, значит, — размышляет вслух урядник. — А мне наш прапорщик говорил, дескать, всё уже решено, что сегодня вы и начнёте, подгонял нас. Всё боялся, что опоздаем. А вы тут ещё и сами не знаете.
«И сами не знаем…».
— Вы, урядник, окапывайтесь получше. Кляксы к нам на скалу мину сегодня закидывали, сюда тоже могут.
— Да уж насчёт этого не беспокойтесь, товарищ прапорщик, китайцы нас в земле ковыряться приучили так, что будьте здоровы! Не хуже термитов копаем.
Казаки из первого и четвёртого взвода пошли помогать. Конечно, никому не охота таскать тяжеленные ящики с минами, но казаки знали: миномёт — большая сила, случись дело — лишним не будет, так что относились к заданию с пониманием. Миномёт отцепили, и прапорщик Малюта попрощался и уехал. А Саблин, Каштенков и Журавель сели разглядывать карту. Аким скачал свои пометки на карту миномётчика и теперь объяснял ему всё.
— Вот у них первые ИОТы. А вот… вот это плоское место… видите?
— Думаете, пулемёт у них тут? — сразу понял, к чему он клонит, Журавель.
— Думаю да… — говорит Саблин. — И всё, всё, всё оттуда ему видно… Он и этот фланг контролирует, и всё плато… Угла ему не хватает… плюс низина. Тут он не видит, так здесь у них минное поле и куча ИОТов с ходами сообщения.
— Плотно у них тут, — замечает Журавель.
— Плотно, — соглашается Саблин.
— Товарищ прапорщик, — рассуждает миномётчик. — Ежли так, то пулемёт у них — под накатом, в блиндаже, — мне точно не взять. Так, глушить буду только, это смогу, но и то… Сами понимаете, расход боеприпаса будет дикий… Как он обнаружится, его лучше… того…
— Гранатой брать, — заканчивает за него Саня.
— Так точно, вдруг закинется вовнутрь, — прикидывает Журавель.
Абсолютно здравая мысль… Но всё дело в том, что Аким не уверен в своих гранатомётчиках… И эту самую мысль озвучивает его зам, урядник Каштенков:
— Это гранатомётчикам нужно вот сюда выйти, — рассуждает он, — прямо на самый вид. Тут уже непонятно, кто кому куда закинет. Если гранатомётчики не попадут… размотает их пулемёт на открытом месте после первого же выстрела.
В этом Аким не сомневался: Саня знал, что говорил, он сам был пулемётчиком.
— Или они стреляют, и целятся, и снова стреляют, а ты, — Саня обращается к миномётчику, — кладёшь мины ему перед амбразурой, чтобы он рыла к пулемёту не подсовывал даже.
— Ну, можно попробовать, — как-то без энтузиазма соглашается Журавель.
Вот только Аким знает наверняка: всё, что задумывается так сложно, в бою работать не будет, все эти умные планы хороши ровно до первых потерь.
— Мне полк выделил десять «чемоданов», — говорит он.
— О, — настроение миномётчика сразу меняется, — ну, так-то повоевать, оно, конечно, можно. Один «чемодан» ему перед амбразурой вдарит в десяти метрах, так все, кто в блиндаже, — в контузию сразу…
— Это да, — соглашается с ним Саня. Он тоже оживает.
Вот только тратить снаряды Аким думал на скалы, а не на этот холм. Холм он надеялся взять без артиллерии. А Журавель ещё и добавляет ему сомнений:
— Только нужно хорошего корректировщика найти.
«Вот то-то и оно! А мы и стрельб слаживания не провели во взводе ни разу. Бог его знает, есть ли у нас толковый корректировщик! Десять снарядов дали, а я раскидаю их тут среди валунов на склоне, не хуже давешнего дрона днём!».
И он говорит своему заму:
— Сань, ну что, есть у нас хороший корректировщик?
И тогда зам и выдаёт ему:
— Я в четвёртый взвод схожу, узнаю, может, у них кто есть.
Нет, это, конечно, было не дело. И претензии у него имелись не только к Сане. Да, набрал он во взвод кого ни попадя, один экипаж бронетранспортёра чего стоил. Да и остальные бойцы… с ними пока тоже неясно. Но ему-то что было делать? Собирал всяких, потому что командование требовало: быстрее, быстрее комплектуйте. Вот он и брал того, кто не при деле, а ещё молодёжь, которую в старые части брать опытные взводные не очень-то спешили. Но ладно бы так, дали бы ему хоть пару месяцев, чтобы понять, кого набрали. Так нет, едва собрали в кучу, так всё: садитесь на корабль, езжайте воюйте. А едва вылезли с корабля, так давайте сбивайте противника со скал. А как его сбивать? Даже осмотреться, обжиться не дали, кухню ещё не успели привезти. Давай решай задачи.
«И Таран ещё… Он же старшим офицером остаётся на участке. Где он вообще есть? Почему не с нами? Почему я выбираю место для миномёта? Будет сегодня атака или нет… Я же один всё решать не могу. Где командиры четвёртого взвода? Они сами по себе или мне приданы? Ничего не ясно. А хорунжий… прощается там с сотником. Все расцеловаться наконец не могут! Ох, — он вздыхает. — Быстрее бы Короткович уже уехал, что ли… ».
Он некоторое время ещё думает о всяком, а потом наконец бурчит недовольно:
— Саня… Короче, ищи корректировщика.
— Есть, — откликается зам, и когда Аким встаёт, не решается спросить у него, куда он собрался.
Саблин зовёт к себе радиста, идёт за скалу, к «складу», где навалено имущество первого взвода, и снова берёт щит. На этот раз с ним идёт Егоров. На спуске к дороге их вдруг окликают три казака, два из его взвода и один из четвёртого:
— Товарищ прапорщик. Это вы?
— Я. Слушаю вас, казаки, — Саблин останавливается.
— Разрешите спросить.
— Разрешаю.
— Бой сегодня будет, или можно спать ложиться? А то никто ничего толком сказать не может, сотник говорит, что вы с хорунжим решаете, а хорунжего не сыскать… Наш замкомвзвода на вас указывает. Миномётчики в землю закапываются по уши, две запасных позиции готовят, — тут добавляет ещё и казак из четвёртого взвода: — Наши отцы-атаманы так вообще не в курсе. Вот сидим двумя взводами и гадаем.
«Эх… Кто бы мне сказал!».
Но подчинённые не должны даже на запах почувствовать его неуверенность или какие-то сомнения. И он тут же произносит твёрдо:
— Будет.
— А наш взвод тоже воюет? — интересуется казак из четвёртого взвода.
— Всем быть в полной боевой готовности.
«Пусть ждут; а если ничего не решим, так ещё и порадуются».
Больше он ничего им не сообщает.
— Слушай, Михаил… — начинает Саблин, когда они покидают расположение сотни и идут в темноте по дороге. Облака всё плотнее затягивают небо. Луны уже не видно, она уплыла куда-то на север, за бухту. Саблин включил ПНВ. Всё вокруг стало бело-серым. Неестественно-красивым. Камни, скалы, почти чёрное пятно бухты. Казаки на дорогу не выходят. Там легко идти, но они идут почти по камням — лучше так, чем попасть в зону действия огня снайпера.
— Да, командир, — откликается тот.
— Ты же с коптерами дело имел?
— Так точно. РЭБ и коптеры — это моё, — говорит Егоров, — а радист — это вторая профессия.
— А расскажи-ка, почему сегодня коптер уронили? — интересуется Аким.
— Не могу знать, — отвечает Егоров. — Меня же там сегодня не было.
— Всё ты знаешь, — уверенно говорит Саблин. Понятное дело, электронщик не хочет подставлять своего коллегу. Но больше Аким его о коптере не спрашивает. — Но ты и с коптерами работал, и с рациями… Может, знаешь, как корректировать огонь?
— Товарищ прапорщик, я имею представление, как это делать, — докладывает радист.
— Все имеют представление, как это делать, а ты хоть раз работал с корректировщиком?
— Никак нет, товарищ прапорщик, — признаётся Егоров. — Не доводилось ещё.
«Не доводилось! Мне тоже…».
Они доходят до того места, где его в прошлый раз встретил часовой; он и на этот раз на месте.
— Стой, кто идёт?
— Соседи, — отзывается Аким. — Тридцать седьмой пластунский. Позовите сержанта Павлова.
Сержант выбрался к нему откуда-то из-за камней. Ночь, тишина, только прибой шуршит за дорогой. Забрала у их шлемов открыты. Они закуривают, но перед этим Аким улавливает исходящий от сержанта запах водки.
«Ну что тут скажешь? Молодцы гвардейцы».
Он бы и сам сейчас выпил бы.
— Слушай, сержант… у тебя же снайпера есть? — начал прапорщик.
— Есть снайперская группа, — отвечает гвардеец. — Снайпер у меня неплохой, и второй его номер — тоже парень толковый. А что ты затеваешь?
— Да, подойду сегодня в ночь, в дождь, к минному полю, хочу посмотреть, что будет; а ты, может, в тылу у меня посидишь, снайпер твой поддержит, постреляет по огонькам. Я посмотрю, можно ли хоть пару мин снять… — тут Аким делает паузу. — И мало ли как пойдёт: если зацепимся с ними всерьёз, ранеными моими займёшься, а то у меня начальство забрало «броню», а ты бы их вниз спускал… Я медика при тебе оставлю…
Сержант тут ничего ему не говорит… Молчит стоит. Оно и понятно. Зачем ему своими людьми рисковать, когда можно спокойно пойти к себе под камень, выпить водочки, лечь спать и спать до тех пор, пока кляксы на дороге очередной транспорт не сожгут и его по рации не вызовет начальство? Но на этот случай у Акима есть хороший аргумент:
— Напишем в рапорте о совместной операции, начальство очень любит содружество родов и всё вот это. Я тебя в рапорте упомяну, ты про меня черкнёшь своим. И ты, опять же, не бездействовал, а искал способы выполнения поставленной задачи, осуществлял взаимодействие… — прапорщик не видит лица гвардейца, но ему кажется, что это предложение его заинтересовало; и чтобы подавить остатки сомнений Павлова, Аким бросает последний козырь:
— Ну и магарыч с меня, естественно.
— Сало? — уточняет Павлов.
— Хочешь — сало, хочешь — паштет, — отвечает Саблин.
— Сало, — отвечает гвардеец. — Но ты мне объясни ещё раз, что от меня будет нужно.
И Аким ему ещё раз объяснил, что он ничем не рискует, просто его снайпер поддержит их огнём, а сам он со своими людьми займётся транспортировкой раненых, если такие будут. И сержант согласился. Радист сказал ему канал, договорились о позывных, и сержант хотел было уже уйти собираться, но Саблин окликнул его:
— Гвардия, а что у нас с дождём? Он вообще будет сегодня?
— Так уже неба не видно, — отвечал сержант. — Ветер западный, из океана, слышишь, прибой какой — конечно будет, тут дождь всегда бывает, просто сегодня задерживается что-то.
Он говорил уверенно, и Аким не стал сомневаться в его словах.
Пока они с радистом шли назад, мимо них прошла колонна их сотни, уходили БТРы и машины штаба по дороге, что шла вдоль берега бухты.
«Дождь так и не идёт… Лишь бы не накрыли казаков со скал».
Но отсутствие Коротковича как-то воодушевляло его, что ли. Казалось, что теперь-то за ним никто не следит. Только вот… Аким всё ещё не знал, что делать. Сходить на холм, к минному полю? Или… прийти и завалиться спать! Не знал… А как пришёл, так и узнал. Он ещё ничего и спросить не успел, а Саня, забирая у него щит, и сообщает довольно:
— Ну что, нашёл я тебе корректировщика, — и тем самым тоном, которым он говорит слова, после которых ждёт похвалы.
— Нашёл? — Саблину уже интересно. — В четвёртом взводе, что ли?
А Каштенков ещё добавляет интриги:
— Человек артиллерийское заканчивал. Знает это дело досконально, первые пять призывов в дивизионной артиллерии. Разведчик-корректировщик, — ещё и посмеивается зам.
— Ну, кто…? Говори ты уже! — Акиму сейчас не до игры в угадайку.
— Так хорунжий Таран, — сообщает Каштенков.
— О! — Аким удивляется.
— Он уже пообщался с артиллерией, сказал, что те готовы, мол, давайте целеуказания. Да и Журавель наш окопался уже, два склада устроил, все мины разделил, сейчас запасную позицию под «трубу» копает, — продолжает Саня. — Говорит, что тоже всё в общем-то у него готово.
«Вот тебе и пошёл спать».
И самым непонятным было то, что сам хорунжий вдруг вызывается быть корректировщиком, хотя он старший из оставшихся офицеров, ему руководить операцией нужно, а не артиллерию наводить.
— А где он сам? — спрашивает прапорщик.
— Так в штабе под скалой, — отвечает ему заместитель.
Пошли туда, а тут обещанный Павловым дождик заморосил наконец. Первые капли упали, и Саня обрадовался:
— Ну вот… Нам в помощь. Посильнее пошёл бы, что ли…
Они дошли до палатки, а там, кроме старшего радиста и Тарана, были ещё и урядник Чернов Алексей, самый младший взводный в их сотне, и урядник миномётчик Журавель. Увидав Акима, они оживились, а Таран и говорит:
— А где вы были, прапорщик? Все вас ждут…
«Все вас ждут… Все…».
И теперь ему стало как-то даже спокойнее: чего уж тут думать или сомневаться… «Все ждут».
— Я был у соседа, — отвечает прапорщик, — он выйдет с нами, поддержит огнём. У него снайпер есть, говорит, хороший.
— Ну тогда что… — говорит хорунжий и все собираются вокруг штабного планшета, — тогда всё ясно… Вы, урядник… — Таран обращается к Чернову, — вы со своим взводом выходите на исходные, вот тут, тут… подальше от скалы, и по моей команде имитируете атаку… — тут он делает ударение: — Имитируете! А как по вам откроют огонь, ложитесь за камни и завязываете стрелковый контакт…
— Так я буду внизу, а они на высоте, — замечает ему командир четвёртого взвода. — Много мы там настреляем…
— Мы проводим разведку боем, ваша задача — завести их, а моя — фиксировать их огневые позиции, вот и всё, — продолжает Таран. — Выявим их пулемёт… — тут он делает паузу, — может, накроем его артиллерией. Если повезёт. А пока вы, урядник, свяжете их боем, первый взвод на правом фланге выйдет из-под скал и поглядит, что там на подъёме с минами… — Хорунжий снова замолкает на секунду и добавляет: — Если огонь будет плотный… откатываемся на исходные… И спать.
— Всё понятно, — говорит за всех Саблин. — Только перво-наперво нужно камеры выключить… Они тут и тут… — он по памяти указывает точки на карте.
— Вы, товарищ прапорщик, на этот счёт не волнуйтесь, — успокаивает его Журавель. — Первую я визуализатором зафиксировал, она у меня уже на дальномере, накрою первой миной, и вторую я погашу сразу, как будет приказ.
— Ну вот, товарищи, вроде и всё, давайте уже будем выдвигаться, — подводит итог хорунжий. — И помните, главное сегодня — нужно обойтись без потерь.
Дождь так и не начался. Влага в воздухе ощущалась, её приносил с моря ветер. Деловая суета кругом. Казаки его взвода уже собрали большие ранцы, набитые боеприпасами, медпакетами, водой, запасными батареями. Аккумуляторы уходящих в бой заряжены до упора, но запасные берутся всегда, как и баллоны с хладогеном. Саблин смотрит, как его люди закидывают за плечи тяжеленные ранцы, набитые всяким нужным в бою и всяким смертоносным. Казаки говорят мало, по делу… Сейчас болтовня и даже шутки кажутся всем неуместными. Ну и что, что это разведка боем, стрелять-то в них будут по-настоящему. Так что все серьёзны.
ПНВ выдаёт вблизи слишком контрастную картинку, со слишком резкими перепадами света и темноты. Но он уже привык. Перед ним его люди… Гранатомётчики и снайперы перегружены, они идут последними. В голове пойдут минёры и штурмовики…
«Молодняка многовато…». Саблин проходит мимо своих людей, зам идёт рядом, он несёт щит. И когда доходят до санитаров, Каштенков вспоминает:
— Медики… Медкапсулу подготовили?
— Так точно, товарищ замкомвзвода, — откликается старший медик.
— А что, мы её с собой потащим? — интересуется второй. Понятное дело, такую «бандуру» обычно на БТРе возят, но «броню»-то забрали, вот люди и волнуются.
— Нет, тут оставим, но она должна быть готова, — наставляет их Каштенков. И добавляет, чтобы все слышали: — Хорунжий просил, чтобы обошлись сегодня без потерь.
Саблин, пройдя мимо собирающихся в бой людей, не находит к чему придраться. Всё нормально.
— Всё, казаки, выдвигаемся… Связь только через СПВ, в эфир без нужды не лезем, — говорит Саблин, — Первое отделение в голове… Дистанция двадцать метров… Идём. Вдоль дороги и налево к скалам…
Саня приносит ему его щит и разгрузку. Щит он привычно закидывает за спину, а вот разгрузка… Она наполовину пустая и кажется ему непривычно лёгкой. Мало в ней гранат. Впрочем, ему теперь в атаки не ходить…
— А Таран? — спрашивает Аким. — Он же собирался с нами идти.
— Там, сзади… — отвечает Каштенков. — Последние ЦУ Чернышову выдаёт. Догонит.
— Ладно… — говорит прапорщик и окликает радиста: — Алёхин, пошли, — и идёт ускоренным шагом вдоль растянувшейся цепи казаков. Он хочет догнать передовую группу, обойти с ними опасную местность. Там, на подходе к горной гряде, со скал могли работать снайперы. Но… Взвод ещё до тех мест не добрался, когда второй раз за эту ночь стал накрапывать дождик.
«Слава Богу».
А ещё до этого он вызвал сержанта Павлова, и тот сообщил, что уже вышел на соединение. А тут его и Таран нагнал.
В общем, всё шло по плану. А когда казаки и замыкающие движение гвардейцы зашли под относительно безопасный скальный навес, Аким остановил движение и сказал Тарану:
— Камеры нужно гасить, дальше мы уже под одну попадём.
До пологого заминированного подъёма было ещё полкилометра, хотелось бы подойти к нему поближе незамеченными, но камеры не позволили бы казакам это сделать. По сути, теперь они себя обозначали. Но по-другому было никак… Либо ты попадаешь под камеры и противник узнает о твоём приближении, либо ты выходишь в эфир и обнаруживаешь себя.
Таран согласился, вызвал штабного связиста урядника Звягина и приказал ему выявить камеры. Тот их обнаружил, но не сразу… Из-за усилившегося дождя контур электромагнитного сигнала расплывался. Но Звягин сообщил:
— Фиксирую. Обе.
И тогда хорунжий вызвал Журавеля, вышел в эфир, уже обнаруживая казаков.
— «Кактус», «кактус», я «акация», приём.
— «Акация», я «кактус». Жду приказа. Приём.
— Накрывай первую. Приём.
— Есть.
За дождём никто не услышал хлопка миномёта. А вот разрыв прилетевшей мины было и слышно, и даже видно.
— Первая камера погашена, — сообщил радист Звягин.
Перовой камере хватило одной мины. А вот на вторую пришлось потратить аж три. Но всё-таки и она потухла. И взвод стал продвигаться дальше. Было ясно, что противник уже готовит что-то. Но пока казаки и присоединившиеся к ним гвардейцы шли к подъёму, противник не сделал ни одного выстрела в их сторону. И пулемет с высоты не бил. Даже гранат со скал никто не кидал.
«Не дураки они всё-таки, не обозначают себя».
Это немного злило его. Но делать было нечего. Они добрались до минного поля. Казаки притихли под скалой, затаились, а Саблин вызвал к себе минёров Ковальчука и Сойкина. Ковальчук был вроде человек опытный, а Сойкин — молодой совсем, то был у него первый призыв.
«Набрал Сашка молодняка… Вот как таких на дело посылать? Самого его, что ли, отправить?».
Но делать было нечего, и он поясняет задачу:
— Вон, видите плато… Удобное, но гвардия говорит, что там мины. Вы, казаки, идите, только тишком, посмотрите, что там.
— Есть, — отзывается Ковальчук.
— И не мешкайте, давайте, пока дождь идёт, — наставляет минёров взводный. — Под щитами идите…
С ними он послал ещё лучших своих штурмовиков, самых опытных казаков Метелина и Кожина. Для прикрытия. Сам Саблин со своим радистом — недалеко от тех, кто уходит на склон, он притаился за камнями и провожает их камерами. Саня, как и положено по боевому расписанию, дальше. Там, под скалами, где-то и хорунжий.
— Снайпера́, — командует Аким, — на позиции. Пулемётчики, вы тоже присмотрите себе место, цель — позиции противника, та высота, что слева. Огонь без приказа, цель произвольная.
И снайперская пара из взвода и снайпера-гвардейцы пошли искать себе удобные места. В общем, все готовились.
Ну а минёры меж тем и пошли. Согнувшись и прикрываясь щитами, выдвинулись к склону, а Аким вроде и рад тому, что противник на своей высоте «молчит», ни разу даже не выстрелил по его людям, но, с другой стороны, для чего тогда вся эта ночная суета? Вообще-то он привёл сюда взвод, чтобы выявить огневые позиции противника, прикинуть углы и плотность возможного огня… А тут — ничего. Тишина. Возможно, что это из-за дождя. Снайперу в такой погоде и не прицелиться как следует. У пулемёта и камеры, и ПНВ, конечно, мощнее, но пулемёт они «светить» раньше времени, видно, не хотят. А дождь тем временем усиливается. Со склона ему по ногам уже бегут ручейки, омывают его тяжёлые ботинки и убегают дальше, вниз, вниз… А прапорщик не отводит камер от своих минёров, что копошатся у камней, у подножия склона. И ждёт, ждёт, хоть чего-нибудь…
Но противник огня не открывает:
«Они нас не видят! — эта уверенность крепнет в нём. — Ну не могут же они позволить нам снимать мины».
И вскоре Ковальчук и сообщает ему:
— Товарищ прапорщик, мины есть, плотность высокая, класс мин — противопехотные. Что за мины… — тут минёр думает пару секунд. — Я такой системы не знаю. Думаю, что неизвлекаемые…
«Неизвлекаемые?».
Это был вполне себе вероятный вариант: о ком тут кляксам волноваться? Это не их земли, уйдут, а мины бросят… Но неизвлекаемые мины… Это же поставил — забыл. А значит, по идее, должна срабатывать на самый лёгкий контакт.
А минёр и спрашивает его:
— Командир, что делать?
Акиму тут в голову приходит одна задумка. Не задумка, а настоящая дерзость… И пока она формируется в законченную мысль, он говорит своим людям:
— Оттянитесь оттуда чуток, — а у самого в голове всё чётче и чётче вырисовывается план. Да такой, что ему не в силах обдумывать эту сумасшедшую затею в одиночку. И он оборачивается назад.
— Товарищ хорунжий, — он знает: всё то, что говорил Ковальчук, СПВ разнесла по всем приёмникам его людей, все слышали их разговор, слышал его и Таран. И тот откликается:
— Иду.
Не проходит и минуты, как хорунжий, перебираясь через валуны и обходя завалившихся на грунт казаков, подбирается к прапорщику.
— Ну, что у вас?
И тогда Саблин открывает забрало, он почему-то не хотел сейчас, чтобы весь взвод его слышал.
— Мин у Журавеля осталось тридцать шесть штук.
Таран тоже открывает забрало, и они говорят без микрофонов.
— Аким, ты чего задумал?
Голос хорунжего почти строг; кажется, он уже по первой фразе Саблина начал догадываться, куда тот клонит. Брызги от частых капель попадают на лица тихо говорящих людей, но они не придают этому никакого значения:
— Мины на контакт и вибрацию, — продолжает Аким; и раз уж у них пошёл такой прямой разговор, он обращается к Тарану не как к командиру, а как к товарищу: — Пройти можно, если ты будешь впрямую корректировать. Так, по камням да по воронкам, по дождю добежать можно.
— По дождю, конечно, можно… но там двести метров? — сомневается хорунжий.
— До первого их ИОТа от начала склона — сто восемьдесят, — говорит ему Саблин. — Можно добежать…
— А люди? Тут нужны хорошие штурма, а у тебя молодняк один.
— Есть неплохие…. Найду, — Саблин снова уверен. Он секунду молчит. — Лишь бы дождь не кончился раньше времени.
— На дорогу все мины уйдут; там, в траншее, нам штурмов и поддержать будет нечем, — всё ещё сомневается Таран.
И тогда Аким говорит ему просто:
— Главное — дойти, за траншею только бы зацепиться, — и опять в его голосе хорунжий, слышит ледяное спокойствие. — А уж там я как-нибудь. Ну а нет, так отойдём. Мины потратим, ну так что — война… В общем, давай, хорунжий, вызывай Журавеля…
Таран молча переключается на рацию:
— «Кактус», «кактус», как слышишь? Приём.
— «Акация», «кактус» на связи.
— «Кактус», один пристрелочный, огонь по команде… — он начинает диктовать координаты начала склона. А Саблин уже вызывает своего зама:
— Саня, подойди сюда.
Каштенков появляется через четверть минуты.
— Чего?
— Ты пока на взводе за меня…
— Не понял, — отвечает ему зам.
— Чего не понял? За меня остаёшься, — с заметным раздражением продолжает Аким. — Гранаты мне давай: «двойки» штук пять и «единиц» десяток.
— Да куда ты? — Саня, кажется, удивлён, а может, и напуган. Орёт дурак в СПВ; ясное дело, весь взвод его слышит, да и гвардейцы, поди, тоже.
— Пойду пройдусь, — стараясь говорить как можно спокойнее, отвечает Аким. — Погляжу, как там… Ты гранаты давай.
— Есть давать гранаты… — отвечает зам. Уже вроде и не удивлённо. И начинает собирать гранаты у ближайших к ним казаков, складывать их в свою разгрузку.
А Саблин выглядывает из-за камня и смотрит на минированный склон. На притаившихся у камней двух штурмовиков и двух минёров. А тут вдруг…
Пумм…
Мина прилетела беззвучно, даже не свистнула в дожде, и легла на удивление точно. Как раз в начале подъёма, метрах в тридцати от завалившихся за камень минёров.
«А хорошо положили. Если так и дальше смогут…».
Как работают хорунжий и миномётчик — ему нравится.
— Саня, ну где ты там…?
— Иду, — откликается Каштенков. Он подходит и протягивает Акиму полную разгрузку гранат. Она тяжеленная, прапорщик берёт её, и моторы в «предплечье» и «локте» начинают зло попискивать из-за серьёзной нагрузки.
— Всё, пошёл я, — говорит Саблин, привычным движением вешая на левое плечо щит. — Слушай меня, Саня, я перейду на рацию. На второй канал.
Каштенков ничего не успел ему ответить, так как по небу расползлась целая цепь белых трещин, а потом оно побелело целиком… но всего на мгновение, а после раздался такой гром, как будто небеса обвалились на острые скалы. Саблин сам едва не вздрогнул от всего произошедшего, поднял камеры к чёрному небу, откуда на землю обрушился просто водопад, и зная, что его сейчас все слышат, произносит:
— Вот… Опять же и Господь за нас!
Санкт-Петербург. 07.05.2026
| Title Info | |
| Genres | sci-fi sf-action postapocalyptic |
| Author | Борис Конофальский |
| Title | Глубокий рейд книга 4 КЛЯКСЫ |
| Keywords | выживание, постапокалипсис, сильный герой, фантастика |
| Date | 2026-05-31 05:48 |
| Language | ru |
| Document Info | |
| Author | Цокольный этаж |
| Program used | calibre 9.8.0, FictionBook Editor Release 2.7.9, PureFB2 4.12 |
| Date | 2026-06-01 15:30 |
| Source URL | https://author.today/work/584497 |
| ID | a2b485b3-ab95-400f-811c-1f9cf35a8c32 |
| Version | 1.0 |
| Custom Info | |
| donated | false |
| status | fulltext |
| convert-images | true |