Егерь. Звери и люди. Книга 11

Костегрыз лежал в норе под мёртвым белым деревом.

Я остановился на краю поляны и положил руку на загривок волка. Через связь пришёл чёткий мыслеобраз — уже без прежней щенячьей путаницы. В холодной земле пряталось тёплое тело — от него тянуло старой кровью и опасностью.

За месяц волк изменился. Ещё не взрослый — лапы хоть и крупные, а вот тело не до конца догнало. Он всё так же нескладно двигался, как подросток, но всё равно уже не щенок. Серая шерсть потемнела и загустела, жёсткий плотный ворс лёг по хребту вместо щенячьего пуха. Кровавое пятно исчезло. Морда вытянулась. Зубы окрепли. Охотничья сосредоточенность заменила суету — Живой больше не тыкался носом во всё подряд, не путался под ногами и не скулил от каждого шороха. Шёл рядом молча, как напарник.

Десятый уровень — я был уверен в этом, потому что он сам дал мне это понять.

Спектр ворочался где-то за серебряной стеной внутри — я заглядывал в ядро. Смотрел на эту стену и чувствовал далёкое тепло, но пробиться не мог. Элитный Убийца чащи рискнул, побывав в нашем мире, и теперь восстанавливался.

За эти полтора года я привык к интерфейсу: уровни зверей, подсказки навыков, цифры опыта. Теперь вместо всего этого- чутьё и собственный опыт. Остались лишь ощущения через связь, что зверь изменился, стал сильнее и перешёл невидимую черту.

Честно? Это раздражало. Пятьдесят лет жил без системы, и всего полтора — с ней, а отвыкать оказалось сложнее, чем привыкать! Как ходить без палки, к которой привык, хотя ноги здоровые.

Лес за границей ареала заметно изменился. Белые костяные стволы покрылись бурой корой на треть, и кое-где из-под неё проклёвывались первые почки. Ржавый мох почти везде сменился грязно-зелёным, опавшие нити лежали на земле сухой трухой, похожей на старую паутину. Зона медленно отходила от заразы. Как подранок после зимы — не ожил ещё, но уже не умирал.

Твари никуда не делись. Просто отступили дальше от ареала, потому что скопление стихийной силы вокруг Древа Жизни давило на них, как и татуировки Звероловов, которых в деревне было достаточно. Но здесь, в двух часах пути от границы, зона по-прежнему принадлежала им.

Поляна перед нами выглядела как разделочный стол мясника. Вокруг мёртвого белого дерева валялись пустые оленьи и лисьи шкуры. Скелеты, обглоданные дочиста, белели среди грязно-зелёного мха. Кости были раздроблены — кто-то выедал костный мозг.

Под корнями дерева зияла нора, обложенная костями. Тварь использовала останки добычи для укрепления стен.

Я выбрал правильное место: поляна открытая, нора одна, отходов у твари два — и оба у меня на виду. Если костегрыз вцепится как надо, Старик мгновенно выйдет. Риск был просчитан. Не до конца, но достаточно.

Присел на корточки и посмотрел на волчонка. Он дрожал от нетерпения, но держался — ждал. Месяц назад сорвался бы без команды.

— Твой бой, — тихо сказал я Живому и убрал руку с загривка.

Тварь была размером с крупного волка — без шерсти, с серой морщинистой кожей, больше похожая на барсука-переростка, которого ободрали и забыли выбросить.

Удлинённая морда заканчивалась жёлтыми зубами, заточенными под кость. Злые глаза блестели в полутьме. Приземистое тело сидело на коротких мощных лапах с толстыми когтями, созданными для рытья.

Запах старой крови ударил даже с расстояния.

Костегрыз защищал территорию. Бросился на Живого без рычания. Совершил короткий злобный рывок. Живой увернулся, отскочил вбок, и два зверя закружились на поляне среди разбросанных костей.

Я стоял в пяти шагах с ножом на поясе. Карц и Старик сидели в ядре, готовые выйти по первому слову. Это был бой Живого, его добыча и его рубеж.

Волк атаковал — укусил и тут же отскочил. Быстрый. Злой, как чёрт.

Костегрыз двигался медленнее, но весил тяжелее и дрался ещё злее. Челюсти, которые дробили кости оленей, могли перекусить лапу волка за один укус.

Живой кружил, примерялся и искал момент. Мои тренировки работали — не лезь в лоб, не подставляй бок. Жди, пока враг ошибётся. Но его инстинкты и сами работали как нужно.

Костегрыз ошибся — бросился слишком широко, промахнулся мордой и раскрыл бок. Живой ударил в плечо, сбивая разворот, а уже на следующем движении ушёл ниже, под челюсть. Зубы сомкнулись там, где шкура тоньше. Волк повис всем весом, упёрся лапами в землю и начал тянуть вниз.

Тварь взревела и крутанулась. Короткая задняя лапа мелькнула, когти прошли по боку Живого — неглубоко, но яркая кровь выступила сразу.

Я стиснул зубы. Пальцы сжались на рукояти ножа. Сквозь меня прошла жгучая боль, но я подавил желание бросить всё и помочь зверю. Хоть оно и прошило меня от позвоночника до кулаков.

Живой тоже стиснул зубы — буквально. Хватка не ослабла. Волк рычал сквозь сжатые челюсти и тянул вниз всем весом молодого тела. Костегрыз упирался, бил лапами, но тщетно. Кровь волчонка капала на белые кости вокруг норы.

Через минуту костегрыз осел на передние лапы. Задние подогнулись. Живой перехватил хватку ближе к горлу и сжал.

Я подошёл, присел рядом и достал нож. Вскрыл грудную клетку костегрыза двумя точными движениями — рёбра у твари оказались толстыми, но хрупкими. Добрался до тёмного сердца, которое всё ещё подрагивало в последних судорогах. Вырезал и положил перед Живым на траву.

— Давай. Без возни, — я кивнул, положил руку на голову и закрыл глаза.

Живой жадно сожрал сердце в три глотка — даже не жвал. Давился горячей кровью, которая потекла по морде и закапала на мох. Проглотил, облизнулся и замер.

Я чувствовал ядро — маленький тёплый шар где-то в глубине зверя, который начал расширяться и вбирать в себя энергию. Никаких цифр — просто ощущение, что зверь переступает невидимую черту.

Провести эволюцию было очень легко. Связь на таком этапе развития позволяла даже не напрягаться, но гарантировано перевести волчонка на Fранг.

Красавчик выбрался из-за пазухи, посмотрел на Живого, фыркнул и залез обратно. Горностаю эволюции были неинтересны.

Живой открыл глаза. Кхм, они стали янтарные. Интересно.

Волк встал, встряхнулся и поднял голову к небу, открыв пасть.

Звук не походил ни на вой, ни на рык. Это было что-то, совсем не похожее на волка. Нечто утробное, идущее прямо из самого нутра зверя.

Воздух вокруг нас чуть вздрогнул. Мелкие звери в подлеске бросились врассыпную. Красавчик пискнул.

Рёв длился три секунды. Потом Живой закрыл пасть и уверенно посмотрел на меня. Будто сам не понимал, что только что сделал.

— Молчит, зараза… Навык у тебя новый, приятель. Понять бы, что делает этот рёв.

Без системы я не знал механики и не мог прочитать характеристики. Более того — не мог их прокачать. Моя стая замерла в развитии характеристик. Всё, что оставалось — это эволюция. Чувствовал только одно — рёв Живого был на что-то направлен.

— Ну что ж… — тихо сказал я и погладил волка по новой густой шерсти. — Надеюсь, вскоре всё станет понятнее.

Живой тряхнул головой и развернулся в сторону дома.

Мы вернулись к ареалу через два часа. У границы зелёной травы стояла суета.

Как раз вовремя. Сегодня переселялась последняя группа Жнецов.

Григор стоял на краю поляны и смотрел в сторону леса, откуда привёл людей. За его спиной десять мужчин и женщин с мешками, инструментами, двое с детьми на руках.

Всего два слова. Теперь в том убежище остались лишь остывшие очаги и тишина. Григор смотрел в сторону леса ещё несколько секунд — будто прощался с тем, что осталось за деревьями. Потом повернулся к поляне и пошёл помогать с разгрузкой.

Живой тут же принялся обнюхивать новоприбывших — каждого по очереди. Дети смотрели на волка круглыми глазами, матери прижимали их к себе. Волк не обращал внимания — знакомился. «Чувство сокрытого» ничего не показало.

Когда мы ставили первые срубы, поляна выглядела как временный лагерь. Теперь появились тропинки, утоптанные десятками ног за тридцать дней. Кто-то из Жнецов вкопал колышки и натянул верёвки для сушки белья. У второго сруба стояла лавка из расколотого бревна — просто бревно на двух чурбаках, но на нём сидел старик-Жнец и чинил сапог. Рядом лежала трубка, и дымок вился в тёплом воздухе — старику было плевать на стройку вокруг. Человек обживал место.

Пятый сруб рос у южной границы ареала. Дамир командовал стройкой, каменный бобр обтёсывал брёвна. Четвёртый уже стоял под крышей — внутри кто-то повесил занавеску из мешковины. Некрасивую и криво сшитую. Она делила пространство на две комнаты.

Крот докопал второй колодец на северной стороне. Воды хватало на тридцать человек с запасом. Несколько недель назад ткацкий паук сплёл рыболовную сеть. Дамир повесил её на ручье за границей ареала — утром в ней билась рыба, и Ирма перестала ворчать про мясо. Бобр, когда не грыз брёвна для стройки, построил запруду ниже по течению. Маленький пруд уже зарастал осокой.

Зелёная рожь на грядках Ирмы поднялась по колено — жирная и жадная до чернозёма под Древом. Арктическая мята вымахала в полный рост и воняла на всю поляну. Бабка не унималась — выкопала второй огород. Морковь, репа, ещё какая-то дрянь, которую я даже не опознал. Разрешения у меня она не спрашивала. Копала и сажала. Горе тому, кто наступит.

Мальчишки Жнецов — трое сопляков лет шести — гоняли палкой каменного ворчуна, который выполз из пруда погреться. Да, его я тоже эволюционировал. Камешек теперь умел ползать. Мальчишки визжали и тыкали в него палкой. Ворчун сидел и фильтровал воду. Мальчишки показывали языки. Ворчун фильтровал воду. Кто-то заорал рядом. Ворчун фильтровал воду. Бесполезно — этой твари было наплевать на всё, кроме воды.

Мирана стояла у Древа и объясняла двум Жнецам, где порода идёт легче. Месяц назад она разговаривала только со Стёпкой и со мной. Теперь к ней ходили с вопросами, и она отвечала — коротко, без улыбок, но отвечала. Грань позволяла детям трогать себя за хвост. Месяц назад рычала на любого ближе трёх шагов.

Афина лежала в тени Древа и не шевелилась. Бок округлился так, что даже я заметил разницу с прошлой неделей. Тигрица забила на охоту окончательно — жрала, спала, снова жрала. Ирма щупала ей бока каждое утро и бубнила «со дня на день», но я подозревал, что бабка сама не знала точно когда.

На стене первого сруба висели связки вяленой рыбы и пучки трав. Запасы на зиму. О зиме никто не заговаривал вслух, но все к ней готовились. У кухни выросла крытая поленница — Стёпка сложил, бревно к бревну. Рядом верстак, который Дамир сколотил из обрезков, а на нём — рубанок, стамеска, свёрла.

Теперь нас больше тридцати человек. И кормить всех надо каждый день. Рожь ещё хрен знает когда дозреет. Рыба спасает, но зимой на одной рыбе подохнем. Нужна солонина. Нужны шкуры, а то в срубах уже сейчас по утрам зубы стучат. Сколько до холодов? Месяца два. Может, один — я не знал как обстоят дела с погодой именно в этом месте, особенно после закрытия Раскола.

Ладно, мясо. Майра говорила про оленей на южной тропе, как раз скоро с дозора вернётся и расскажет.

Если Дамира отправить туда с волком, дать своих зверей в придачу, то за неделю можно набить запас. Засолить в бочках.

Скоро должен был приплыть Хорст. Барут прислал весточку, что дела у него идут хорошо, обещал порадовать.

Раннер даже не взглянул на меня. Сидел на валуне и строгал палку ножом. Карту он дорисовал на прошлой неделе — бумажный лист висел на стене третьего сруба, весь в пометках. Делать гладиатору было нечего, и он строгал. Инферно лежал рядом и тихо ворчал на одной ноте. Раннер строгал, а Инферно грустил. Каждый день — одно и то же. Но духом оба не падали.

Ника сидела у костра с двумя женщинами из второй группы. Учила перевязывать раны узлы и повязки по методу Ирмы. Женщины кивали. Шовчик лежал у ног, и одна из женщин протянула руку и погладила. Пёс не дёрнулся. Раньше не подпускал никого кроме Ники. Теперь — терпел. Может, привыкал.

Актриса частенько поглядывала на запад, вспоминая Режиссёра. От неё тянуло тоской и упрямством, поэтому я старался не лезть к ней. Она ходила на охоту, выполняла все свои функции. Нет, мы поговорили несколько раз, но она чётко дала понять — не лезь. Всё бесполезно — рысь ждала брата, и никакие слова тут не помогут.

Майра вернулась с утреннего дозора. Сокол спикировал с неба и сел на жердь у третьего сруба. Она подошла ко мне и улыбнулась.

— Привет, Макс! Периметр чист, крупных тварей ближе пяти километров нет, на юге обнаружены свежие оленьи следы. Чудо, что он вообще тут водится.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно для доклада про оленей.

— Спасибо, Майра, — ровно сказал я и пошёл дальше.

Стёпа тащил бревно к пятому срубу вместе с кряжистым Жнецом. Оба ругались на вьючного лося, который опять встал посреди тропы и не двигался. Сложилось впечатление, что у зверюги такой фетиш. Раз в неделю он стабильно вот так капризничал. Ни пинки, ни уговоры, ни мат не помогали — лось стоял и жевал траву с лицом существа, которому все вокруг глубоко безразличны.

Мирана подошла, положила руку ему на морду и что-то шепнула. Лось вздохнул, как будто ему объяснили на его языке что-то обидное, и сдвинулся. Стёпа взглянул на девушку и улыбнулся. На лице копейщика была написана благодарная улыбка, но я-то видел, что дело в другом.

Просто балбес Стёпка ещё сам ничего не понял. А вот Мирана отвернулась.

Вечером Лана нашла меня у костра. Пантера пришла с патруля с мотком верёвки на плече и села рядом, прижавшись бедром. Как-то мы к этому привыкли, хоть и было странновато. Мы могли сидеть рядом и молчать, и это было нормально. Впервые не неслись куда-то галопом. Хорошая привычка.

— На южной тропе новый след появился, — сказала Лана. — Четыре пальца, отпечаток глубокий, шаг может метра полтора.

Когда ареал расширится ещё на километр придётся что-то решать. Из-за изменений Древа Жизни, твари потеснились, а какие-то может и тянулись ближе. Неосознанно.

Мы просидели здесь целый месяц. Я занимался строительством, обучение жнецов и стаи. Волк быстро рос, пузо Афины тоже — судя по всему, у стихийных зверей беременность проходила быстрее. Обычные сто дней превратились в тридцать.

А генералы Сухих улетели, и мы до сих пор не получили ни одной весточки, хоть и собирали слухи со всех королевств. Насколько могли. Мы искали любые проявления чего-то сверхъестественного, но это было сложно.

Теперь, когда закрытие Раскола стало сенсацией, политики заворошились, и нам стало ещё сложнее действовать. Так что эти четверо ублюдков сидят в людях, и каждый из них сеет семена. Чёрт, да они это делали, даже когда улетали из Раскола.

Альфа Огня объяснял — споры цепляются к слабым, к тем кто боится. Они гиперболизируют страхи. Люди могут и сами ничего не знать. Ещё через месяц из семени пробуждается какая-то тварь, какая — никто не знает. Любая.

А ещё через год генерал уже сам сеет. И пошло-поехало.

Я отправил всего пятерых разведчиков собирать слухи. Пятерых, мать его, на целый континент. Они старались, но куда там. Сухие затаились.

Нужно больше людей. Сильно больше. Камнеречье, столица, Драконий Камень, куча деревень в округе. Прилива больше нет, торговых караванов всё больше. Кто знает, в какой глуши сейчас сидит генерал. Везде нужны свои глаза и уши. А у меня столько нет. Выходить на Алариха? Мы думали об этом, но идти нужно было с чем-то. Ещё лучше — поговорить с Драконоборцем. Когда сам не знаешь, что конкретно делать, тяжело быть убедительным.

Живой лежал у моих ног. Вроде спокойный, однако нос не переставал работать. После эволюции зверь будто заново учился смотреть на мир.

Лана замолчала, но напряглась, потому что Живой вдруг резко поднял голову.

Он посмотрел в сторону дальнего края деревни, где за последним срубом стоял приземистый сарай. Лёг обратно.

Через минуту он повторил движение. Всё смотрел на сарай — его загривок медленно поднимался. Шерсть вставала дыбом.

— Чёрт знает. Сегодня парень чуть подрос. Новые ощущения. Привыкает, наверное.

Я соврал — не привыкал он. Живой чуял что-то конкретное. Там, у сарая.

Пошёл к сараю. Живой рванул следом, как будто весь вечер ждал, когда я наконец догадаюсь. Что за бред? Сарай же всегда был пуст, но если мой волк Жизни реагирует, нужно проверить.

Я прошёл мимо людей, которые расходились по домам. Никто не обернулся — мало ли куда вожак идёт вечером.

Живой уже откровенно рычал. Шерсть стояла дыбом от загривка до хвоста, губы задрались, клыки выступили наружу.

Я подошёл к двери и положил руку на засов. Оглянулся — дети смеялись у колодца, Ирма гремела котлом. Никто сюда не смотрит.

В глубине блестели человеческие глаза. Кто-то сидел у дальней стены на соломе — тихо звякнули цепи.

Вытащил его за шиворот прямо на поляну. Весил он как мешок с костями. Бросил на траву и отступил на шаг.

Человек щурился и моргал. Грязная борода отросла до груди. Одежда висела лохмотьями. Запястья были стёрты цепями до розовой кожи. Лицо осунулось, постарело лет на десять.

Сначала я тупо удивился. Потом до меня дошло — этот ублюдок только что попал в деревню, с последними переселенцами. И Григор утаил это от меня⁈

Бывший друид поднял на меня выцветшие глаза. Как у рыбы на прилавке.

— Что ты смотришь? Посмотри на себя, ты жалок, ублюдок.

Я сплюнул на землю. Мне было глубоко плевать на него.

Швырнул его обратно, захлопнул дверь сарая, задвинул засов и пошёл искать Григора. Живой трусил рядом и всё ещё тихо рычал.

— Да уж понятно теперь, на кого ты рычал, дружище. И как только почуял, — я потрепал его по загривку.

Григор стоял у пятого сруба и разговаривал с двумя Жнецами. Но едва увидел моё лицо как тут же кивнул собеседникам. Они тоже его увидели — по выражению догадались, что всё непросто.

Мы отошли к куче брёвен. Я остановился и повернулся к Григору.

Григор спокойно стоял и смотрел на меня сверху вниз. Больше двух метров ростом — как ему ещё смотреть.

— Это и моя деревня, Макс. Его привели сегодня. Я посадил на цепь, в чём проблема?

— Ты говорил не так, — сказал я. — Говорил, что он заплатит.

— Макс… Я собирался сказать тебе завтра. Я не могу…

— Макс. Я знаю этого человека. Того, кем он был до Сайрака. Мальчишку из нашей деревни. Он заслуживает шанса.

— Ага, — я хмыкнул, но потом помолчал несколько секунд.

Чёрт… Ну вот и как объяснить, что я не доверяю Морану? И никогда не буду доверять.

— Послушай, я понимаю, что он уже не друид. Но вспомни, что он делал. Им ведь не управляли, он на всё шёл сам.

— Он просто потерянная душа. Ты видел его? От человека ничего не осталось. Это другой Моран!

— Ну да, тот, которого ты знал в детстве, да? Тебе сколько лет, Григор? Люди не меняются. Дай ему шанс — он использует его против тебя.

Раньше мы всегда спорили по мелочи — кого куда расселить, сколько дозорных ставить на ночь. Ерунда была, рабочие вопросы. Рыба, мясо, патрули… А тут оба понимали — это совсем другой разговор. Он верил, что Моран может стать нормальным. А я почему-то был уверен в обратном. Переживал за детей, которые бегали по деревне. Да даже за будущих тигрят Афины.

— Пойдём, — сказал Григор тихо. — Докажу тебе.

Я вскинул брови, выдохнул и покачал головой. Вот ведь упрямый…

Григор открыл дверь и подошёл к Морану. Тот поднял голову.

В этот момент Живой подошёл ближе и зарычал на Григора.

— Эй, тише, — жестко скомандовал я, и волчонок послушно замолчал.

В этот момент из-за спины раздались шаги — к сараю подошла Ирма. Она остановилась, цыкнули и покачала головой.

— Этот ублюдок всё ещё жив, — сказала старуха ровным голосом.

Бабка постояла секунду, потом развернулась и ушла к лазарету.

Я зашёл в сарай и присел перед Мораном на корточки.

— Некуда мне идти. Все мертвы. Всё, чему я служил — мертво. Григор сказал, что здесь можно остаться, — голос звучал хрипло — похоже, за столько времени почти не разговаривал.

И что с ним делать? Убить? Так Григор не простит, а мне нужен Григор. Вечно держать в сарае бессмысленно, он жрёт припасы. Выпустить и дать работу? Я бы скорее костегрыза выпустил в курятник.

Так, спокойно. Утро вечера мудренее, дров бы не наломать.

— Мы решим всё завтра, — холодно сказал я великану. Тот кивнул.

Вечером деревня всё ещё жила полной жизнью. Последнюю группу расселяли по срубам, делили место, тащили мешки, спорили кто где ляжет. Обычная суета — мы учились жить вместе.

Стёпа резал мясо у кухни. Мирана стояла рядом и подавала воду. Смотрела, как копейщик кромсает оленину, и морщилась.

— Криво. Волокна наискось идут. Потом жевать невозможно будет.

У костра сидели Раннер с Никой. Гладиатор что-то спокойно говорил ей — правильные слова в правильном порядке. Всё было как надо — и жесты на месте, и голос ровный. Те, кто ничего не знал, никогда бы не поняли, в чём дело. Почему Ника стиснула зубы и молчит.

Инферно лежал рядом и грустно ворчал. Лев нёс то, что хозяин чувствовать не мог.

Ситуация была хреновая. Раннер делал всё правильно. И именно от этого Нике было хуже всего.

Лана ждала меня в шалаше. Легла на бок, подперев голову рукой. Я завалился рядом и рассказал ей про Морана.

— Макс, он верит, что Моран изменился. Что можно вернуть его.

— При чём здесь я? Сам реши, насколько ты доверяешь Григору. Я вот доверяю. Послушай, он просто видит своего бывшего друга, и ему жалко. Друид, который стоял рядом с Сайраком — это другой человек. Один давно сдох, а второй сидит в сарае. Ты же сам знаешь, какой на самом деле добряк Григор. Чему удивляешься?

Она замолчала и положила руку мне на грудь. Больше ничего не сказала.

Я наблюдал за ним и размышлял в темноте. О том, как вычислить генералов Сухих среди обычных людей. И как нам найти след, который не оставляет следов? Даже если мы обнаружим странности в каком-то городе, как конкретно найти одного человека? В том же Драконьем Камне?

Потом мысли перетекли на деревню. Её нужно укреплять — выкопать рвы, тренировать дозорных. Хорошо, хоть Звероловы есть. И к зиме готовиться нужно, а каждый ушедший в лес отряд — ослабление деревни.

Мысли крутились, и в конце концов, усталость оказалась сильнее.

Проснулся от громкого рычания. Звук шёл откуда-то снаружи — рычал волк Тени Дамира. Это было серьёзное предупреждение взрослого зверя.

Живой уже стоял у входа. Шерсть на загривке уже в который раз за день встала дыбом, превращая его силуэт в колючий шар. Нос раздувался, втягивая запахи ночи.

Из-за стены сарая доносился неприятный скрежет. Мерзкий, режущий слух звук.

Я услышал что-то, чего там быть не могло. Звук ломающейся кости.

Друзья! Если вы здесь, большой вам искренний поклон. Впереди огромная череда моральных выборов и событий. От политики до выбора, который может навсегда изменить каждого! ПОДНЯТЬ ЩИТЫ (ЛАЙКИ) ЗА КРАСАВЧИКА и будущее пополнение Афины! Кто же не любит маленьких тигрят, способных удивить? Ура! Едем дальше! Ваши лайки, награды и комментарии очень вдохновляют и продвигают книгу на сайте! Спасибо за это! Следующая прода в понедельник

Глава 2

Я уже держал в руке нож, обёрнутый белым пламенем Карца.

Рыжий свет плясал шага на три вперёд, дальше начиналась кромешная чернота. Где-то впереди всё ещё надрывался волк Дамира.

Если волк так орёт, беда уже внутри периметра.

Мать твою, что случилось? Кто-то убил Морана? Григор? Он вырвался и убежал? Нет, звук походил на что-то, от чего у простых людей сердце уходит в пятки.

Живой мчался к сараю вместе со мной. Я видел только мелькание его хвоста в пламени ножа.

Волк Тени прижался к земле, шерсть стояла дыбом до самых ушей. Из глотки шёл почти человеческий вой ужаса, как в каком-то кошмаре.

А за стеной что-то всё скрежетало, хрустело и…

Я прислушался. Странный звук, вовсе не человеческий. Слишком низкий. Как будто кто-то жевал сырые кости, запивая кровью.

— К срубам! — заорал я Лане, которая выскочила следом. — Прикрой детей!

— Поняла! — крикнула она в ответ и исчезла в темноте.

Из-за угла выскочил Дамир. Парень был в одних штанах, но уже с коротким мечом.

Я обошёл сарай и поднёс нож к треснувшей стене.

Трещина шла от земли до самого верха. Из щели сочился тёмный дым. Пахло какой-то гнилью. Чем-то мёртвым, что слишком долго лежало под дождём.

То есть тело его было. Те же лохмотья чёрной одежды и спутанная борода.

Голова резко дёргалась — влево, вправо, влево, вправо, снова влево, словно её кто-то дёргал.

Руки висели под неестественными углами, локти выгнулись не в ту сторону. Ноги хрустели суставами и мелко-мелко переступали.

Глаза погасли. Совсем. Вместо зрачков на меня уставились мутные белые шарики. Как у мёртвой рыбы.

Рот был раскрыт — из горла шёл тот самый булькающий вой. Так не воет зверь и не кричит птица — это было что-то среднее между хрипом утопленника и противным скрежетом стали.

Не знаю почему, возможно из прошлой жизни, но в голове всплыло одно слово.

Вурдалак. Так я про себя и окрестил эту дрянь.

В Моране был Сухой. Друид боялся остаться без Тадиуса. Видимо, Сухой внутри него питался именно этим страхом — превратил его в живой труп.

Тварь вырвалась наружу быстрее, чем я ожидал.

Вурдалак споткнулся в обломках, но тут же выпрямился и метнулся вбок. К людям.

Зверь бросился наперерез и вцепился твари в ногу. Острые клыки прошли сквозь серую кожу. Вурдалак пронзительно завизжал — звук впился в уши и остался там, как гвоздь по стеклу.

Тварь ударила волка рукой. Удар получился сильнее, чем должен быть у такого тела. Зверя отбросило метра на три — он перекатился по траве, взвизгнул и врезался в стену сарая.

Дамир выхватил меч и рубанул по плечу. Лезвие вошло в плоть и застряло — мясо стало вязким. Парень дёрнул и выдрал клинок — на лезвии остались клочья тёмной кожи. Вурдалак просто проигнорировал удар — ему было плевать на железо. Но волк уже вцепился в другую ногу, и тварь споткнулась.

Сразу рубанул по шее — туда, где должна была проходить сонная артерия. Мясо зашипело, как сало на сковородке. Запахло тухлой рыбой. Вурдалак отдёрнулся и завизжал ещё пронзительнее.

Дамир зашёл с другой стороны. Его волк держал тварь за ногу, не давая сдвинуться с места.

— ДА СДОХНИ! — парень с яростью рубил мечом по рукам.

Вурдалак дёрнулся всем телом и вырвал ногу из волчьей пасти. Развернулся ко мне — мёртвые глаза уставились прямо в лицо — и прыгнул. Я увернулся в последний момент. Тварь пролетела мимо и врезалась в поленницу Стёпы. Сухие берёзовые поленья посыпались на землю.

Тем самым рёвом, который он показал мне сегодня.

Вурдалак замер. Он застыл, как сломанная кукла, но всего на полсекунды. Руки повисли, ноги подогнулись. Потом снова задёргался и завизжал.

Но именно в этот момент позади твари показался Раннер. Он стоял с абсолютно безразличным лицом. Рядом с ним уже пылал Инферно.

Лев открыл пасть и яркое пламя ударило в вурдалака.

Жар обжёг кожу даже на расстоянии. Тварь вспыхнула, как промасленная тряпка, завизжала в последний раз и начала гореть. Огонь пожирал серое мясо, которое плавилось и стекало на землю чёрными каплями.

Моран сгорел вместе с Сухим — они были одним целым, я это понял, когда пламя пожрало обоих одновременно.

Через пять секунд на траве осталось только выжженное пятно диаметром в два метра. Трава выгорела до корней, земля почернела. Воняло серой.

Раннер стоял и смотрел на пятно, не мигая. Лицо всё ещё было спокойным, почти отрешённым. С его приглушёнными эмоциями всегда так было.

Волк Дамира лежал на боку у обломков стены и тяжело дышал. Из пасти капала кровь, по серой шерсти расползалось мокрое пятно.

— Боже, что у вас тут… — к нам выбежала Лина, увидела волка. — Дамир! Что случилось?

Лисица ткнулась в бок волка, зелёная искра пробежала по рыжему меху. Рана оказалась не критичной — рассечение по рёбрам, крови много, но кость целая.

— Я такую тварь… — голос Дамир чуть дрожал. — Макс? Я такую тварь не видел никогда, это что? Это и есть Сухие?

Он присел рядом со своим зверем и положил руку на большую голову. Лицо у парня было бледное, руки дрожали. Но держался. Не ныл, не паниковал. Для первого раза с Сухим — хорошо.

Лана стояла у первого сруба с обнажённым мечом и загораживала вход. Ника рядом с ней держала за загривок Шовчика — пёс рычал и порывался в бой. Из срубов выглядывали жители деревни. Какой-то ребёнок тихо плакал.

— Какой ещё к чёрту Вурдалак, — ошарашенно прошептал Дамир. — Откуда тебе знать?

Деревня затихла. Только выжженная трава потрескивала, да ветер шелестел в ветках Древа Жизни.

Я стоял над чёрным пятном и именно в этот момент понял, что ошибся.

Какого чёрта не решил это вчера? Вчера вечером я видел, как Живой зарычал на Григора. Не на Григора, на Морана! У волка сработал его навык, Чувство Скрытого, а я по ошибке списал это на… На что? На то, что он бывший друид?

Да, Григор спрятал Морана в сарае, и я не проверил его, потому что был озабочен сотнями других вопросов.

А пока откладывал на завтра — тварь обратилась в вурдалака. Она могла добраться до детей.

Хороший урок. Напомнил мне о том, что на самом деле важно. Что я не могу тащить всё в одиночку.

Я активировал Нюх маны и уставился на выжженное пятно.

Тёмная энергия ещё висела в воздухе — еле заметный шлейф, который таял на глазах. Фиолетовые искорки, не больше пылинок. Я попытался зацепиться за них, но Шлейф рассеялся за несколько секунд. Исчез полностью.

И это прямо над свежим трупом Сухого, в момент его смерти. А что будет на расстоянии? В городе, в толпе, среди сотни разных магических следов? Ничего не увижу. Может, генералы фонят сильнее? Они мощнее, энергии в них больше. Может, нет. Проверить пока негде.

На мелких Сухих Нюх маны почти бесполезен. Ладно, рано делать выводы, может всё развеялось при смерти.

И что делать с теми людьми, в которых попали эти твари? Убивать? Так генералы попадут в иное тело. Стоит признать, что все мои силы сейчас бесполезны, потому что противниками стали невинные люди. Чёрт…

Ладно, в любом случае, есть Живой. Единственный инструмент, который уже работает на мелких тварях.

Я посмотрел на волка. Он стоял рядом со мной и спокойно обнюхивал воздух над пятном.

Его способность работала с первого дня. Просто неточно. Нужна практика. Нужны ещё заражённые, на которых можно калибровать чутьё и охотиться.

Звучало паршиво, но другого способа натренировать волка я не видел.

Григор прибежал, когда всё уже кончилось. Босой, в расстёгнутой рубахе, с топором в руке. Увидел выжженное пятно и остановился как вкопанный.

— Моран был Сухим, Григор. А ты спрятал его от меня в сарае. Помнишь, я говорил, что Сухие вылетали из генералов прямо в момент закрытия Раскола? Судя по всему, один из них попал в Морана.

Я ждал, что он скажет. Даже приготовился к каким-то обвинениям.

Но отшельник молчал. Он долго стоял и смотрел на чёрную проплешину в траве.

Я мог сказать «я же тебя предупреждал». Но не стал.

Великан развернулся и ушёл к самой границе зелёного ареала Древа. Встал спиной к деревне и застыл. Я был уверен, что эта большая фигура на фоне тёмного леса простоит там до рассвета, но трогать не стал. Пусть переваривает.

Утром он пришёл ко мне сам. Глаза были красные от бессонной ночи.

— Я подвёл тебя и всех остальных, — сказал прямо. — Скажи, что делать — сделаю. Но советовать больше не буду. Не прощу себя за то, что чуть не случилось.

Григор без советов — это как Ирма без ворчания. Но сейчас спорить бесполезно. Пусть отойдёт от шока, сам вернётся к нормальному состоянию.

— Ладно, — сказал я. — Мне жаль, что всё так закончилось. Отдохни, Григор. Всё нормально.

Он ушёл к себе в барак. Я прикинул — сколько ему понадобится времени? Неделя, может, две. Григор крепкий, обязательно переварит.

Деревня проснулась в совершенно другом настроении.

Вчера вечером была приятная суета, расселение новых людей, обычная житейская беготня.

А сегодня утром всё население поглядывало на пятно. Дети жались к матерям и шёпотом что-то спрашивали. Мужчины-Жнецы сбились в кучку у пятого сруба и переговаривались, косясь на Григора.

Ирма стояла у походной кухни и варила похлёбку — так она справлялась с бедами. Когда всё плохо — корми людей горячей едой. Впрочем, она всегда вела себя так, будто ничего страшного не произошло.

Настроение нужно менять. Успокоить толпу. Толкать речи я так и не научился, люди всегда были для меня сложнее зверей. Но деваться некуда.

Население деревни собралось полукругом на утоптанной земле. Они смотрели на меня и ждали объяснений. В глазах читались вопросы, страх и растерянность. Живой сидел рядом с моей ногой.

Стая расположилась за спиной — Карц лежал справа, Актриса сидела на нижней ветке Древа, Старик ворчал и отказался вылезать из ядра. Афина лежала поодаль и лениво наблюдала одним глазом. Красавчик сидел у меня на плече.

Ирма стояла сбоку, чуть поодаль ото всех остальных. Все были здесь.

— Значит так, — начал я. — Кто видел, что произошло ночью?

Несколько рук поднялось. Михась — мужик из второй группы, бывший плотник с руками как лопаты — шагнул вперёд.

— Я видел. Выбежал на шум. Тварь уже горела. Это был Моран?

— То есть он превратился? — спросила Тамара. Жена одного из звероловов Григора. — Это Сухие?

— Да, внутри Морана сидело семя. Мелкий Сухой — вроде паразита. Похоже, прорастал всё это время, или несколько недель. Мы не знаем, как много мелким нужно времени. Но этой ночью он созрел и вылез.

— Ну и как так вышло, а? — переспросил седобородый Мастер. — Расскажи нам всё!

Я рассказал. Четыре генерала Сухих сидят внутри обычных людей где-то на континенте. Каждый через какое-то время сможет рассеивать семена — мелких тварей, которые цепляются к слабым и испуганным.

Кто-то из женщин всхлипнул. Мужчина в заднем ряду выругался.

— Подождите, — сказал кто-то из толпы, чьего имени я ещё не знал. — То есть любой из нас может носить такое внутри?

Я положил руку на голову Живому. Волк поднял морду и посмотрел на толпу.

— А если твой волк ошибётся? Не увидит Сухого? — спросила Тамара.

— Послушайте, их не видят даже Альфы. Так что, да, и мой зверь может ошибиться. Он молодой, неопытный. Но другого способа у нас нет.

Все переваривали услышанное. Потом из задних рядов раздался голос Власа — кожевника, который пришёл в деревню одним из первых.

— Ну охренеть. Значит, мы переехали в дерьмо! Безопасно тут, да? Новый дом. Только переселились — и тут же тварь в сарае. Для чего тогда всё это было?

Люди зашумели. Несколько голосов поддержали.

— Моран — это моя вина. Я привёл его с собой. Люди, опомнитесь, он жил с нами ещё до переселения. Видимо, семя попало в него в пути, когда шли через зону. Или раньше — после того как закрылся Раскол.

Все молчали. Инферно у валуна заворчал — передавал негодование Раннера. Влас открыл рот и закрыл обратно.

— Григор, все мы тебя уважаем, — подал голос супруг Тамары. — Ты скажи. Ты обещаешь, что этого больше не повторится? А ты, Макс? Здесь дети!

— Мы обещаем, что сделаем всё возможно, — пробасил великан.

— Григор прав, — поддержал я. — Моран — отдельный случай. А теперь подумайте вот о чём. Сухой проник в деревню — и что? Мы убили его за минуту. Никого не потеряли. Живой почуял заразу, Инферно сжёг тварь. Дамир со своим волком держали вурдалака.

— Хорошо подумайте, кто охраняет эту деревню, и какие люди здесь собрались. У вас тут даже оборотень.

Лана хмыкнула, но я не обратил внимания и продолжил:

— Ирма, которая вылечит травами болезнь, Лина с её лисицей Жизни. Мирана, которая вскоре выстроит стены. А теперь представьте — было бы так в обычной деревушке Железного Королевства?

— Именно. Здесь — самое безопасное место на континенте. Потому что здесь — мы.

— С сегодняшнего дня правила станут ещё жёстче. Новички и пленные, если такие будут — две недели живут отдельно, под постоянным караулом. Мирана, нам нужно здание для этого, выделю тебе Старика, и это твой приоритет на ближайшее время. Стёпка — помогаешь во всём. Так, что ещё. Ночью — двойной пост. Любой, кто заметил странное поведение человека, докладывает сразу. Каждый, кто входит в ареал, проходит проверку Живым. Каждый кто выходит — тоже! Вообще без исключений. Всегда! Даже вернувшиеся патрульные или охотники. Каждый раз! Хоть я, хоть Ирма, хоть Григор.

— А мы? — спросил Ефрем. — Те, кто уже здесь? Вдруг ещё в ком-то Сухой?

— Хорошо. Все проверимся. Прямо здесь и сейчас.

Я повернулся к Живому. Через связь послал мыслеобраз — проверяй. Каждого обнюхать!

— Начнём с меня, — сказал я и присел перед волком.

— Это смешно, — вставила Мирана. — Если в тебе Сухой, вся деревня погибнет.

— Тем больше причин сделать это. Люди не осознают, что в них попало. Так что проверим.

— Вот ещё, чтобы меня собака нюхала, — проворчала она, но руку протянула. Живой ткнулся носом.

Всё население прошло перед волком. Влас чуть помялся, но подошёл. Тамара присела на корточки и дала Живому обнюхать лицо.

Ульяна — женщина с ребёнком на руках — подошла последней. Малыш смотрел на волка круглыми глазами.

Живой обнюхал малыша. Ребёнок засмеялся и схватил волка за ухо. Живой терпеливо подождал, пока Ульяна высвободит ухо, и отвернулся.

Я выдохнул. Честно — до последнего момента не был уверен. Тридцать человек, и каждый мог носить в себе семя, как Моран. Пронесло. Хотя… если семя совсем мелкое и едва зацепилось? Учуял бы Живой? Я не знал, но благоразумно оставил свои мысли при себе.

— Все чистые, — сказал я. — Но проверка будет каждый день. Каждое утро Живой обходит деревню. Привыкайте.

— Ага! — Тамара подалась вперёд. — А как нам самим распознать, если Живого рядом нет?

— Никак. Никто и нигде не может это сделать. Поймите, наш мир ещё не встречался ни с чем подобным. Нужно время, чтобы изучить их.

— А если… — начала Ульяна и осеклась. Прижала малыша крепче.

— Вот поэтому нам и нужно строить свою собственную деревню, которая не будет подчиняться правилам Короны.

Ирма дождалась, пока все разойдутся. Подошла и тихо сказала:

— Бабу с ребёнком, Ульяну, ко мне отправь. У неё руки трясутся. Травами отпою.

К вечеру деревня затихла необычно рано. Ирма раздала всем горячую похлёбку с мясом и травами.

Я привычно сидел с Ланой у костра и смотрел на пляшущие язычки пламени.

— Слишком надолго мы тут зависли, — сказал наконец. — Я общался с Альфами через связь, расспрашивал их про Сухих.

— Скоро вернутся. Может что и обнаружится — уже месяц прошёл.

— Единственный толковый результат за весь месяц я получил случайно, — продолжил я с горечью. — Живой зарычал на Морана, а я принял это за обычную звериную неприязнь. Отложил разбирательство на завтра. А ночью увидел, что его рёв влияет на Сухих.

— Сколько таких заражённых сейчас бродит среди обычных людей?

Я молчал. Она озвучила именно те мысли, которые грызли меня всю последнюю неделю.

— Ждать больше нельзя, — сказала Лана решительно. — Нужно выходить за пределы ареала и активно искать, учиться, Макс. Пока семена ещё маленькие и с ними можно справиться. Я понимаю, ты был занят деревней, стаей, но, мне кажется, время настало.

Я кивнул. Нужно пробовать применять Нюх маны, тренировка волка, заниматься стаей. А ещё нужно как-то предупредить людей, а значит — выйти на контакт хотя бы с Драконоборцем. Впрочем, диалог мог пойти как угодно. Я создавал своё поселение, ареал безопасности, у которого хватало трудностей. Но его преимущество — сила. Люди всегда завидуют силе и успеху, делятся на два лагеря и строят козни. Зависть перед неизвестной силой может толкнуть на необдуманные поступки. Что ж, если что-то пойдёт не так — придётся давить.

— Да, ты права, Лана. Скоро начнём. Нужно пару дней подождать.

Глава 3

В то утро Борис проснулся и понял, что впервые за три года у него ничего не болит.

Спина перестала ныть. Колени хрустеть. Поясница, которая последние два года просыпалась раньше хозяина и напоминала о себе болью — молчала. Борис лежал на соломенном тюфяке и смотрел в потолок.

Марта спала рядом, повернувшись спиной. За стенкой тихо посапывал Алёшка. Кашель у младшего уже очень долго не проходил, а лекаря в Черноложье не было. Да и что лекарь, если денег тоже не было. Людей, у которых можно попросить в их деревушке, отродясь не водилось.

Борис каждое утро прислушивался к дыханию сына — тише сегодня или громче? Сегодня потише. Уже хорошо. Он действительно переживал за мальчика.

Отец семейства встал и потянулся руками аж до потолка. Тело чувствовало себя так, будто ему двадцать, а не сорок. Вчера весь день ворочал камни на дальнем поле, должен был еле встать. И хоть бы хны.

Может, зерновуха помогла? Бабка Лукерья давала настойку для суставов на прошлой неделе. Похоже, сработало. Мужик хмыкнул, натянул рубаху и вышел во двор.

Черноложье просыпалось. Дворов двести, может чуть больше — кто же их считал. Деревня лежала в низине между двумя холмами. Утренний туман ещё стелился по огородам.

Сосед Прохор выгонял свою тощую корову на выпас. У неё даже рёбра торчат. Не любил засранец свою скотину. Впрочем, у всех тут коровы сейчас такие. Третий неурожай подряд. Но у Прохора и в лучшие времена ничего не менялось.

Борис зашёл в сарай и посмотрел на мешки — зерна всего на месяц. Может, на полтора, если экономить. Картошки взошло всего половина — проволочник добрался до клубней раньше, чем они дали ростки. Проклятые черви проедали ходы насквозь — сгнившие клубни оставалось только выкопать и выбросить. Репа стояла дохлая, а морковь вообще не взошла.

И неважно было крестьянину на то, что Раскол закрыт. Не до того.

Он стоял и смотрел на мешки. Считал, хватит или нет? До весны или нет? Настюха растёт, ест за двоих. Егор уже за троих, парню пятнадцать, кости тянутся. Алёшка ест мало, но ему нужно молоко, а корова даёт литр в день, и тот какой-то жидкий.

Страх голода жил в Борисе столько, сколько он себя помнил. Отец голодал. И дед голодал. Все по весне голодали, когда запасы кончаются и до нового урожая ещё два месяца.

Но почему-то именно сегодня утром страх молчал. Борис посмотрел на мешки и не почувствовал привычной тошноты от подсчётов. Зерна мало? Ха, ну и ладно. Разберёмся. Он пожал плечами и пошёл к колодцу.

Марта вынесла на крыльцо завтрак. Привычная каша на воде, ложка масла и кусок хлеба. Борис сел, взял ложку и поднёс ко рту.

Он замер и понюхал. Испортилась что ли? Да нет, обычная пшённая каша. Марта варила такую каждое утро. Но сегодня запах вызвал лёгкую тошноту.

— Да нет, ничего. Каша что-то… горшок чистый был?

— Чистый, — Марта посмотрела на него. — Тот же горшок, что всегда.

Борис заставил себя съесть три ложки. Четвёртую не смог — желудок поднялся к горлу. Отставил миску.

— Похоже, я не голодный, — сказал он. — Потом доем.

Марта промолчала — лишь цыкнула, забрала миску и ушла в дом.

На рынке в Черноложье — если можно назвать рынком три ряда прилавков — Борис купил у Прохора кусок солонины. Вернулся домой, отрезал ломоть и начал есть. Мясо было жёстким, с прожилками жира.

Ох, как было вкусно! По-настоящему вкусно — так, что по подбородку потекла слюна. Борис даже не сразу это заметил. Вытер рукой и отрезал ещё кусок.

За один присест он съел слишком много. Марта стояла в дверях и смотрела на него с недоумением.

— Ты понимаешь, сколько ты съел, Боря? Мы же на неделю столько покупаем.

— Ну… куплю ещё. Работаю много, телу мясо нужно.

— На что ты купишь? — Марта всплеснула руками, но Борис лишь отмахнулся от неё.

Днём он работал на дальнем поле. Ворочал камни, которые вылезли за зиму и таскал их на межу. Старший сын Егор помогал. Он всегда мало говорил и много работал. Борис это ценил.

— Батя, ты сегодня как бешеный, — сказал парень к полудню. — Мы за утро больше сделали, чем за прошлую неделю.

Борис остановился и посмотрел на кучу камней, которую натаскал. Штук сорок, некоторые были особо тяжёлыми. Уже должен был устать, а всё равно чувствовал себя как утром.

— Выспался хорошо, — сказал Борис. — Давно так не высыпался.

Это была правда. Спал как убитый. Раньше вечно крутился — то спина, то мысли о зерне, то Алёшка кашляет. А тут… просто лёг и провалился.

На обратном пути с поля Борис шёл мимо Черноложенского кладбища. Старое и разросшееся, оно стояло на невысоком холме за деревней. Кресты криво торчали из земли, как зубы у какого-нибудь старика. Ограда почти сгнила, дыры были заткнуты ветками.

Могильщик Трофим сидел у ворот на лавке и ковырял палкой в зубах.

— Дык как обычно, с поля домой. А ты чего сидишь?

— А чего мне делать? Пока никто не помер — сижу. Жду.

Борис хмыкнул. Трофим работал могильщиком тридцать лет. Дети любили трепаться, что он разговаривает с мертвецами.

— Слушай, Трофим, — Борис остановился. — От тебя чем-то пахнет. Мясом, что ли?

— Да нет, не едой. Просто запах такой. Приятный.

— Приятный? — Трофим почесал затылок. — Ха-ха, с кладбища, может? Ты чего это?

— Ну да, — Борис хохотнул и пошёл дальше. — Наверное с кладбища.

Шёл ли запах от Трофима или от кладбища за его спиной Борис не разобрал. Но пахло приятно. Непонятно почему.

Вечером глава семейства сидел на крыльце и смотрел, как Настя играет с Алёшкой во дворе. Дочке было двенадцать лет. Тощая, с косой до пояса, она таскала младшего на спине. Алёшка смеялся, цепляясь за шею и кашляя между приступами смеха.

Борис смотрел на них и внезапно понял, что все его тревоги постепенно отступают. Как будто привернули фитиль у лампы.

Жена вышла на крыльцо и села рядом. Он взял её за руку, и они молча посидели. Марта положила голову ему на плечо. Потом Борис обнял жену и уткнулся носом ей в волосы. Пахло свежим хлебом и очень родным запахом.

— Ты сегодня другой какой-то, — тихо сказала Марта.

— Спокойный. Обычно к вечеру ворчишь, что спина болит да колени ноют. А сегодня нет.

Заснул он очень быстро, и никаких снов не снилось.

Борис еле успел выбежать во двор. Согнулся у забора и выблевал три ложки пшёнки, которые Марта уговорила его проглотить.

— Боря! — Марта выбежала следом. — Да что с тобой?

Марта хмурилась и смотрела на мужа. Борис выпрямился, вытер рот и улыбнулся.

— Да ладно тебе. Бывает. Живот у мужика схватило — чего переполошилась?

С того дня Борис совсем перестал есть варёное. Утром и днем съедал кусок солонины или вяленого мяса. Вечером Марта ставила на стол горячее, Борис пододвигал миску Егору или Насте, а сам жевал мясо, не заботясь о том, что через месяц у семьи начнутся плохие времена. Марта стала готовить ему отдельно — тонко резала солонину. Раньше он предпочитал щи.

— Организм сам знает, чего хочет, — говорил Борис, когда Марта поднимала бровь. — Телу мясо нужно. Работаю много. Нормально это.

Он по-настоящему верил в это. Люди в деревне всегда так говорили! Тянет на солёное? Значит соли не хватает. Тянет на мясо — значит мясо нужно! Ничего странного.

Марта видела всё иначе, но молчала. Просто потому что привыкла доверять мужу и знала, что он всё сделает как надо.

В конце первой недели Борис пошёл к Прохору за мясом. Сосед забил барана ко дню рождения дочери — во дворе висела туша, её кровь стекала в деревянное корыто. Борис подошёл, поздоровался и попросил отрезать кусок задней ноги. В долг.

Прохор резал и разговаривал о погоде, о ценах на зерно и о том, что Барон Красногорский опять повысил подати. Борис кивал и слушал.

Рот наполняла горячая обильная слюна. Прохор не заметил.

— Держи, — сосед протянул мясо, завёрнутое в тряпку. — С тебя два медяка.

Дома мужик развернул тряпку и стоял целую минуту, глядя на кусок сырой баранины. М-м-м-м. Красное мясо, белый жир по краю.

Он откусил и принялся медленно, смакуя, жевать. Проглотил и откусил ещё. Кровь потекла по подбородку, но он совсем не замечал этого. Жевал и бездумно смотрел в стену.

В этот момент на кухню зашла Настя. Увидев отца, замерла в дверях.

Борис вздрогнул и посмотрел на дочь. Затем перевёл взгляд на кровавое мясо в руке.

— Ну… как скажешь. Захотелось просто. Вкусная.

Настя смотрела на него широко открытыми глазами. Так же, как начала смотреть на мужа Марта.

Борис положил мясо на стол и вытер пальцы о штаны. Он никогда раньше не ел сырое мясо. А тут — само полезло. И ведь вкусно было, вкуснее любой каши или щей!

А это не странно? Хотя, организм же знает лучше? Работаю много. Нормально. Ещё как нормально!

Он вымыл руки и пошёл к Алёшке — младший лежал на лавке и кашлял в кулак. Борис сел рядом и положил ладонь сыну на лоб.

— Ничего, малой. Пройдёт. Давай-ка я тебе молока принесу.

Алёшка выпил полкружки и заснул. Отец сидел рядом и слушал его дыхание. Грудь мальчика неровно поднималась и опускалась.

Борис боялся этого дыхания. Боялся, что однажды оно остановится.

Борис лежал на тюфяке и смотрел в потолок. Марта крепко спала рядом.

Спать не хотелось. Вообще. Тело всё ещё было бодрым, хотя он лёг час назад. Что-то тянуло его встать, выйти из дома и подышать. Мужик нервничал. Лежал и уговаривал себя — СПИ! Глаза закрой и СПИ!

И через полчаса всё равно тихо встал. Лишь бы не разбудить Марту. Натянул сапоги и вышел во двор.

Ночь стояла тёплая. Борис стоял на крыльце и дышал. Воздух неожиданно пах тем самым запахом, который он учуял у кладбища от Трофима. Пахло оттуда — с холма, от крестов.

Борис постоял, подышал, вернулся в дом и наконец-то уснул.

Утром Алёшка встал сам, попросил каши и съел полную миску. Кашлял мало. Марта обрадовалась — обняла сына, поцеловала в макушку. Борис смотрел на них и улыбался.

— Видишь, — сказал он. — Проходит. Говорил же!

На рынке Борис столкнулся с кумом Степаном. Тот покупал соль у старухи в крайнем ряду.

— Борька! Ну ты и здоров стал, брат. Я вчера видел, как ты камни на ворочал — таскал как пёрышко!

— Да ну, — Борис отмахнулся. — Обычные камни.

— Обычные? Прошлой осенью мы втроём один такой еле стащили, а ты его один, говорят, понёс. Чего ешь такого?

Степан засмеялся и хлопнул кума по плечу. Борис хлопнул в ответ — кум охнул и потёр плечо.

— Полегче, медведь. Руки у тебя стали — как кувалды.

Борис посмотрел на свои руки. Да обычные, вроде. Мозоли, грязь под ногтями. Ну может, чуть крупнее. Или так показалось.

Вечером Марта поставила перед ним миску щей. Борис покачал головой.

— Борис! — жена назвала его полным именем, потому что всегда так делала, когда ей что-то не нравилось. — Ты уже четвёртый день щи не ешь. Что с тобой⁈

— Ничего со мной! Щей не хочу, мяса хочу. Что тут непонятного?

Голос вышел резче, чем он хотел. Марта замолчала. Настя с тревогой посмотрела на отца из-за стола. Егор продолжал есть, не поднимая головы.

Борис спохватился, встал, подошёл к жене и обнял сзади.

— Прости. Ну не хочу я щи, Марта. Живот крутит от горячего. Дай мне мясо, и всё ладно будет.

Жена достала солонину. Борис ел молча. Марта же замерла — просто стояла у печки и смотрела ему в спину.

Ночью он снова лежал без сна. Наружу тянуло ещё сильнее. Он лежал и сопротивлялся. Это было похоже на то, как терпишь чесотку от комариного укуса — можно, но зудит.

В эту ночь воздух снова пах тем самым — с кладбищенского холма. Борису почему-то было спокойно, когда он знал, что этот запах рядом. Как будто он пришёл куда нужно.

Родители радовались. Настя кормила младшего с ложки. Алёшка ел — его щёки впервые за месяц порозовели.

— Что-то помогает, — сказала Марта. — Может, настойка.

Он вообще не думал о настойке. Думал о том, как хорошо спалось после ночи. И как утром Алёшке стало лучше.

На пятый день второй недели Борис сорвался на Егора.

Сын уронил ведро с водой на крыльце — ведро загремело, вода разлилась. Ерунда, бывает. Раньше Борис сказал бы «подотри» и пошёл дальше. Сейчас он развернулся и рявкнул:

Рука висела в воздухе — Борис смотрел на неё и сам не понимал, зачем поднял.

Егор стоял и смотрел на отца снизу вверх. В глазах парня Борис увидел то, чего раньше никогда не видел.

— Ты чего, бать… — Егор подобрал ведро, покачал головой и ушёл.

А мужик стоял на крыльце и смотрел на свою ладонь, которая вдруг задрожала. Он никогда не поднимал руку на детей. Отец бил его — Борис поклялся, что не будет. Уже пятнадцать лет держал клятву, а сейчас замахнулся из-за какого-то ведра!

Что-то не так, — подумал Борис. Мысль мелькнула и ушла. Нервы. Бывает. Всё от нервов.

Вечером обнял сына и извинился ещё раз. Но за столом Егор сел подальше от отца.

Борис заметил это и мысленно выдохнул. Что ж, заслужил.

А ночью глава семейства вновь вышел на крыльцо, но на этот раз ноги понесли его дальше — через двор, мимо сарая, по тропинке. Он просто шёл.

Остановился у кладбищенской ограды, поглядывая на кресты. Луна освещала холм.

Что я тут делаю? Посреди ночи, у кладбища? Марта проснётся, и что я скажу?

Он покачал головой, развернулся и пошёл домой.

Утром Алёшка бегал по двору и смеялся. Кашля снова не было. Марта стояла у крыльца и улыбалась.

— Ему лучше. Намного лучше. Господи, ему лучше. Боря, как же хорошо!

Борис смотрел на сына и тоже улыбался — сын выздоравливал.

Чёрная земля под ногтями не привлекла его внимания. Он крестьянин. У него всю жизнь земля под ногтями.

А вот Марта заметила. Посмотрела на его руки, когда он тянулся за хлебом. Земля была другая — не рыжая, как с огорода, а чёрная, жирная.

Марта знала эту землю — хоронила свекровь два года назад, сама кидала горсть в могилу.

— Боря… — сказала она осторожно. — А чего у тебя руки такие грязные?

— А когда они у меня чистые были? — муж искренне засмеялся. — Я пахарь, Марта. У меня руки с пятнадцати лет в земле.

Марта посмотрела на Бориса внимательнее. Смех искренний, глаза всё такие же ясные и живые. Но что-то было не так.

Она отвернулась к печке — руки почему-то затряслись.

Третья неделя началась с того, что Борис совсем перестал спать по ночам.

Просто не хотел. Ложился рядом с женой, закрывал глаза и лежал целый час. Сон не шёл.

Иногда, очнувшись утром на крыльце, он понимал, что не помнил несколько часов. Вместо памяти оставалась пустота.

Странные какие-то сны. Всё-таки спал он, не мог не спать! Иначе как объяснить, что вот он стоит у ограды кладбища, а вот лежит в кровати. Откуда-то же это взялось в его голове?

Слышал, что люди ходят во сне, — думал Борис. — Бывает. Надо к Лукерье за травяным сбором.

Каждое утро после таких ночей руки были грязные. Чёрная земля забивалась между пальцами.

— Чёртова работа, — ругался Борис, мыл руки у колодца и долго тёр. Земля не отмывалась.

А Алёшке после таких ночей становилось лучше.

Борис не связывал одно с другим. Просто радовался за сына.

Марта начала что-то подозревать. Смотрела утром на грязные руки мужа, потом на здорового Алёшку.

В один из дней соседка зашла за солью. Они посидели на лавке, как всегда, поболтали. Обычные разговоры — кто что посадил, чья корова отелилась. Потом соседка понизила голос.

— Марта, а что с Борисом? Он чего такой стал здоровый? Рубаха на нём чуть не лопается. И ест он… Прохор говорит, Борис за неделю мяса в долг взял уйму.

Марта промолчала. Соседка обернулась перед уходом:

— Ты если что — заходи. Поговорить. Мало ли, что, да?

Марта кивнула и закрыла дверь. Прислонилась спиной и закрыла глаза.

* * *

Трофим пришёл на кладбище на рассвете, как делал каждое утро последние тридцать лет.

Он знал дорогу наизусть: от дома на краю деревни, мимо огорода Прохора, через луг, где по утрам паслись козы вдовы Матрёны, да на холм.

Кладбище было его домом и работой. Он ходил между крестов, знал каждую могилу и каждый холмик.

Земля была разбросана широким кругом, как будто какой зверь Земли поработал. Соседние могилы усеяли чёрные комья. Из ямы торчал гроб…

Могильщик медленно подошёл к краю и заглянул в яму.

В нос сразу же ударил тошнотворный запах. Но не из тех, к которым привык Трофим. Трупы пахли иначе, этот запах был… свежий.

Могильщик отшатнулся. Сел на ближайший надгробный камень и снял шапку дрожащими руками.

Тело деда Архипа лежало в разломанном гробу. То, что от него осталось.

Лицо, руки и грудь… всё было обглодано до кости. На рёбрах поблёскивали следы крупных зубов.

Трофим вытер выступивший на лбу пот рукавом.

За тридцать лет на кладбище он повидал всякое. И дикие звери рыли могилы, и гробы всплывали после ливней… Да и тело как-то пришлось раз выкапывать, потому что вдова решила, что её муж похоронен заживо…

Кто мог такое сделать с покойником? Нет, ЧТО могло сотворить такое? Волки в эти края не заходили. Собаки гроб не вскроют. А следы вокруг ямы…

Трофим присел на корточки и присмотрелся к отпечаткам. Широкие, вроде с когтями.

Могильщик встал, натянул шапку на уши и размеренным шагом пошёл в деревню. Он пытался игнорировать, как всё внутри орало бежать отсюда прочь.

Глава 4

Я вывел Живого за границу ареала ещё до рассвета — Карц шёл рядом, прижимаясь к земле. Актрису держал в ядре на подстраховке.

Живой нюхал воздух и вёл вперёд. После эволюции волк стал заметно увереннее — шёл впереди на десять шагов, останавливался, ждал мой мыслеобраз и двигался дальше. Раньше путался, лез напролом, игнорировал меня, а сейчас считывал намерения быстрее. Всего один образ — обойди слева — и Живой обходил. Второй — стой, слушай — и волк замирал на месте, навострив уши.

На втором часе волк учуял что-то у ручья и рванул туда, плевав на мой приказ. Я выругался и побежал следом. Карц обогнал меня и перехватил Живого у воды — встал поперёк тропы и зашипел. Живой затормозил, посмотрел на Карца, потом на меня, и через связь от волка пришло обиженное ворчание — мол, я же чуял, там добыча, какого чёрта вы оба лезете.

— Когда я говорю стой — ты стоишь, — жёстко и коротко сказал я.

Живой фыркнул и сел, уши торчали вперёд. Подчинился, но по морде было видно — остался при своём мнении.

Молодой зверь. Инстинкты тянут в одну сторону, связь — в другую. Это нормально, через месяц-два притрётся. Главное — не ломать. Сломанный волк бесполезен, послушный из страха — ещё хуже. Мне нужен напарник, который думает сам, но слушает, когда надо. Самое сложное в работе с хищником — найти этот баланс между волей зверя и волей хозяина. Сколько бы я не занимался зверьми — ни разу не встретил одинаковых характеров.

Мы отработали связку — Карц загоняет, Живой перехватывает. У ручья нашли болотного кота, тварь стихии воды размером с крупного пса. С широкой мордой и гладкой шкурой, зверь сидел на камне у воды и следил за рыбой.

Карц обошёл слева и выпустил жар — кот его почуял и метнулся вправо, прямо на Живого. Волк загородил путь и зарычал. Кот зашипел, растопырив перепончатые лапы — от шкуры несло тиной.

Живой раскрыл пасть и заревел — утробный звук, от которого даже трава легла.

Кот зашипел сильнее и попятился, прижимаясь к камням. Но пятился только от волка — Рёв тут был ни при чём. Я видел разницу. Когда Рёв парализовал вурдалака той ночью, тело твари застыло — полсекунды полной неподвижности. Здесь такого не было. Кот пятился, шипел и двигался нормально.

Чёрт. На обычных тварях Рёв не работал. Значит, дело не в магии как таковой, а в её источнике. Сухие — порождения Раскола, ведомые единой волей. Вурдалак был нежитью, поднятой силой Сухих. Болотный кот — порождение народа беглецов. Получается, новый навык волка парализует только сущность Сухих. Это делало Живого идеальным детектором, но бесполезным против обычных хищников. Ни один из его навыков не подходил для прямой битвы.

Я махнул Карцу, тот убрал жар, кот метнулся к ручью и исчез в воде. На поверхности остались круги.

Живой посмотрел на меня и скульнул — зачем отпустили?

— Затем. Сегодня мы просто кое-что проверяли. Пошли домой.

Волк фыркнул — ему было плевать на мои теории, он хотел догнать кота.

На обратном пути мы прошли мимо южного прохода к деревне, где Мирана работала с утра. Она прижала ладони к скальному выступу, глаза закрыты, по лицу стекал пот. Старик сидел рядом — росомаха уплотнял породу гравитацией, пока Мирана формировала блоки.

Работа шла медленно. На один блок у Мираны уходило минут двадцать — вытянуть камень из породы, сформировать, передать Старику на спрессовку. За утро они выложили два ряда — полметра в высоту и четыре метра в длину.

Мирана пошатнулась, и Старик подставил бок — похоже они неплохо сработались. Впрочем, мой зверь тут же зарычал и подался назад, словно не ожидал от себя подобной слабости.

— Ещё ряд, — она вытерла пот со лба. — Если камень остынет, завтра придётся разогревать заново.

Мирана хотела возразить, но посмотрела на свои трясущиеся руки и промолчала. Убрала ладони от скалы и опустилась на землю, привалившись спиной к своей рыси.

К нашей деревне два прохода — южный и восточный. На каждый нужна стена метров двадцать в длину, два в высоту. Такими темпами — месяц на один проход, два на оба. Если Мирана раньше не свалится. Может, стоит делать комбинацию — каменное основание от Мираны, деревянный частокол сверху от Дамира. Надо обсудить с обоими, но Мирана сегодня выглядела так, будто её выжали и повесили сушиться. Завтра поговорю.

Я вернулся в деревню. У кухни Ирма раздавала утреннюю кашу — дети Жнецов сидели в ряд на бревне и ели из мисок. Красавчик тёрся у ног Ирмы, и бабка делала вид что не замечает, хотя миска с ягодами стояла подозрительно близко к краю стола.

Ника возилась у лазарета, раскладывала травы для просушки, Шовчик привычно лежал рядом. Ирма каждое утро гоняла девчонку с травами, и Ника впитывала как губка.

У третьего сруба стояла чужая лошадь. Худая и явно загнанная — бока в пене. Дамир поил её из ведра.

— Разведчик вернулся, — парень с тревогой посмотрел на меня. — Тот молодой, из первой пятёрки. Пришёл полчаса назад, загнал коня чуть не насмерть. Сидит у Древа. Макс, похоже там что-то важное.

Я пошёл к Древу и ускорил шаг. Мы отправили их с месяц назад — в ближайшие населённые пункты, слушать и смотреть. Я каждый день думал о них — вернутся ли, что найдут, не нарвутся ли на что-нибудь. Неужели началось?

Коля сидел у корней Древа и жевал хлеб, который ему сунула Ирма. Рубаха в пыли, сапоги стёрты. Увидел меня и попытался встать — я положил руку ему на плечо и усадил обратно.

Парень кивнул и откусил хлеба. Руки подрагивали — то ли от усталости, то ли от чего-то другого. Я сел рядом на корень и подождал, пока он прожуёт.

— На дорогах неспокойно, Макс. Патрули появились. Стражу в крупных селениях удвоили, а ещё на каждой развилке застава, проверяют каждого. Раньше махнут рукой и иди, а сейчас допрашивают — кто такой, откуда, куда идёшь, что в мешке. Я два раза чуть не попался — пришлось врать что иду к родне в Рубежное.

Ага, засуетился Аларих, указания раздал, видимо. Любопытно.

— Бароны нервничают. После арены всё перевернулось — никто не понимает, что случилось, но все чувствуют, что мир поехал. В таверне у развилки мужики рассказывали — Барон Красногорский удвоил гарнизон в замке и забрал половину стражи с дорог. В другой деревне слышал, что Король Аларих стягивает войска к столице. Зачем — никто не знает. Слухи разные — кто говорит война будет, кто говорит мятеж… А всё потому что людей на дорогах стало гораздо больше. Раскола-то всё! Нет! И никто не знает, что это ты, ха-ха. Представляешь? Там уже столько версий… Слышал, какая-то гильдия Звероловов из Драконьего Камня слухи пускает, что это именно они закрыли. В общем, торговцев стало больше везде, зверей видят всё реже и уже начали в зону заходить.

Вот тебе и закрыл Раскол… Хотят захватить зону и вырезать зверей? Этого точно нельзя допустить. Надеюсь, что всё не так, как кажется.

— Ох, Макс, не знаю, то ли это, о чём ты говорил… — он на секунду замер, затем кивнул. — В общем, я вышел на восточный тракт, дошёл до развилки у Гнилого ручья. Оттуда на север — до Рубежного, это деревня такая, домов сто. Остановился на постоялом дворе, назвался бродячим охотником. Два дня там пробыл, разговаривал с людьми, слушал. Обычная деревня — пашня, скотина, кузнец, трактир. Ничего особенного.

— Тогда зачем об этом говорить? И почему лошадь загнал? Рассказывай.

— Потом я пошёл в лес. Было кое-что. Местные жаловались — кто-то повадился жрать дичь прямо в лесу. Три оленьих туши за последнюю неделю нашли. И якобы странно там всё. Я попросился посмотреть, они отвели.

— Мясо сожрано подчистую, Макс. Даже потроха. Кости раздроблены. Шкуры пустые валяются, будто из них всё вынули. Но самое паршивое — следы зубов на рёбрах.

— Я Зверолов может и молодой, но жизнь повидал. Хотя… Кто знает, наверное, ошибаюсь, тяжело в такое поверить. Но следы мне показались… какими-то слишком крупными для волка или медведя. И форма со-о-о-овсем другая. Как будто кто-то с очень сильными челюстями грыз эти рёбра. Кто-то… — он запнулся и посмотрел мне в глаза. — Местные говорят — какой-то мол зверь стихии Земли. Но клянусь своим огненным барсуком, следы похожи на человеческие. Как так, Макс? Я не знаю, связано это с этими Сухими или нет. Но мне стало не по себе, и я решил вернуться и доложить. Поэтому загнал коня.

— Правильно сделал, что вернулся, — сказал я. — И что не полез проверять сам. Молодец.

Коля выдохнул. Видимо, два дня гнал коня и думал — не зря ли поднял панику, не осмеёт ли его вожак за то, что сбежал от обглоданных оленей.

— Иди поешь нормально. Ирма даст горячего. Потом отоспись. Завтра поговорим подробнее — нарисуешь мне дорогу, покажешь, где деревня и где туши нашли.

Он кивнул, подобрал хлеб и пошёл к кухне. Я смотрел ему вслед.

Три туши за неделю, значит… И следы зубов, похожие на человеческие.

Совпадение это или нет, но всё же первая зацепка. Если в Рубежном сидит Сухой — значит проросло семя генерала? Или это сам генерал? Нет, генерал не стал бы так явно давать о себе знать. А вдруг просто какой-то псих решил жрать сырое мясо? Ну не настолько же, чтоб в лесу, да с шерстью. Надо ехать и проверять. И ехать придётся с Живым — волку нужна практика на живом Сухом, а не на болотном коте, который плевать хотел на Рёв.

Но сегодня ехать не получится. Хорст на подходе, Афина уже два дня лежит у Древа без движения. Уехать сейчас — значит пропустить роды, корабль и чёрт знает что ещё. Рубежное подождёт пару дней.

Хорст стоял на носу — чёрная борода развевалась, и капитан орал на команду, которая спускала мешки по трапу. Борт сидел низко — привёз много. Жнецы, под командованием Григора, побежали к берегу помогать с разгрузкой.

Она заняла два часа. Хорст привёз кучу всего: мешки с гвоздями, верёвки, грубую ткань, бочонок соли. Барут постарался. Тут же было несколько мечей и копий. Несколько мешков муки и бочонок масла — вовремя.

Вечером я заплатил капитану и сел рядом с ним у костра. Он жевал вяленое мясо и рассказывал.

— Барут передал — ближайшие два месяца помочь не сможет. Дела на юге, рынки трясутся чего-то там на Юге, торговцы нервничают. Барут вкладывается во что-то крупное, денег нет. Этот товар — последний. Дальше пока без него.

— Хреново, — Хорст оторвал зубами кусок мяса. — Моряки у меня крестятся перед каждым рейсом и плюют за борт. Слухи ходят — странные вещи творятся. Не на Юге, а у вас тут — в Железном. А в целом-то нормально, но мы народ суеверный, сам понимаешь.

— Хорст, — сказал я. — Сейчас рейсов больше нет. Поскольку жалование я выплатил, а корабли — мои, то у нас два варианта. Либо вы можете остаться в деревне, но на моих условиях, либо отправиться туда, куда захотите.

— Туда, где эти ваши Сухие? Нет, Макс, у вас тут неплохо выходит. Да и мы поможем, чай не безрукие.

Я рассказал обо всех правилах деревни, включая то, что Григор назначен старостой и слушаться его нужно беспрекословно.

Капитан кивнул и ушёл — вымотался после рейса.

Команда рядом — это хорошо. Да, у моряков всегда были проблемы с поведением, но не в моей деревне — Дамир и Григор любого поставят на место. Зато корабли — это потенциальный путь отступления, торговые возможности, связь с Югом. В общем — одни преимущества.

После ужина я собрал пятерых Жнецов-звероловов у костра. Вторая пятёрка разведчиков — тех, кого я отбирал последнюю неделю. Четверо мужиков и одна женщина, все с питомцами и каким-никаким опытом охоты. Не лучшие бойцы — лучшие нужны здесь, на обороне. Но толковые, внимательные, с цепким глазом.

Они сидели полукругом и с опаской поглядывали на мою стаю, расположившуюся полукругом возле вожака.

— Значит так, — начал я. — Вы идёте в четыре стороны. Двое — на восток, к Драконьему Камню. Двое — на север, к Железнограду. Один — на запад, по поселениям и деревням.

— Чего искать? — спросил Ефрем, седобородый зверолов из первой группы Григора. Старик вызвался сам — говорил, что засиделся.

— Странности, — сказал я. — Люди, которые изменились. Вообще любые изменения, это важно! Слухи собирайте. Может от кого звери шарахаются — собаки скулят, лошади не даются. Может, болезни где начались или люди пропадают. Пока что лучших ориентиров у нас нет.

— А если найдём? — спросила Тамара, жена одного из звероловов.

— Сами — не лезьте! Вы — разведка, и информация сейчас важнее всего, — я посмотрел на каждого по очереди. — Ни при каких обстоятельствах. Запоминаете, где, кто, разворачиваетесь и возвращаетесь сюда. Понятно?

— Ну наконец-то какое-то дело, — проскрипел Ефрем. — А то в той деревне ну совсем от скуки плохо было.

— Ещё, — добавил я. — Слушайте слухи. В тавернах, на рынках, у колодцев. Где бабы стирают и болтают — там больше всего правды. Если в деревне кто-то умер странно — это то, что я ищу.

Я поговорил с каждым отдельно — объяснил маршрут, дал ориентиры, обсудил, где останавливаться и как прикинуться обычным бродячим охотником. Ефрем слушал спокойно, кивал — старый зверолов знал дорогу лучше меня. Тамара задавала вопросы, но все толковые, по делу. Молодой парень, которого я отправил к Железнограду, нервничал и переспрашивал. Повторил ему дважды и заставил пересказать маршрут. Пересказал правильно. Справится.

Утром они уйдут. Ещё пятеро на целый континент — я понимал, насколько это мало. Но десять разведчиков уже лучше, чем пять. А двадцать будет лучше, чем десять. Выдал им монет и скомандовал Стёпке собрать в дорогу.

Солнце уже садилось, когда Афина начала рожать.

Я узнал первым — через связь от тигрицы пришёл давящий мыслеобраз.

Она забилась в тень Древа — подальше ото всех — ещё с утра. Вся деревня ждала этого момента — и он, наконец-то, наступил.

Сейчас Афина лежала на боку, полосатый бок ходил ходуном, дыхание стало частым и тяжёлым.

Ирма уже шла к Древу. Сухая старуха чуть не бежала — подол юбки задрала, в руке тряпки, лицо сосредоточенное. Я видел по её глазам — бабка волновалась. За месяц она каждый день щупала Афине бока, ворчала и считала дни. Что бы она ни говорила, но привязалась к тигрице ещё с их первой встречи и теперь переживала, и от переживания забыла главное.

— Ирма, — негромко сказал я. — Стой. Резко нельзя!

Бабка не послушала. С ней такое бывало — когда дело касалось близких, она переставала слышать кого бы то ни было. Подошла к Афине на три шага и присела на корточки, протянув руку к полосатому боку.

Тигрица развернулась с такой быстротой, что у меня похолодело в животе. Выпустила когти и раскрыла пасть. Лапа мелькнула в воздухе. Ирма отдёрнула руку в последний момент — когти прошли в сантиметре от пальцев. Бабка отлетела назад и села в траву.

— Ах ты ж курва полосатая! — прошипела Ирма, потирая запястье. — Я тебе помогаю, дура!

Афина рычала, прижав уши к голове, и смотрела на Ирму мутными глазами. Не считать это было невозможно — самая настоящая угроза. Рожающая тигрица не видела вокруг себя друзей. Любое существо ближе трёх шагов — враг.

— Назад все, — сказал я. — Лина, Ирма, стойте рядом, но чуть позади и к ней не суйтесь. Остальные — назад!

Карц лёг в двадцати шагах и положил морду на лапы, но глаза не закрывал — смотрел на Афину, кончик хвоста нервно подрагивал. Старик ушёл в камень. Актриса спустилась с верхней ветки на нижнюю и свесилась вниз, вытянув шею. Живой сел рядом со мной и тихо заскулил — от него шло беспокойство.

Стёпа стоял поодаль и переминался с ноги на ногу — копейщик без страха крошил тварей на арене, а от рожающей тигрицы побледнел. Дамир просто встал и не двигался. Раннер сидел на излюбленном валуне и смотрел ровным взглядом. Инферно рядом тревожно ворчал, гораздо громче обычного — лев передавал нам эмоции хозяина.

— Ты справишься, — она на секунду стиснула мне запястье и отпустила.

Я кивнул и пошёл к Афине. Медленно, шаг за шагом, ладони раскрыл, взгляд отвёл в сторону — нельзя смотреть хищнику в глаза, когда он в таком состоянии. Тигрица оскалилась и зарычала.

Остановился в двух шагах и присел на корточки.

Послал несколько мыслеобразов. Мои руки, которые лечили её. Сражение с Радонежем.

Тигрица замерла — рычание стало тише. Жёлтые глаза мигнули — муть на секунду отступила, и из-под неё проглянуло узнавание.

Я сел рядом и положил ладонь ей на голову. Афина мелко тряслась всем телом и хрипло дышала.

Я осторожно коснулся живота Афины. И отдёрнул руку, как от ожога, потому что почувствовал то, ЧТО в ней.

Кожа под моей ладонью была ледяной, но это был магический, стихийный холод, который пробирал до костей.

Чёрт, да в ней же тигрята разных стихий! И пробудились они только сейчас, во время родов!

Афина жалобно завыла. Она смотрела на меня с болью и непониманием. Её собственное тело стало для неё чужим.

Живот начал подрагивать. Изнутри послышался глухой гул. Шерсть покрылась инеем, а в следующий миг сквозь этот иней проступили тонкие огненные трещины.

Афина взвыла от боли. Её тело разрывало изнутри.

Вн…м…ие! Зафи…кс…рована стих…ная аном…л…я!

Я даже не осознал, что Спектр впервые за столько время откликнулся. А когда осознал — понял, что ситуация очень серьёзная.

— Мы должны их вытащить! — крикнула Ирма. — Немедленно!

В этот момент через пакт до меня донёсся мыслеобраз Режиссёра. Я увидел две крошечных искры, огненную и воздушную, которые бешено вращались в темноте.

Я лихорадочно думал, пытаясь понять, что сделать.

— Если ничего не делать, она всё равно умрёт, Макс! — закричала Ирма.

— Да дай ты мне секунду! — рявкнул я в ответ.

Я мог рискнуть и попытаться провести операцию, спровоцировав всплеск двух стихий Альф, который мог убить всех вокруг и, скорее всего, саму Афину.

Или просто стоять и смотреть, как стихийный конфликт разрывает мою тигрицу изнутри, превращая её в ледяную статую, покрытую огненными венами.

Глава 5

Сейчас внутри моей тигрицы сражаются две стихии — огонь и ветер.

Разнять их невозможно, а влезть внутрь — самоубийство.

Ирма всё орет «вытащить», но как вытащить тигрят, если они ещё не готовы выйти, и каждая потуга раздувает конфликт сильнее?

Я смотрел на иней, который полз по шерсти Афины. Белые кристаллы расцветали прямо на глазах — появлялись крохотными звёздочками, разрастаясь в сложные узоры. Между ними пульсировали огненные трещины.

Воздух над животом тигрицы дрожал от перепадов температуры. То обжигающий, когда огненная стихия побеждала, то ледяной, когда ветер брал верх.

Два хищника в одной клетке. Мысль зацепилась за что-то знакомое.

Не нужно лезть разнимать волков. Плесни в них ледяной воды и оба ошалеют от шока.

Да, лезть между стихиями Альф — самоубийство. Но можно ведь просто выключить топливо. Огонь горит, потому что есть тепло. А ветер дует, потому что есть разница температур — горячее рвётся к холодному, создаёт потоки.

Всё это время рыжий зверь нервничал — три хвоста постоянно подёргивались. Он чувствовал огненную стихию тигрёнка.

Карц поднялся, потянулся и подбежал. Уткнулся влажным носом мне в ладонь, его глаза смотрели с вопросом.

— Макс, что ты делаешь? — Ирма стояла в трёх шагах, руки тряслись. На щеках блестели слёзы — бабка расчувствовалась настолько, что даже не замечала этого. Смотрела на Афину как на собственную умирающую дочь.

Я не стал объяснять — времени не было. Послал Карцу мыслеобраз — его третий хвост позволял контролировать термическое поле. Нужен обратный режим.

Тот, который лис получил с третьим хвостом и использовал крайне редко. Забрать тепло, вытянуть его отовсюду. Прочувствовать всё и высосать, обнулить!

Карц долго впитывал мои мысли, пытаясь чётко понять задачу.

Давай, дружище, давай. Вспомни как помогал Мике спасти Афину.

Мысли о лекаре пришли совсем невовремя — я не хотел думать о смерти, но это было тяжело.

В глазах зверя мелькнуло сомнение. Лис не понимал, зачем огненному зверю создавать холод.

— Давай, — сказал я вслух и усилил давление по связи. — Доверься мне.

Карц фыркнул — звук получился недовольный, но покорный. Обошёл Афину по кругу, принюхиваясь к запахам стихий.

Наконец, встал у живота тигрицы и замер в рабочей позе. Три хвоста распушились веером и неподвижно застыли — как антенны, настроенные на нужную волну. Каждая волосинка наэлектризовалась. По телу лиса пробежала дрожь.

Афина перестала реагировать на окружение — лишь тяжело дышала и рычала. Позади послышались испуганные крики детей.

А потом тепло вокруг живота Афины начало уходить. Сначала едва заметно. Оно вытягивалось медленными волнами.

Все мышцы лиса напряглись, усы дрожали от концентрации. Карц очень часто задышал — будто пробежал марафон и был у финиша.

Я чувствовал это ладонью — кожа под шерстью остывала. Жар от огненных трещин постепенно слабел. Золотые линии тускнели и теряли яркость. Иней на шерсти перестал расти — белые кристаллы замерли. Некоторые даже начали подтаивать по краям.

Огненные трещины пульсировали всё реже и реже — совсем тихо.

Красавчик выбрался из-за пазухи моей куртки и замер на плече. Горностай вытянул острую морду в сторону Афины и напрягся всем крошечным белым телом — усиленное чутьё работало на пределе возможностей. Чёрные глазки-бусинки не мигали. Нос дрожал, втягивая воздух. Зверёк пискнул — он очень переживал.

— Макс, — Ирма подалась вперёд, голос дрогнул. — Что делает Карц?

— Но там ведь огненный тигрёнок, идрить вашу мать! Ему же холод противопоказан…

— Знаю. — Я не отрывал взгляда от Афины. — Но лучше замёрзший тигрёнок, чем мёртвая мать и оба детёныша вместе с ней. Придётся рискнуть, Ирма.

Она замолчала. Я был уверен, что бабка понимала расклад лучше многих. Ирма отступила на шаг, сжала губы в тонкую линию и стала ждать.

Карц работал, выкладываясь на полную катушку. Даже по его позе легко читалось — лису было тяжело.

Лис тихо скулил от усталости. Звук был едва слышимый, но я не переживал — по ментальным нитям связи чувствовалось его самообладание. Хоть и держался из последних сил, но держался.

Афина зарычала. Звук получился даже не угрожающий, а скорее удивлённый. Холод причинял ей дискомфорт — она никогда его не любила — но острая боль отступала. Стихийный конфликт слабел с каждой секундой. Огненные трещины тускнели одна за другой.

Девушка стояла поодаль, её лисица вытянула рыжую морду и принюхивалась к потокам энергии.

— Но огненный тигрёнок… — Лина нахмурилась. — Макс, Ирма права. Он может серьёзно пострадать.

Она права. Огонь первым гаснет от холода — ему нужно постоянное топливо. Если Карц передавит, малыш потеряет слишком много стихийной энергии.

Вся моя чёртова жизнь — постоянный баланс между «слишком мало» и «слишком много». Задолбало.

— Карц, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Теперь начинай действовать мягче. Меньше холода. Пусть огонёк тлеет, но не горит.

Лис дрогнул ушами — услышал. Три хвоста чуть расслабились, поток ослаб. Теперь это была тонкая работа — как поддерживать дыхание на половине вдоха, не задыхаясь, но и не расслабляясь полностью.

Живой скулил у моих ног. Волк не понимал, что происходит с вожаком стаи, но чувствовал общее напряжение и реагировал по-своему. Он тихо и протяжно выл, и этот звук резал нервы.

Росомаха погрузилась в землю по колени — для устойчивости — и ворчала. От этого ворчания дрожали мелкие камешки. Зверь готовился к бою — чувствовал опасность для стаи, хотя и не понимал её природы. Старый дуралей.

Время тянулось очень долго. Прошло несколько минут. Я считал удары собственного сердца, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Огненные трещины на животе Афины погасли почти все. Последняя — самая яркая — мигнула пару раз и исчезла. Иней растаял, остались только мокрые пятна на шерсти. Тигрица задышала ровнее и глубже. Рёбра поднимались и опускались в спокойном ритме. По связи от неё шло успокоение — настолько явное и чёткое, что даже мне полегчало.

Лис отступил и тяжело сел на задние лапы. Три хвоста обвисли, как тряпки. Карц дышал с открытой пастью, розовый язык свисал наружу. Он выложился до конца — отдал всё, что мог. Ещё минута такой работы, и лис мог потерять сознание.

Конфликт окончательно погас. Стихии тигрят всё ещё жили внутри Афины, но теперь это происходило мирно — два уголька в почти потухшем костре. Они больше не дрались и не рвали мать изнутри.

Я положил ладонь на живот Афины, чуть выше места, где недавно бушевали огненные трещины. Кожа под шерстью была тёплой — нормальная температура тела, не больше.

— Давай, девочка, — тихо сказал я и погладил Афину по широкой голове между ушами. Шерсть была всё такая же мягкая, как и в первый раз, когда я коснулся её. — Давай, моя хорошая. Пора знакомиться с детьми.

Тигрица медленно повернула голову и посмотрела на меня огненным глазом. Затем глубоко вздохнула, закрыла глаза, собралась с силами — и потужилась.

Первый тигрёнок вышел быстро. Из тигрицы выскользнул мокрый комок, покрытый слизью и плёнкой. Афина мгновенно развернулась к нему — перегрызла пуповину одним движением и начала вылизывать.

Тигрёнок не шевелился. Прошло уже секунд пять, и я перестал дышать.

На шестой секунде малыш дёрнулся, разинул крошечную пасть и тоненько, сердито запищал.

Афина продолжала вылизывать, и я увидел цвет — шкура оказалась ярко-золотой и мерцала, будто внутри горел огонь. Крошечные глазки открылись, и в них я увидел стихия отца — Истинное Пламя. От котёнка шёл жар.

— Один есть, — сказала Ирма из-за моей спины. Голос у неё дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Крупный, здоровый. Невероятно, что с ним всё в порядке! Да я твоей лисе десять куриц отдам сожрать! Не расслабляйся, ждём второго.

Тигрёнок нашёл сосок и присосался. Афина легла на бок и прикрыла его лапой, которая сейчас двигалась нежно и осторожно. Тигрица стала дышать ровнее.

Я сидел и ждал. Прошло уже десять минут. Тигрица тужилась — было видно, как напрягаются мышцы живота, как бока сжимаются и отпускают. Безрезультатно. Ещё пять минут. Афина дышала тяжелее, тряска вернулась. От неё волнами шла нарастающая боль.

За спиной стало тихо — радость успешных родов исчезла, смех сгинул — даже дети замолчали. Вся деревня находилась на огромном расстоянии от Древа Жизни, но каждый понимал, что происходит что-то не то.

Афина жалобно огрызнулась, посмотрела на меня, и я понял — она не понимала, что происходит. Почему больно. Почему не заканчивается.

— Ирма, — позвал я тихо. — Подойди. Медленно. Я держу её, как и она держится за меня, так что тебя не тронет пока я рядом.

Бабка подошла маленькими шагами и присела. Афина покосилась на неё и ощерилась, но я тут же усилил своё давление по нашим нитям связи — свои, все свои, терпи — и она отвернулась к первому тигрёнку.

— Мне нужно пощупать ей живот, — сказала Ирма. — Но к животу она меня не подпустит.

— Я сам. Напомни куда давить. Ниже рёбер, справа?

Я мотнул головой и медленно переместил ладонь с головы на живот. Тигрица дёрнулась и оскалилась — я ментально держал её изо всех сил. Вожак, свой, надо, терпи.

— Чувствую голову. Лежит поперёк, так не выйдет.

— Тьфу ты, чёрт тебя дери! Разворачивать надо. Справишься?

Я может и делал это раньше, но не на тигрице. Не на своей тигрице!

— Подскажи, — я начал нервничать. Самую малость, но стало не по себе.

— Разверни. Мягкой массируй, от края к центру. Подталкивай голову вниз, к выходу. Мягко, Макс! Если передавишь — убьёшь обоих!

Я начал массировать — осторожно, ладонью по животу тигрицы. Давил как было сказано — мягко, от края к центру, подталкивая голову вниз. Афина рычала и тряслась. Боль от неё шла сплошным потоком.

— Мышцы зажаты, — сказал я Ирме. — Чувствую под ладонью. Она тужится, но мышцы как каменные. Спазм.

— Я могу снять спазм, — тихо сказала Лина. — Лисица расслабит мышцы. Но ненадолго — минуты на две-три, потом спазм вернётся.

— Давай, — кивнул я и всеми силами попросил Афину не шевелиться.

Лисица осторожно подошла ближе, удостоверилась, что тигрица не шевелится и быстро ткнула носом в живот, тут же отскочив обратно.

Зелёная искра пробежала по шерсти Афины. Тигрица громко взревела — с такой болью, что мальчишки у колодца зажали уши. Потом длинно и тяжело выдохнула. Мышцы расслабились — чуть-чуть, но я почувствовал разницу. Узел, который держал тигрёнка поперёк, ослаб.

— Давай, — сказала Ирма. — Толкай голову вниз. Она сейчас потужится. У тебя один шанс.

Я толкал — всё так же мягко, но настойчиво. Чувствовал ладонью, как голова тигрёнка медленно сдвигалась — шло очень туго и неохотно.

Вторая потуга. Тигрёнок сдвинулся ещё — голова прошла ту точку, где застряла, провернулась и встала правильно. Теперь вниз, к выходу!

Лана за моей спиной дышала почти так же часто и неровно, как и Афина. Ника стояла рядом с Раннером и кусала губу. Стёпа по привычке тихо матерился — шептал что-то себе под нос, отойдя подальше.

Афина потужилась в третий раз и взревела от боли. Лисица Лины наращивала зелёную искру — по морде зверя было видно, что она тоже выдыхалась.

Я убрал руку. Дальше тигрица должна справиться сама.

Прошло три секунды. Афина тужилась, её тело содрогалось. Пять секунд. Я сидел рядом и слушал, как она дышит.

Актриса на ветке почему-то вцепилась когтями в кору так, что посыпались щепки. Тридцать человек стояли подальше от дерева и молчали.

Я уже подумал, что придётся лезть руками снова, когда Афина в последний раз напряглась всем телом.

Второй тигрёнок вышел — он был заметно меньше первого, но с серебристыми полосами на мокрой шкуре.

Афина развернулась и перегрызла пуповину. Движения были гораздо медленнее, чем с первым — она устала. Разорвала плодную оболочку зубами и начала вылизывать морду тигрёнка длинными движениями языка, счищая слизь с ноздрей и пасти.

А Тигрёнок лежал на траве и не шевелился. Грудь не поднималась.

Афина всё вылизывала. По морде, груди и животу. Стимулировала — так делают все кошачьи, язык запускает дыхание, очищая дыхательные пути.

Я тяжело и протяжно выдохнул. Ну давай же… Давай!

Ирма за моей спиной замолчала. Ника перестала кусать губу и замерла с открытым ртом.

Афина вылизывала быстрее и жёстче — будто чувствовала, что что-то не так. Маленький мокрый комок с серебристыми полосами на шкуре просто лежал, закрыв пасть.

Деревня замерла. Живой перестал скулить и вытянул морду в сторону тигрёнка. Карц поднял голову. Я слышал, как Лана сглотнула за моей спиной.

Приземлилась мягко, всего в трёх шагах от Афины. Тигрица оскалилась — но Актриса шла медленно, прижимаясь к земле, шаг за шагом. Афина рычала, но не била — то ли устала, то ли почуяла, что рысь идёт к тигрёнку, а не к ней.

Рысь подошла к маленькому телу, наклонила голову и открыла пасть.

Лёгкий, точный ветер прошёл по морде тигрёнка и вошёл ему в ноздри. Слизь разошлась. Крошечная грудь несколько раз приподнялась.

Я даже не заметил, как сильно стиснул кулаки, но в следующую секунду напряжение ушло.

Тигрёнок дёрнулся, разинул пасть и запищал. Приподнялся на мокрых лапках, и на секунду завис в воздухе, будто весил меньше, чем должен. Потом опустился обратно. Стихия ветра, как у Режиссёра. Две частицы энергии Альф, которыми они спасли жизнь моей тигрице, сейчас воплотились в двух этих котятах.

Актриса стояла над тигрёнком и смотрела на него. От рыси шло тепло — в этом полосатом теле она узнала стихию своего брата. Кошка тихо замурлыкала — впервые за месяц я слышал от неё что-то кроме тоски.

— Ну нагнали драмы-то, а! — Стёпка нервно засмеялся и хлопнул себя по колену. Ника всхлипнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Карц лежал в пяти шагах от Афины и тяжело дышал. Три хвоста обвисли, шерсть потускнела.

— Спасибо, дружище, — я кивнул ему и улыбнулся.

Лис приоткрыл один глаз, вяло дёрнул ухом и снова закрыл. Мол, принял, отстань, дай поспать.

Пха, было бы чему тут радоваться, очередные рты.

Дамир подошёл к Карцу и присел рядом, положив руку лису на загривок. Карц не шевельнулся — только хвосты дрогнули. Дамир посмотрел на меня и тихо сказал:

— Будет. Устал сильно. Пусть лежит, не трогай.

Лана подошла чуть ближе и тихо спросила — так, чтобы слышал только я:

Она посмотрела на меня долгим взглядом, кивнула и отошла.

Раннер впервые за всю сцену сдвинулся с места. Посмотрел на тигрят, потом на меня. Лицо как обычно ничего не выражало, но Инферно рядом почти мурлыкал.

— Красиво сработано, — сказал Раннер ровным голосом, — Рад, что детёныши в порядке.

От гладиатора это было как орден за заслуги.

Григор стоял поодаль и качал головой. Великан смотрел на тигрят и улыбался — впервые за неделю я видел на его лице что-то кроме вины.

— А я думал — всё, конец кошке. Ошибся. Похоже Макс и вправду что-то умеет.

— Ты вечно ошибаешься, — ответила та, но тоже улыбалась.

Ирма протиснулась мне за спину и осмотрела обоих котят — потрогала, пощупала и заглянула в пасти. Афина не возражала — расслабилась. Пальцы у бабки подрагивали, но голос звучал ровно.

— Оба живые. Огненный крупный, будет как мать. А вот с Ветром мелковат, но дышит ровно. Справились.

Она взглянула на меня — я сидел рядом с тигрицей, руки по локоть в крови и слизи, рубаха перепачкана, в волосах солома. Ирма усмехнулась, но посмотрела с подозрением.

— Повитуха, значит? И когда успел? Ну ничего, повитуха из тебя всё равно дерьмовая, Макс. Но сойдёт.

— Спасибо, Ирма. Ты, как всегда, не в бровь, а в глаз.

Бабка фыркнула, но я видел — глаза блестели. Она быстро отвернулась, чтобы никто не заметил.

Афина лежала и вылизывала тигрят, рыча на каждого, кто шевелился ближе трёх шагов. Терпела лишь Ирму, меня и почему-то Нику. Остальных — нет.

Через час я подошёл снова, сел рядом и протянул руку. Афина тщательно обнюхала ладонь, будто проверяла заново. Фыркнула и отвернулась к тигрятам. Пропустила.

Я осторожно взял огненного. Ладони обожгло, будто держал уголёк из костра — крошечные глаза горели пламенем. Он ещё не умел контролировать свою стихию.

— Горячий как печка, — сказал я. — Спать рядом с тобой зимой будет одно удовольствие, да, приятель?

Тигрёнок запищал и ткнулся носом мне в пальцы. От него пахло молоком и горячим железом.

Положил обратно и взял ветряного. Этот и вправду был слишком лёгкий — он чуть не выскользнул из рук, будто ветер подхватывал его изнутри.

Афина передала мне мыслеобраз — Альфа Огня стоял рядом с ней, а тигрята между ними. Тигрица гордилась отцом своих детей.

— Ну что ж, молодец, девочка. Теперь ты мать, — тихо сказал я и погладил её по голове. — Дети с силой Альф… Теперь следи за ними. А пока что отдыхай. Набирайся сил.

В этот момент я заметил мелочь. Старик вышел из камня и пошёл ложиться на ночь. Обычно росомаха укладывалась у корней Древа, в привычном пласте породы. Но сегодня дедуля обошёл это место по дуге, заворчал и лёг дальше, где почва была сухой. Рядом с Древом камень показался ему чужим.

Я отметил это. Видимо, решил не беспокоить Афину — удивительно.

А ещё плохо то, что Спектр вновь пропал. Я не видел интерфейса котят. Даже эволюционный индекс и уровень.

Глава 6

Когда я собрал совет деревни в пятом срубе, солнце уже садилось.

Тут возвели уже четыре стены из свежих брёвен, между которыми ещё пахло смолой. Крыши не было — до стропил руки не дошли. Зато ветер не задувал, и вечером внутри было теплее, чем на поляне.

Я сел на чурбак у стены. Григор устроился напротив на перевёрнутом ведре — великан еле поместился, колени торчали чуть ли не до подбородка.

Стёпа привалился к стене и скрестил руки на груди. Раннер занял бревно у входа — Инферно лёг снаружи. Дамир предпочитал стоять, расхаживал вдоль стены и проверял брёвна. Лина присела на корточки рядом, Лана облокотилась на дверной косяк.

Ирма пришла последней — принесла котелок с травяным отваром и разлила по кружкам. Кружек хватило на шестерых, остальные пили из мисок. Да уж, даже утвари не хватало на всех — остальную раздали населению.

— Значит так, — начал я, когда Ирма разлила отвар. — Я прикинул по головам и запасам. Если ничего не менять, через полтора месяца мы начнём жрать мох. Зерна впритык, мясо с охоты — лотерея. Зима близко, а у нас ни нормальных стен, ни дров, ни тёплых шкур. Мы окажемся на морозе с голыми задницами. Я понимаю, что все при деле, но давайте-ка начнём обсуждать. Григор, что по провизии?

Отшельник начал загибать пальцы. Он держал в голове всё, что у нас имелось на данный момент.

— Зерна три мешка. Муки мешок привезли. Соли полбочки. Масла бочонок. Вяленого мяса связок двадцать пять. Рыба из сетей у нас каждое утро свежая, но это пока ручей не замёрз. Свежее мясо с охоты, конечно, появляется, но зиму нужно смотреть. Зверь ведёт себя нестабильно.

— На полтора месяца, если экономить. Но экономить с тридцатью ртами — значит дети будут недоедать. А я этого допускать не собираюсь.

— Никто не собирается, — сказал я. — Раннер, что с охотой?

Гладиатор отпил из миски и заговорил ровным голосом.

— Выследили оленье стадо на южной тропе. Голов двадцать, может больше. Лана докладывала, что следы свежие, стадо ходит по одному маршруту каждый день. Скоро отправимся. Мяса хватит на два месяца, если засолить правильно.

— Нужно уже просто свиней, кур и коров заводить, — проворчала Ирма.

— Засолить — это бочки, — перебил Григор. — Три у нас есть. На десять оленей нужно семь-восемь.

— Кадки, — поправил я. — Полноценные бочки нам не сделать. Но кадки для засолки — вполне можно. Бобр выдолбит из стволов, обмажем смолой изнутри. Дамир, за сколько сделаешь пять штук?

— Из каких стволов? — спросил Григор. — Хорстовы доски трогать нельзя, они на крышу этого сруба нужны.

— Из тех, что Михась нарубит на валке. Выберу покрупнее.

— Хорошо, — сказал я. — Раннер, организуй охоту. Стёпу возьми на разделку — быстрее него туши никто не разделывает.

— А я чего, мясник теперь? — копейщик ухмыльнулся.

— Мясник, грузчик, дровосек и всё, что скажу. У нас тут тридцать человек, дружище. Каждый делает всё. И команду Хорста подрядите, но только через него лично — отдельно не командуйте.

— И ещё, — добавил я. — Охота это хорошо, но нужен и запасной план. Силки на мелкую дичь — зайцы, куропатки. Ареал расширяется, звери отходят всё дальше — живность уже водится. Ставьте по десять штук вдоль южной тропы. Это немного мяса, но стабильное, каждый день. И не зависит от погоды. Зимой метель ляжет — на оленей не пойдёшь, а силки работают.

— А вот по поводу рыбы… Ручей замёрзнет — что тогда?

— Мы все тут первую зиму, — сказал я. — Замёрзнет ручей или нет — никто не знает. Может, Древо греет землю вокруг себя? А может, нет. Если ручей встанет — будем долбить лунки и ставить подлёдные сети.

Здесь мне уже не хватало навыков решить проблему.

— Наконечник от копья перековать. Я говорил с Хорстом, их рулевой раньше подмастерьем у кузнеца был. Не мастер, конечно, но железо греть умеет.

— Да больно твоё нужно, — я махнул рукой. — Отлично. Григор, поговори с капитаном. Лом для льда, пара запасных на всякий случай. А ещё топоры тупятся. Точильных камней хватает?

— Так-с… — я выдохнул. — Нам нужна кузница. Нормальная, постоянная. Топоры тупятся, ножи ломаются, гвозди кончаются. Без кузницы зиму не переживём. Хотя бы простая, но нужна.

Григор кивнул — по лицу было видно, что он и сам об этом думал.

— Место я уже присмотрел, у восточного прохода. Горн сложу из камня и глины. Твои звери помогут?

— Хорошо, — довольно кивнул отшельник. Чем дольше длился диалог, тем всё сильнее сиял Григор. Казалось, он уже и позабыл о Моране. — Старик поднимет материал — это полдня работы. Мехи сошьём из оленьей шкуры после охоты, раму Дамир сколотит. Наковальню сделаем из тяжёлого плоского камня. Тут тоже росомаха пригодится, если что. Единственное — нужен древесный уголь. Обычные дрова для горна слабоваты.

— Михась на валке пусть заготовит отдельную партию, — сказал я. — Берёзу, если найдут. Пережжём в яме. Или Карц сделает, у него уже есть опыт.

— Карц не нужен, с ямой разберусь, — Григор загнул очередной палец. — Делал раньше. За два дня после охоты кузницу поставлю.

— А кузнец Хорста точно справится? — спросил Стёпа.

— Железо греть и бить умеет — для наших нужд хватит, — ответил Григор. — Я с ним поговорю. Пусть работают, раз в безопасности жить хотят.

— Пятый, как видишь, без крыши. У шестого только фундамент заложили. Дамир тянет стройку, но людей мало. Если часть отправить на охоту и валку — стройка встанет.

— Мы уже друг на друге, — Ирма покачала головой. — Пятый сруб авось и хорошо, но, если вы продолжите пихать в деревню всех подряд — мы столкнёмся с проблемами!

— Разберёмся, — я кивнул. — Утеплили срубы? Что с печами?

— Мох в щели кладём, но он сохнет и вываливается. Нужна пакля или шерсть, а у нас ни того ни другого. Глиной промазать можно, Жнецы замесят, но глина на морозе потрескается. Двери пока шкурами завешиваем, которые есть. Когда ударят холода — в срубах будет худо. Но кое-что уже делаем — Фомич из третьей группы начал размечать очаги. В первом срубе уже заложил основание.

— Да, Старик поднимает породу, Фомич формирует. Дымоход доставляет проблем, но справимся.

— Первый сруб завтра закончит. Второй начнёт сразу после. На все четыре — дней десять, если Старика не дёргать на другие работы.

— Не дёргать, — сказал я. — Печи важнее всего. Без утепления перезимуем кое-как, а без печей угорим. Мирану на это не дёргай — она на стенах, пусть отдыхает между сменами. Фомич и Старик справятся.

— Карца бы, глину просушить. А то трескается при сушке.

— Скорее всего я отбуду в Рубежное, Карц будет нужен. Так что четыре дня Фомич потерпит, пусть пока кладёт на сухую и оставляет зазоры для усадки.

— Та-а-а-а-ак, — я тяжело выдохнул. — Теперь к шкурам. Сколько нужно?

— Да уж штук двадцать ещё минимум, — ответил Григор. — На подстилки и одеяла — столько же. И это только на четыре сруба.

— Хорошо, с десяти оленей снимем кусков двадцать, если аккуратно. Но их выделать надо. Ты нашёл кожевника?

— Силыч, наш старый мастер, умер три месяца назад, ещё в той деревне. Среди оставшихся Жнецов никто толком не умеет. Можно мять руками, по-простому, но для нормальной выделки нужен мастер.

— Паршиво, — сказал я. — Ладно, пока мнём что можем. Но нужен не просто кожевник, а тот, кто знает, как работать с дикой шкурой. Оленья шкура тонкая, чуть передавишь — дыра появится. А волчья жёсткая. Их по-разному дубить надо. Будем искать. А пока — сдирайте аккуратно, с головой и лапами. Из обрезков Ника нашьёт рукавиц. Ничего не выбрасывать. И при валке собирайте смолу с сосен — на кадки, на обмазку, на факелы.

— Уже собираем, — сказал Григор. — Я Михасю говорил. Вываривать буду сам — котелок на костре и полдня, дело нехитрое.

Я кивнул. Григор думал на шаг вперёд — хороший староста.

— И вообще — одежда. Нужны шапки, рукавицы, портянки из шкур. Запасы нужны. Нитки крепкие — из оленьих жил, если правильно высушить и скрутить. Раннер, это тебя касается. Не забудьте. Туши целиком в лагерь, они на всё пойдут.

Гладиатор бесстрастно кивнул, а Григор задумался.

— Жилы… И как это я не подумал. Ульяна умеет с ними работать, говорила мне когда-то очень давно, что в детстве с матерью шила.

— Поставь её на это после охоты. Пусть шьёт рукавицы и портянки из того, что будет. И ещё — то, что на людях сейчас, тоже можно утеплить. Подбить куртки мехом изнутри, пришить к плащам подкладку из шкуры. Некрасиво, зато не околеешь.

— Это я тоже Ульяне поручу, — великан задумчиво посмотрел на сжатый кулак и загнул палец на второй руке.

— Я так полагаю, с иглами у нас проблем нет? — я улыбнулся.

— Твой подарок отлично закрывает наши потребности, — Григор улыбнулся в ответ.

Да, тот самый Ушкан, которого я поймал, казалось, в прошлой жизни, прекрасно поживал в ядре Григора. И давал любые необходимые иглы. Кто бы мог подумать, что к этому приведёт.

В этот момент от дверного проёма заговорила Лана — негромко, но все повернулись.

— Охотничьи отряды нужно сопровождать стихийными зверями. Михась с валкой будет ходить каждый день. Четверо мужиков с топорами в лесу, где водятся твари зоны.

Я подождал, пока Лана кивнёт, и повернулся к остальным.

— И ещё про дозоры. Зимой — другие правила. Световой день короткий, а ночь длинная. Дозорный мёрзнет за два часа на ветру и превращается в сосульку. Нужны укрытия на точках — навесы с трёх сторон, крыша, место для маленького костра. Григор, поставь в очередь после погреба. Мы должны расширять нашу зону.

— А что насчёт Майры с соколом? — спросил Дамир. — Зимой проблем не будет?

Я прикинул — соколы может и летают зимой нормально, вот только…

— Летает, но в метель бесполезен. Григор, учти — нужен наземный дозор, который работает в любую погоду. На сокола надеяться можно только в ясные дни.

Повисла пауза. Стёпа ковырял щепку в стене. Ирма допивала отвар. Григор шевелил губами — пересчитывал что-то в голове.

Дамир перестал расхаживать и повернулся ко мне.

— Мы сейчас оленей забьём, а через два месяца что? Опять охота? А если стадо уйдёт? А если зимой снег ляжет по пояс и оленей не найдём? Ирма права, нам нужна своя ферма.

Парень говорил быстро, его глаза горели — видно было, что эту мысль он давно крутил в голове.

— Если на охоте поймать двух-трёх оленей живыми, можно развести стадо. Заведём коров, кур… Скоро получим молоко, а через год — своё мясо.

Я слушал и понимал — парень прав. Ферма решала половину наших проблем с едой. Но это — если мы доживём до весны.

— Дамир, идея хорошая. Запомни её и держи. Но сейчас каждая пара рук нужна на другом. Загон, пастбище, сено — это люди и время, которых у нас нет. Сначала переживём зиму. Весной вернёмся к ферме. На всё это ещё деньги нужны. Нужно наладить контакт с ближайшим населением и Короной. Слишком много проблем. Ещё и притащить сюда каждую животину.

Дамир стиснул зубы. Лина рядом незаметно положила ему руку на локоть. Парень выдохнул и кивнул.

Ирма, которая молчала и слушала, поставила кружку на пол и откашлялась.

— Про мои дела забыли, или я тут для красоты сижу?

— Вот кто-кто, а я к зиме готова. Сушёных трав заготовила хоть на несколько лет вперёд. Ника мне помогает, девка толковая. А вот бинтов мало — тряпки кончаются. Из ткани Хорста нарежу, но много уйдёт. Ещё мыло кончается.

— Мыло можно варить, — тихо сказала Лина. — Из жира и золы. Моя мать варила, я умею.

— Ну хоть кто-то тут с руками, — буркнула Ирма. — Макс, а про посуду ты думал? Мисок впритык, кружек тоже не хватает. Котлов всего три на тридцать человек, и я ещё на зверей варю отдельно. Мне нужно хотя бы ещё два котла и мисок двадцать.

— Да уж, людей прибавилось, — сказал я. — Миски пусть Михась выточит, он плотник, справится. Григор, поставь ему задачу.

— Поставлю, — Григор загнул очередной палец. На правой руке пальцы кончились, перешёл на левую.

— Кстати, — добавил Григор. — Когда кузница заработает, можно попробовать глиняную посуду сделать. Старик глину поднимет, обжечь в горне — дело простое. Двадцать мисок за день, крепче деревянных.

— Карц только ускорит процесс. Отлично, ставь в задачи.

— Лентяй здоровый, всё бы тебе Старика да Карца использовать, — буркнула бабка, но отшельник лишь отмахнулся.

— Ирма, — я посмотрел на бабку. — Ты лучше вот что скажи, говоришь, что готова. Зима — это болезни. У тебя есть чем лечить? И для этого всё готово?

— Ты ещё сомневаешься? У меня этих трав на целый город, ясно тебе? А вот мёда нет — если бы был, было бы вдвое проще. Барсучьего жира для растирания — тоже нет. Вот что мне нужно, Максим, — жир! И не только на мыло. Жир — это и лекарство, и свет, и смазка. С каждого оленя — весь нутряной жир ко мне. Ни куска в котёл, ясно? А мёд… ну тут уж как повезёт.

— Кстати о свете, — я посмотрел на Григора. — Зимой темнеет рано. Чем будем освещать срубы?

— Заготовим лучин впрок. И жировые плошки сделаем. Если Ирма жир весь не заберёт, — Григор покосился на бабку.

— Заберу, — отрезала Ирма. — На здоровье людей не экономят. Лучинами обойдётесь.

— Успокойтесь, — я взмахнул рукой. — Григор, просто заготовку ставь отдельной задачей и сделайте так, чтобы хватило и жира. Напряги Майру, пусть работает лучше и ищет зверьё.

Мы разговаривали ещё очень долго. За стенами сруба темнело, звёзды проклюнулись в проёме над головой — крыши-то не было.

Обсудили воду. Замёрзнет ручей или нет — никто не знал, первая зима в ареале. Решили укрепить оба колодца — Старик обложит стенки камнем изнутри, а Дамир с бобром за пару дней поставит деревянные срубы сверху для утепления. Григор сказал, что материал уже заготовлен — обрезки от строительства пятого сруба. А если придётся топить снег для воды — расход дров вырастет ещё вдвое, и это Григор тоже загнул на пальцах.

Обсудили и нужник. Сейчас все ходили в лес, но зимой это и холодно, и по темноте опасно. Григор сказал, что уже присмотрел место с подветренной стороны, подальше от колодцев. Выкопают яму, поставят навес. Ирма добавила — если отходы попадут в воду по весне, будет мор. Бабка знала, о чём говорила.

Затем перешли к хранению мяса. Для осени у нас уже был готов погреб. А вот для зимы Григор предложил помост на каменных столбах. Сверху настил из досок, обычная плотницкая работа.

Отшельник предложил ещё и ледник — глубокую яму, в которую зимой набьём лёд с ручья и укроем землёй. К весне ледник будет держать холод до самого лета, мясо не испортится даже в жару. Хорошая идея, но это зимняя работа — сейчас льда нет.

Это Григор учёл отдельно и загнул очередной палец.

Дальше все всполошились по поводу снега. Если ляжет по пояс — деревня встанет. Нужны лопаты — Дамир вырежет из досок. Нужны снегоступы для охотников и дозорных — это я взял на себя, успеется.

Обсудили тварей зоны зимой. Никто не знал, как они себя поведут. Могут уйти дальше от ареала, а могут наоборот — полезть к теплу, как лесные звери лезут к человеческому жилью в мороз. Решили усилить дозоры к началу холодов.

Я слушал, спрашивал, кивал. В голове крутилось ещё с десяток мелочей, которые я не стал озвучивать — распорядок дня для Жнецов, вечерняя работа при свете лучин, чтобы руки были заняты, и голова не дурила. Тридцать человек в тесных срубах, короткий день, холод, однообразная еда. Через два месяца зимовки полезут какие-то конфликты — ссоры, тоска, срывы.

Это я знал по тайге — один сезон чуть не сожрал меня, когда я две недели сидел в землянке и разговаривал сам с собой. Тут будет не лучше. Но об этом я поговорю с Григором отдельно, наедине.

— И последнее, — я обвёл взглядом всех присутствующих. — Григор. Мне нужен список всех, кто здесь. Имя и что умеет делать. Не «охотник» или «жнец», а по-настоящему. Плотник, кузнец, швея, кто печи класть умеет, кто сети плёл. И про команду Хорста не забудь. Хватит грузить работу на одних и тех же. У нас тридцать пар рук. Пора заставить их все работать.

— Я понимаю. Но мне нужен список, чтобы и я знал, кто при деле и при каком. Хорошо?

— Ладно, — сказал я. — Подведём итог. Раннер — с тебя охота на оленей. Берёшь Стёпу на разделку. Дамир, с тебя кадки. Лана — сопровождаешь валку с Актрисой. Лина — как только будет жир с охоты, занимаешься мылом. Ирма — бинты из новой ткани. Григор, ну а с тебя всё остальное. Вы моя опора.

— Баню, — повторила бабка. — Нас тут тридцать человек! А вы вообще не подумали о самом главном! Прохиндеи, вы хоть понимаете, что от многих разит на три шага? Если до зимы не поставим — вши сожрут нас раньше Сухих. Да и неудобно мыться-то! Делайте мне баню, я сказала!

Стёпа хмыкнул. Дамир впервые за весь совет улыбнулся. Раннер дёрнул уголком рта, и Инферно за стеной ворчнул — похоже на смешок, если львы умеют смеяться.

Чёрт, вот и как подумать вообще обо всём? Это просто невозможно — всегда что-то упустишь. В тайге всё решалось снегом и ручьём, но не в деревне же на тридцать человек? Простая, очевидная вещь, которую я упустил за всеми этими стенами и шкурами.

— Григор, тут бери всё в свои руки. Вся координация деревни. Баня нужна.

— Баня нужна, — Григор загнул последний палец на левой руке и посмотрел на свои кулаки. — Всё. Пальцы кончились. Если ещё что-нибудь добавишь — буду на ногах считать.

— Не добавлю, — я рассмеялся и хлопнул его по плечу. — Давайте за работу, время поджимает. Надеюсь, за месяц всё наладим. И что ареал будет только расширяться.

Стёпа потянулся и хрустнул шеей. Григор тяжело встал с ведра, которое под ним жалобно скрипнуло, и пошёл к первому срубу. Ирма подхватила котелок и кружки и ушла к кухне, привычно ворча под нос.

Лана задержалась у дверного проёма и посмотрела на меня.

— С Живым и Карцем. Четырёх дней хватит, — я подошёл ближе и приобнял за плечи. — Нужно за Афиной следить и тигрятами. Остальную стаю тоже оставлю, кроме Красавчика. Справишься тут?

— Справлюсь. Но если ты заберёшь Живого, то как нам проверять Сухих?

— Не принимайте новичков, если появятся, — ответил я. — Все, кто уходят на охоту или валку — пусть живут в отдельном срубе. Григор с ними, как надсмотрщик. Четыре дня продержитесь. Мне нужен Живой и его навыки. Если натренирую — будет защитником деревни.

Она хотела сказать что-то ещё — я видел по губам. Но промолчала, чмокнула меня в щёку и ушла, сославшись на усталость.

Я остался один в срубе без крыши. Надо мной висели яркие осенние звёзды. Красавчик выскочил из-за пазухи на ладонь и уставился на меня.

— Чего? — я улыбнулся. — Тебя тоже возьму, конечно. Сказал же.

Горностай склонил голову, ткнулся носом мне в лицо и вернулся на привычное место.

Я уже собирался идти к шалашу, когда в дверной проём влетела Майра — щёки раскраснелись от бега.

— Макс, — она остановилась передо мной и отдышалась. — Сокол засёк двоих на южном подходе. Идут к нам. Один вооружён — с мечом и птицей Огня. Второй худой и без оружия. Дамир уже пошёл к проходу с волком.

Вышел из склада и пошёл к южному проходу. Живой трусил рядом.

Кого ещё нелёгкая принесла? Враги? Нет, так явно вдвоём не пойдут. На глубинных ходоков тоже не похоже, чтоб с одним зверем, и без оружия? Дали засечь себя патрулю? Нет, тут скорее путники — те, кто идёт к нам специально.

У прохода горел факел, который Дамир воткнул в землю. Парень загораживал проход с мечом в руке. Волк Тени стоял перед ним и скалился.

Двое незнакомцев стояли по ту сторону каменной кладки Мираны. Полуметровая стена чётко обозначала черту. Здесь — наша территория.

Первый стоял ровно, держа руки на виду. Короткий меч висел в ножнах на поясе. Человек явно знал правила — когда приходишь к чужим, показывай, что безопасен. На плече сидел ястреб Огня, его перья отливали рыжим.

Вторым был тощий мужик в рваной рубахе и дрожал он так, что зубы стучали. Борода торчала клочьями. Он стоял за спиной зверолова и держался за край его плаща, как ребёнок за мамкину юбку.

— Меня зовут Корень. Зверолов из Дальних Земель. Искал Жнецов, наслышан. Решил, может люди нужны?

— А этот? — Дамир указал пальцем на второго.

— Да крестьянин просто. Подобрал на тропе два дня назад. Шёл один, без оружия и еды. Говорит — из Камнеречья.

Я посмотрел на тощего. Тот опустил глаза и обхватил себя руками.

— Ф-фрол, — выдавил он. — Фрол из Камнеречья. Я кожевник.

Вот те раз! Неужто повезло? А я уже и забыл, каково это — поймать удачу за хвост.

Волк подошёл. Сначала быстро обнюхал зверолова Корня и отошёл, коротко фыркнув. В его запахе не было ничего, кроме пыли, пота и здорового зверя.

Затем волк переключился на второго. Фрол вжал голову в плечи. Живой обнюхивал его дольше, несколько раз возвращаясь к рукам.

Я напрягся, но зря. Спустя несколько секунд волк поднял на меня голову и снова фыркнул. Оба чистые.

Парень убрал меч и отступил в сторону. Волк Тени перестал скалиться, но жёлтые глаза продолжали следить за каждым движением незнакомцев.

Корень вошёл и оценивающе огляделся. Срубы, поднимающиеся стены, мощные стихийные звери и огромное Древо на поляне. Ястреб на его плече повернул голову и уставился на Карца. Лис фыркнул в ответ.

Да, деревня и вправду разрасталась. Было чем удивить.

— Ирма, — окликнул я. — Накорми гостей. Горячего дай, если осталось.

— Каких ещё чертей принесло на ночь глядя? Ладно, осталось у меня, — буркнула бабка от кухни. — У меня всегда остаётся.

— Мужик, лучше не лезь к этой бабке, — сурово отрезал Дамир. — Если жизнь дорога.

Я усмехнулся, покачав головой, и отвёл их к ближайшему костру.

Ирма принесла две миски каши с мясом и по куску хлеба.

— Кха-кха… спасибо, — Корень озадаченно почесал затылок, затем сел на бревно и начал спокойно есть, зачем-то оглядываясь между ложками.

Фрол набросился на еду так, будто не ел трое суток — руки ходили ходуном, каша падала с ложки, он подбирал и запихивал обратно. Может, и правда не ел — судя по торчащим скулам.

Я сел напротив и подождал, пока оба поедят. Торопить голодных людей бессмысленно — всё равно не услышат ничего, пока желудок не заткнётся. Живой лёг у моих ног и положил морду на лапы.

Но Корень ел и всё равно рассказывал — шёл с востока, через Баронство Валентина Красногорского. На дорогах заставы, стражу удвоили, проверяют каждого.

В этот момент к нам подошёл Григор. Я быстро поведал ему о гостях.

Корень доел первым, отложил ложку и вытер рот рукавом.

— Спасибо за еду. Давно горячего не ел — на тропе всухомятку обходился.

— Рассказывай, — кивнул Григор, усаживаясь рядом со мной.

— Я давно слышал о Жнецах. И всегда хотел найти. А сейчас, когда везде начались проверки… Решился.

— Ты пришёл из Драконьего Камня? — уточнил я.

— Нет. С востока, где всё ещё хуже, — сказал Корень. — Где это видано, чтобы столица… В общем, Железноград закрывает ворота на ночь, раньше такого не было! Там что-то совсем странное происходит. Мол, люди пропадают — уходят куда-то и не возвращаются. А потом стража находит пустую одежду на дороге или в ближайших лесах, или на трактах. Просто одежда, без тел.

Может ли это быть генерал? Да, что-то очень странное. Нутро вопило — ОНО!

Тощий торговец доел кашу и сидел, обхватив себя руками. Я кивнул ему.

— Фрол, — он зачем-то повторил своё имя. Голос дрожал. — Корень правду говорит. У нас в Камнеречье тоже что попало происходит. Уж у вас безопаснее, ей богу!

Торговец посмотрел на меня бегающими глазами.

— Люди умирают, — он перешёл на шёпот. — По ночам. Без ран и болезней. Ложатся спать, а утром их находят мёртвыми. Лица перекошены, волосы седые. Уже шестеро за месяц.

— Агась. Стража обыскала каждый дом, лекарь разводит руками. Староста закрыл ворота на ночь — не помогло. Последним умер стражник — здоровый мужик, вон как ты, мечом владел с детства. Нашли утром в постели, седой как старик. Лицо — будто увидел что-то такое, от чего сердце остановилось.

— А что мне там делать? Я сам некоторых видел, жуть жуткая! Ждать, пока меня найдут утром с седыми волосами и перекошенной рожей? Меня там ничего не держало. Да и городок у нас большой, кто ж хватится? Потом на тропе встретил Корня, он рассказал про это место — я и свернул сюда. Подумал, мало ли. Вдруг вам кожевник нужен?

Это что же могло сподвигнуть кожевника бросить всё и отправиться куда глаза глядят? Что-то тут не так…

Я смотрел на Фрола. Этот его страх… Он дрожит, как осиновый лист, но глаза бегают. Кивнул, делая вид, что принял всё за чистую монету. Сухого в нём нет, мужик просто что-то не договаривает.

— Плохи дела в Камнеречье, — сказал я ровно. — Хорошо, что добрался.

Я переваривал информацию. Права была Лана, действовать пора. Камнеречье — далековато, неудивительно, что мы ничего не знали.

Значит, люди просто умирали и седели? Может ли это быть какой-то стихийный зверь? Вряд ли — зверь оставляет следы.

Картина складывалась паршивая. Три точки на карте. Три разных проявления заразы. Железноград с исчезновениями, Камнеречье с ночными смертями и Рубежное, где тварь жрёт оленей. Три разных почерка. Либо это три разных семени, которые проросли по-своему, либо… либо это один генерал, который пробует разные способы и смотрит, что лучше работает. Второй вариант хуже. Гораздо хуже.

Рубежное — самое слабое проявление. Только животные. Но оно и самое близкое. И там есть свежие следы, на которых можно натаскать Живого. Натренированный волк здесь, в деревне, будет стоить десятка дозорных.

У нас мало запасов и скоро зима. Стена Мираны растёт слишком медленно, а ещё и тигрята только родились. Барут помочь не сможет.

А генералы тем временем сеют семена по всему континенту?

В Рубежном пока только трупы оленей — до людей дело не дошло. Но и люди важнее, однако Рубежное ближе — можно проверить и вернуться.

Живому очень нужна практика на настоящем Сухом, а не на болотном коте, которому на Рёв было плевать.

Да. Хорошо, что решил идти в Рубежное. Появилась чёткая мысль — время поджимает.

Пальцы Григора не считал, надеюсь и вы не будете. =) Лучше лайк поставить) всё же за Сухими идём)

Глава 7

Фома с привычной ловкостью разложил товар на прилавке. Стерлядь блестела светло-жёлтыми боками, красноватые плавники окуней ещё хранили запах соли. Мелкая плотва лежала горкой — самый ходовой товар, та самая рыба, на которой держится торговля простого честного человека, которым Фома и привык себя считать.

Утреннее солнце грело спину, и Фома ощущал, как тепло растекается между лопатками.

На площади начинался обычный день, полный знакомой суеты столицы баронства. Драконий Камень просыпался — это всегда нравился Фоме. Нравилось прикидывать, кто сегодня придёт и сколько монет получится заработать.

— Эй, Фома! — окликнул его сосед, торговец тканями Артём. — Доброе утро! Ты слышал, что в Железнограде всполошились? Говорят, Раскол закрылся совсем!

Фома расхохотался, взмахнув рукой так, что аж чешуя с ладоней полетела.

— Закрылся, не закрылся, а рыбу всё равно кушать будут! Стихийные твари никуда не делись — это не наше мужицкое дело. У нас морская вода не кончится, рыба плодится, а люди жрать хотят. Всё остальное — не важно.

Он говорил привычно бодро, но под ложечкой неприятно тянуло. Слова про магию и зверей отчего-то заставляли ёжиться.

— Да ты что! — подключился булочник, вытирая руки о фартук. От него всегда пахло тёплым хлебом, и этот запах обычно вызывал у Фомы урчание в животе. Но сейчас — пустота. Никакой реакции. — Реагенты в цене выросли в три раза! Уже ходят слухи, что новых питомцев не будет и везде всё разом подорожало. Сейчас к нам отовсюду люди хлынут, а заодно и нам монет подвезут!

— Правильно говоришь, — согласился Фома, хотя улыбка его была чуть натянутой. — Только вот рыба-то моя не магическая.

В глубине души его грызло странное беспокойство, которое с каждым днём всё росло.

Уже неделю, как что-то было не так. Еда стала безвкусной, словно кто-то высосал из неё душу. Даже жареная стерлядь, которую жена готовила с луком и травами, казалась пресной. А ведь он всегда её любил. Что ещё хуже — он стал грызть что попало. Вчера поймал себя на том, что жевал край рубахи, оставляя на ткани мокрые пятна от слюны. Стыдно было, как мальчишке, который сосёт палец.

Но хуже всего была эта пустота внутри. Как будто кто-то взял и вычерпал из него что-то важное. Жена спрашивала, что с ним стряслось, а он и сам не знал, что ответить. Как объяснить, что внутри поселилась дыра, которую ничем не заткнуть?

— А всё же, — задумчиво протянул Артём, разглаживая складки на ткани, — странные времена пошли. Моя жена говорит, что её сестра из северной деревни писала — там стихийные твари прямо к домам подходят. Но мимо проезжал какой-то Зверолов с Юга и спас. Переезжать хочет теперь, да куда?

— Времена всегда странные, — отмахнулся Фома. — Ещё мой дед рассказывал, как драконы летали. Теперь говорят, что драконы закрыли Раскол. И что, всему верить? Не было никаких драконов. А может были, да только кто правду тебе скажет? Сам Аларих? Что об этом думать, дружище. Вон, королей убили, новых выбрали, границы перестраивают, больше обозов по трактам ходят. Вот о чём думать надо — о своём, родном и приземлённом! Я вот дом построил, детей вырастил, жену до сих пор люблю. Главное — дело делать своё, а не в облаках витать да на «драконов смотреть».

Он сам не знал, почему говорит с такой бодростью. Словно пытался заглушить голосом то чувство пустоты.

В памяти почему-то всплыла детская история — как он семилетним провалился под лёд на речке и тонул в ледяной воде. Как не дышал несколько минут, пока отец не вытащил его синего и неподвижного. Все говорили — чудо, что выжил. А ещё говорили — смерть пометила.

Взгляд Фомы невольно скользнул на соседний прилавок, который занимал Семён. Место пустовало второй день подряд.

— Семён второй день не показывается. Жена его говорила, что сильно разболелся. Лежит пластом, есть не может, всё из рук валится.

— Поправится, — буркнул Фома, но что-то неприятно кольнуло в груди. — Зима скоро, хворь, наверное, всякая ходит.

Он поспешно отвернулся от пустого места Семёна. Почему-то вид его пустой лавки вызывал странную тревогу.

В этот момент начали подтягиваться покупатели, и рынок ожил.

Фома загалдел, расхваливая товар. Продал две плотвы молодухе с младенцем на руках — та долго выбирала и тыкала пальцем в рыбьи глаза, проверяя свежесть. Торговался со старушкой из-за окуней, и та так яростно сбивала цену, что слюна у неё брызгала. Всё, как всегда, только радости не было. Даже звон медяков в кармане не веселил, хотя денег сегодня было больше обычного.

Ближе к полудню, когда солнце высоко поднялось и жара заставила торговцев прикрываться от лучей, к его прилавку вышел старый рыбак Прохор. Фома его знал лет двадцать — честный мужик, мастер своего дела, который мог по цвету воды и направлению ветра сказать, где рыба клюёт лучше всего.

— Что скажешь, Фома? — Прохор склонился над рыбой, придирчиво осматривая товар натренированным глазом. Его пальцы ощупали жабры стерляди и проверили упругость мяса. — Стерлядка свежая?

— Да ты что, Прохор! — Фома шагнул ближе — его сердце вдруг забилось чаще, словно почуяло что-то важное. — Вчера с сетей, ещё блестит! Глянь, какие глаза ясные, как у невесты, а?

Он протянул руку, дружески хлопнул рыбака по плечу, и рука почему-то задержалась дольше обычного. Под ладонью чувствовалась тёплая плоть, пульс крови в жилах и жизнь.

И вдруг — что-то щёлкнуло внутри. Было в этом прикосновении что-то… приятное и живительное. Как будто через ладонь текла какая-то тёплая сила, наполняя его изнутри тем, чего так отчаянно не хватало.

Пустота в груди отступила. Голод утих, мир снова обрёл краски. Фома даже вздохнул с облегчением, впервые за неделю почувствовав себя живым.

А Прохор вдруг дёрнулся, будто его что-то кольнуло. Сильное тело, привычное к морским штормам и тяжёлой работе, вдруг обмякло. Лицо посерело, глаза затуманились, в них появилось что-то испуганное.

— Что такое? — Фома убрал руку, встревоженный внезапной переменой. — Ты как, дядя Прохор?

Старик сухо закашлялся и приложил руку к груди, дышать стал тяжело. Плечи сгорбились.

— Не знаю… — слабо прохрипел он. — Вдруг как схватило тут… Под сердцем…

— Может, домой тебе? — Фома нахмурился, глядя на побледневшее лицо рыбака. — Или к лекарю?

— Да нет… — Прохор с усилием выпрямился, но дышал всё так же тяжело, хватая ртом воздух. — Пройдёт. Возраст, видать. Стерлядку-то всё равно возьму. Внукам обещал…

Он отсчитал медяки дрожащими пальцами, взял рыбу и поплёлся прочь, кашляя и пошатываясь, как пьяный.

Фома стоял как вкопанный, тупо пялясь в сгорбленную спину Прохора. Позвоночник словно стянуло ледяным обручем, а под рубахой, прямо между лопаток, скользнула капля пота. В висках стучало: «Окликни! Зови лекаря! Дед же сейчас прямо в грязь рухнет!». Но язык намертво прилип к пересохшему нёбу, а тело отказывалось подчиняться голосу рассудка.

Потому что тело… пело. Тот выматывающий внутренний голод сейчас отступил. На его место пришла почти звериная эйфория.

Но самым жутким было то, что пальцы правой руки, которыми он хлопал старика по плечу, теперь жадно подрагивали. Мышцы предплечья сводило первобытным желанием в два шага догнать Прохора и вцепиться в его худую шею.

Фома сдавленно охнул. Он резко отдёрнул руку и судорожно принялся вытирать широкую ладонь о свои штаны. Жёсткая ткань царапала кожу, но ему всё равно мерещилось, что чужое тепло липким салом въелось в поры.

«Я спятил. Точно спятил. Белены обожрался». От омерзения к самому себе к горлу подкатил тошнотворный ком.

Резкий порыв ветра ударил в лицо, заставив Фому затравленно оглянуться. Покупатели всё торговались до хрипоты, грузчики всё ругались — ничего необычного.

Торговца отвлёк резкий, пьяный голос — такой, что коллеги у соседних прилавков невольно повернули головы. Даже галдеж покупателей стих на мгновение. Фома тоже взглянул в сторону шума и поморщился.

К рыбным рядам подходила странная парочка. Мужчина лет тридцати в куртке с гербом одной из Гильдии Звероловов шел развязной походкой. Он уже с утра успел изрядно приложиться к бутылке — видимо расслабился. От него несло дешевым элем так, что чувствовалось за десяток шагов — кислый запах перегара, который заставлял морщиться.

За поясом болталась сумка с деньгами — увесистый мешочек из хорошей кожи, который позванивал серебром при каждом шаге.

Рядом с ним нервно переступал лапами Болотный варан — зверь второй ступени со злобными желтыми глазами. Питомец дергал головой из стороны в сторону, шипел на прохожих и клацал зубами, копируя агрессивное настроение хозяина.

Рядом с ним семенила молодая женщина в аккуратно заштопанном платье. Худая, с болезненно острыми плечами, которые она постоянно сутулила, пытаясь стать меньше. В руках она держала пустую плетеную корзину для покупок. На шее виднелся синеватый след от старого синяка, всё еще заметный внимательному взгляду.

— Тебе говорю, Мила, — громко, на весь рынок, бубнил пьяный муж, размахивая руками так, что едва не задел проходящую мимо крестьянку, — ты заплатишь. Твоими деньгами — твоими! Которые от папеньки достались, а не теми, ради которых я круглый год батрачу. Потому что сама ты ни на что не годна! Даже детей мне родить не можешь, бесплодная корова!

Последние слова он выкрикнул так зло и громко, что несколько женщин у соседних прилавков сочувственно покачали головами, а молодая мать инстинктивно прижала к себе ребенка.

Мила сжалась еще больше, побледнела и крепче сжала ручки корзины. Варан зашипел в сторону проходящих покупателей, растопырив когти.

— Тише, Влад, — тихо попросила она, голос едва ли слышался за гулом рынка. Она озиралась на любопытные взгляды торговцев, её щеки горели от стыда. — Люди смотрят…

— А пусть смотрят! — рявкнул пьяница еще громче, словно ее слова только подлили масла в огонь. Глаза налились злобой. — Пусть видят, какая у меня жена! Ни готовить толком не умеет, ни род продолжить. Только приданое папашки и есть! Пять лет замужем — и что толку? Живот пустой, дом пустой, постель холодная!

Он грубо толкнул её между лопаток к прилавку мясника. Женщина споткнулась, едва удержав равновесие — корзина выскользнула из рук и покатилась по грязной мостовой. Варан агрессивно зашипел, его чешуя встала дыбом, а желтые глаза сверкнули холодной злобой — питомец всегда копировал настроение хозяина.

— Подними, неуклюжая! — заорал Влад, указывая на корзину. — И покупай мясо! Только не самое дорогое — ты его не заслужила. Бесполезная баба, которая даже наследника дать не может! Даже самая последняя шлюха из портовых таверн полезнее тебя!

Мила опустилась на колени, подбирая корзину. У неё затряслись руки, на глазах блестели непролитые слезы. Несколько прутьев треснули от удара о камни, и она торопливо пыталась их поправить, боясь вызвать новую вспышку гнева мужа.

Мясник, здоровенный детина с окровавленным фартуком и руками размером с лопаты, неловко переминался с ноги на ногу. На его лице читалось искреннее сочувствие и неловкость. Видно было, что ему неприятно наблюдать эту сцену — он сам был женат, имел двух дочерей — но вмешиваться в чужие семейные дела не решался. В этом городе Звероловы имели власть, а простым торговцам лучше было не встревать в их разборки.

— Может… может, посмотрите на свиные ребрышки? — неуверенно предложил он, указывая на мясо. — Хорошие, свежие, только сегодня утром…

— Не твое дело, на что мне смотреть! — огрызнулся Влад. — Жена пусть выбирает. Она у меня за хозяйство отвечает. Правда, толку от нее — как от козла молока.

Фома стоял у своего прилавка и чувствовал, как внутри разгорается знакомый огонек гнева — тот же, что вспыхивал в детстве, когда старшие мальчишки обижали младших, или когда богатые издевались над бедными просто потому, что могли.

Крупные руки сжались в кулаки. Такие сцены он видел и в родной деревне. Сам он всю жизнь работал руками и знал, что такое честный заработок и уважение к тем, кто рядом. Его собственная жена Агнесса никогда не слышала от него грубого слова, даже когда болезнь сделала ее капризной и раздражительной.

А эта бедняжка, с руками как тростинки, и сдачи-то дать не сможет.

Мила, все еще стоя на коленях, дрожащими руками достала из потёртого кошелька несколько медяков. Влад тут же выхватил деньги, да так резко, что жена вскрикнула от боли — он поцарапал её ногтем.

— Даже платить сама не можешь! — заорал он, размахивая монетами перед ее лицом. — Все через мужа! Боже, какая ты бесполезная. Даже того не умеешь, что любая крестьянка умеет!

Слова были такие жестокие, что даже видавшие виды торговцы поморщились и отвернулись. Несколько женщин сочувственно цокнули языками, но вмешиваться не решились — кто знает, как отреагирует пьяный Зверолов на замечания? А варан, подпитываясь эмоциями хозяина, злобно зашипел и клацнул зубами в сторону Милы, словно готовился ее укусить.

Фома больше не мог этого выносить. Внутри него что-то надорвалось. Он шагнул из-за прилавка, даже не взвесив последствий — просто не смог больше молчать и смотреть, как издеваются над беззащитной женщиной.

— Эй, приятель, — позвал он стальным голосом. — Может, потише будешь? На весь рынок орешь. Детей пугаешь.

Влад медленно развернулся к нему, покачиваясь от выпитого. Глаза налились кровью, лицо стало багровым от ярости. Варан тоже повернулся — его хвост нервно хлестал по земле, поднимая пыль.

— А тебе какое дело, жирный ублюдок? — прорычал пьяница, делая шаг вперед и пошатываясь. — Это моя семья, мои деньги, и я делаю что хочу! Хочешь нарваться на неприятности? Я — Зверолов, а ты кто? Вонючий торгаш!

— Деньги-то не твои, как ты сам говоришь, — спокойно заметил Фома, не отступая ни на шаг. — Жены. Так может, и орать на жену не стоит? При людях особенно. Стыдно должно быть.

Лицо пьяницы потемнело от злости ещё больше. Он сжал явно привыкшие к драке кулаки. Варан подался вперед, готовый по команде броситься на обидчика.

— Ах ты… — Влад качнулся вперед, занося руку для удара. — Научу тебя, старый хрен, в чужие дела не лезть! Морду начищу, чтобы помнил!

Фома среагировал инстинктивно. Рефлексы сработали раньше мысли. Он перехватил кулак пьяного мужика своими жесткими от работы пальцами.

И в тот же миг грудную клетку стянуло спазмом, а затем с лёгкостью отпустило.

Через ладони хлынул поток чужой ярости. Сама жизненная сила потянулась тягучим мёдом. Боль в суставах исчезла, словно ее и не было, спина выпрямилась, а в мышцах заиграла забытая молодая сила. Даже зрение стало острее — он мог различить каждую чешуйку на шкуре варана.

Влад внезапно побледнел, словно кто-то выпустил из него всю кровь. На лбу выступила холодная испарина. Глаза закатились от испуга и непонимания, а дыхание сбилось. Колени пьяницы мелко затряслись и подогнулись, отказываясь держать вес тела.

Он попытался вырвать руку, но сил не хватало — они просто куда-то утекли.

— Что… что со мной… — прохрипел Влад, хватаясь свободной рукой за сердце. Он выглядел так, словно его внезапно настигла тяжелая болезнь.

Варан, почувствовавший слабость хозяина, заметался и попятился назад. Инстинкт подсказывал зверю, что с хозяином происходит что-то ужасное, противоречащее законам природы.

Фома отпустил Влада и почти мягко оттолкнул — пьяница пошатнулся, едва удержался на ногах и схватился за край мясного прилавка.

— Иди домой, — спокойно сказал Фома. — Проспись. И на жену свою зря не кричи. Она не виновата в твоих бедах.

Влад растерянно огляделся, словно не понимая, где находится и что с ним произошло. Вся его злобная уверенность куда-то испарилась, остались только растерянность и страх. Он потрогал грудь, а потом молча поплелся прочь, волоча за собой испуганного варана.

Но уйти далеко не удалось. Не прошел он и десятка шагов, как путь ему преградил высокий мужчина в синем плаще с серебряными застежками.

Фома узнал его сразу — весь рынок знал эту фигуру. Иван-Драконоборец, один из самых могущественных людей в городе. А говорили, что он в столице. Видимо прибыл к Барону по каким-то делам.

— Стой, — негромко, но властно сказал Драконоборец, и Влад замер, словно вкопанный. В голосе воина сквозила привычка к беспрекословному подчинению. — С какой ты гильдии? И по какому праву устраиваешь дебоши?

Влад побледнел еще больше, если это было возможно. Его и без того ослабевшие ноги задрожали. Драконоборца знали все — и знали, что шутить с ним не стоит. Этот человек в одиночку убил стаю предателя Всеволода, а ведь там были даже звери четвёртой ступени.

— Я… я из Северной гильдии, — пролепетал Влад, пытаясь выпрямиться и встать прямо, но сил не хватало. — Питомец второй ступени…

— Второй ступени? — Драконоборец насмешливо изогнул бровь. — А ведешь себя так, будто весь мир в твоей власти.

Иван схватил Влада за ворот куртки и легко поднял его на несколько сантиметров над землей, словно тот был просто непослушным мальчишкой.

— Орешь на жену при людях, пугаешь граждан, позоришь звание Зверолова. Думаешь, герб дает тебе такое право, да?

— Нет, нет! Простите! — Влад болтался в железной хватке, как тряпичная кукла. — Я не хотел… это все эль проклятый… больше не буду!

— Не будешь, — согласился Драконоборец с холодной усмешкой. — Потому что завтра явишься в участок королевской стражи. Будешь месяц чистить конюшни — может, это отобьет у тебя охоту позорить гильдию. А сейчас иди домой. Трезвей. И чтобы я больше не слышал жалоб на твое поведение.

Он отпустил Влада, и тот тяжело рухнул на землю, едва удержавшись на ногах. Не говоря больше ни слова, покорно поплелся прочь. Теперь в его походке не было ни капли прежней наглости.

Драконоборец проводил его взглядом, а затем повернулся к толпе любопытных торговцев, которые наблюдали за сценой с безопасного расстояния.

— Расходимся, — коротко приказал он. — Представление окончено.

Фома быстро отвернулся к своему прилавку, не желая привлекать внимание грозного Ивана. Сердце колотилось — что, если Драконоборец заметил что-то странное в том, как внезапно ослаб пьяный Зверолов. Хотя с чего бы? Это ведь явно совпадение какое-то. Плащ Ивана мелькнул между рядами, и вскоре он растворился в толпе.

Мила медленно поднялась с колен, все еще сжимая треснувшую корзину. Она смотрела на Фому благодарными глазами.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Он не всегда такой… Только когда выпьет… Раньше он был другим…

— Бывает, — кивнул Фома и тепло улыбнулся. — Идите домой, да не слушай его пьяные слова. Не ваша это вина. Никто не виноват в том, что дети не приходят. Не угадаешь тут… Жену и без детей любить можно.

Женщина улыбнулась — первый раз за всю эту неприятную сцену. Она перестала сутулиться и пошла прочь уже другой дорогой.

Торговцы на рынке переглядывались и шептались, но никто не решался подойти к Фоме с вопросами. Все видели, что произошло что-то странное, но объяснить это никто не мог.

Полный уверенности в собственной правоте, Фома начал собирать товар. Руки работали быстро и ловко — энергия бурлила в каждой жилке. Дома его ждала больная жена, и теперь у него была сила, чтобы ей помочь.

Фома прикрыл прилавок раньше обычного — необъяснимый зуд в мышцах гнал его прочь. Может, к Илье заглянуть? Старший сын работал в кузне, и Фома давно собирался проведать его. Особенно после всех этих слухов про закрытый Раскол и неспокойные времена.

Но внезапный приступ лихорадочного озноба остановил его.

Дорога показалась ему короче обычного, словно ноги несли сами собой. Дом встретил запахом ужина и треском поленьев в печи, но что-то в этом уюте показалось Фоме неправильным.

Агнесса хлопотала у печи, помешивая что-то в чугунке. Раньше она всегда поворачивалась к нему с улыбкой, когда он возвращался с рынка, но сейчас даже не подняла головы. Только плечи её чуть сжались, будто от внезапного холода.

Она вздрогнула, деревянная ложка выскользнула из рук и со стуком упала на каменный пол. Наклонилась поднять, но движения были какими-то неловкими — руки не слушались.

— Фома… — Голос жены звучал устало, как у человека после тяжёлой болезни. — Ты рано сегодня.

Фома присмотрелся к ней внимательнее и ужаснулся. За последний месяц Агнесса осунулась. Щёки провалились, а сама она стала такой худой, что платье висело на ней мешком. Когда они поженились, она была круглолицей весёлой девкой с румянцем во всю щеку. Теперь же кожа её приобрела нездоровый оттенок.

— Что с тобой? Всё хуже? — Фома шагнул к жене, но та почему-то отступила на шаг, прижавшись спиной к печи.

— Не знаю… — Агнесса провела рукой по лицу. — Всё валится из рук. Силы нет никакой.

Фома нахмурился. Жена всегда была крепкой, работящей женщиной, которая управлялась с хозяйством не хуже мужика.

Они поужинали в молчании. Агнесса почти не ела, только ковыряла ложкой, а Фома, наоборот, уплетал за двоих, но сытости так и не почувствовал. Словно он жевал пресную труху, которая не приносила ни капли насыщения, лишь разжигая желудочный спазм.

Когда пришло время ложиться спать, Фома лёг на свою сторону кровати и протянул руку к жене. Агнесса позволила себя обнять, но тело её было напряжённым.

— Ты холодная, — пробормотал Фома, прижимая её к себе сильнее. — Согреешься.

Но вместо тепла от его кожи исходил сладковатый запах, напоминающий увядающие цветы. Фома сам его чувствовал, но не мог понять, откуда он берётся.

Во сне Агнесса инстинктивно отодвинулась от мужа, повернувшись к стене. Даже спящая, она чувствовала что-то неправильное в его прикосновениях.

Дёсны ныли тупой, пульсирующей болью. Фома осторожно ощупал рот языком и ужаснулся — зубы стали острее. Что за чертовщина?

А утром Агнесса едва поднялась с кровати. Лицо её было таким бледным, что Фома испугался не на шутку.

— Собирайся, — сказал он, натягивая рубаху. — Ведём тебя к лекарю.

Агнесса не стала возражать, что было совсем на неё не похоже. Раньше она бы отмахнулась, сказала, что само пройдёт, что денег жалко тратить на пустяки. Теперь только кивнула, словно сил спорить просто не было.

Дом лекаря Микулы стоял на углу главной улицы, и его сразу можно было узнать по резным ставням и пучкам сушёных трав, что свисали под карнизом. Едва переступив порог, Фома почувствовал, как густой запах ударил в ноздри.

Микула был невысоким седобородым старичком. На плече у него сидел Светлокрыл. Перья у птицы были белесые, почти призрачные, а на крыльях переливались серебристые полоски, которые вспыхивали при движении.

— На кровать, — коротко приказал лекарь, указывая на узкую лежанку у стены.

Фома осторожно уложил жену. Агнесса была так легка, что казалось — рассыплется, как высохший лист. Кожа у неё стала почти прозрачной.

Микула подошёл и присел на краешек кровати. Осторожно оттянул нижнее веко, заглядывая в глаз, после чего повернул Агнессу набок и приложил ухо к её спине между лопаток. Слушал внимательно, наклонив седую голову, а Светлокрыл тем временем переступал лапками по его плечу, словно тоже прислушивался.

— Светлокрыл, — негромко позвал лекарь, выпрямляясь. — Покажи. Что с женщиной?

Птица слетела с плеча хозяина почти бесшумным движением. Села на край кровати рядом с Агнессой и наклонила головку набок, всматриваясь в бледное лицо.

Наконец Светлокрыл вернулся к хозяину, взлетел на плечо и тихонько пропищал.

— Ничего, — пробормотал Микула, почёсывая бороду. — Светлокрыл говорит — никаких болезней, проклятий или ядов. А выглядит твоя жена так, словно месяц голодала. Чрезмерное истощение, больше ничего. — Лекарь пристально посмотрел на Фому. — Может, недоедаете? Или работаете сверх сил?

— Да что ты! — Фома аж подскочил от возмущения. — Мы люди торговые, не какие-нибудь попрошайки! Едим досыта, работаем в меру. Агнесса у меня хозяйка хорошая, дом ведёт, на рынок ходит…

Он говорил, размахивая руками, пытаясь убедить лекаря, что в их доме всё в порядке. Но вдруг заметил, что Светлокрыл, который до этого момента полностью его игнорировал, медленно повернул к нему головку.

Птичьи глаза вдруг расширились, став неестественно круглыми. Зверёк замер, не сводя взгляда с лица торговца. В комнате было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание Агнессы.

Фома попытался отвести глаза, но не смог. Взгляд Светлокрыла был слишком пронзительным. Словно маленький зверь видел что-то такое, чего не видел его хозяин.

Горло у Фомы пересохло. Ладони стали влажными от пота. Он чувствовал, как под этим немигающим взглядом что-то внутри него начинает ёжиться.

— Светлокрыл? — Микула нахмурился, посмотрев на застывшего питомца. — Что с тобой, дружок?

Лекарь протянул руку, чтобы погладить птицу по голове, но Светлокрыл даже не дрогнул. Продолжал смотреть на Фому, не мигая.

— Не знаю тогда, что и сказать, — развёл руками Микула, так и не сумев отвлечь питомца. — Больше отдыхать ей надо, мясо есть, молоко парное пить. Авось пройдёт само. — Он покосился на всё ещё застывшего Светлокрыла. — А этого потом проверю — что-то он сегодня странно себя ведёт.

Фома поспешно поднялся с лавки, чувствуя, как рубаха прилипла к спине. Взял жену под руку.

На обратном пути Фома обнял жену за плечи, пытаясь согреть и утешить.

— В чём дело? — спросил Фома прямо. — Что не так?

Жена растерянно посмотрела на него и покачала головой.

— Не знаю… — Голос её дрожал. — Не могу объяснить. Но… но рядом с тобой мне страшно. Словно ты не ты.

* * *

Утром Фому разбудили крики с улицы. Он вскочил с кровати, натянул штаны и выглянул в окно. По мостовой бежала Дарья, жена торговца Семёна, что держал соседнюю лавку. Волосы её растрепались, а сама она громко причитала, на весь квартал.

— Помогите! Люди добрые, помогите! Семён… мой Семёнушка…

Фома накинул рубаху и выскочил на улицу. К дому уже сбежались соседи, толпились у порога и шушукались между собой. Дарья металась среди них, хваталась за рукава, умоляла о помощи.

— Что случилось? — спросил Фома, хотя по лицам людей уже понял — ничего хорошего.

— Семён… — всхлипнула Дарья. — Умер во сне. Просто… просто лежит. Не дышит.

Фома подошёл ближе и ужаснулся. Тело Семёна словно высохло изнутри. Кожа обтянула кости так туго, что проступали все рёбра. Глаза запали глубоко в глазницы. Он лежал с открытым ртом, и казалось, что его просто выпотрошили, оставив одну оболочку.

— Господи… — прошептал кто-то из соседей. — На что он похож…

Через час прибыл лекарь. Его лицо было мрачным.

— Сердце остановилось, — констатировал он. — Но отчего… не знаю. Выглядит так, словно месяцами голодал. Сегодня утром умер Прохор, рыбак. Вот точно такая же беда. Похоже, у нас в городе какая-то болезнь.

Толпа постепенно разошлась, оставив вдову с её горем. Фома побрёл домой, но в голове крутились тревожные мысли. Семён ещё совсем недавно был здоров, а сегодня умер. И выглядел точно так же, как старый рыбак Прохор, который тоже умер сегодня утром.

Фома остановился как вкопанный. Прохор тоже умер внезапно. Но если рыбак был стариком, то Семён-то нет!

А ещё вчера, когда он коснулся плеча Прохора на рынке… старик вдруг ослаб.

Фома вернулся домой и закрыл за собой дверь. Засов лязгнул, отсекая его от сквозняка.

Агнесса стояла посреди тускло освещенной комнаты, вцепившись побелевшими пальцами в край обеденного стола. Костяшки её пальцев заострились, в воздухе висел застоявшийся запах травяных отваров и неуловимой горечи — запах долгой болезни.

Дыхание жены едва вырывалось из впалой груди, каждый вдох давался ей с видимым трудом.

— Фома… — прошептала она. Голос был сухим, надтреснутым. По её впалой щеке медленно покатилась одинокая слеза. — Семён умер, да? Болезнь? Что со мной, милый? Я словно… таю… Ничего не болит, но сил нет. Совсем нет сил.

Это же его Агнесса. Его жена, с которой они не один пуд соли съели. Он шагнул к ней, искренне желая обнять и защитить от этой невидимой, высасывающей силы напасти. Шаг дался тяжело — собственные суставы вдруг ни с того ни с сего заныли тупой болью, а кожа на руках слегка потемнела и огрубела.

— Сейчас, родная, сейчас ляжешь. Отдохнёшь, — пробормотал он глухо, протягивая к ней свои неповоротливые пальцы.

Он осторожно обнял её за плечи, прижимая к своей груди. И в этот момент что-то изменилось. Как только его грубые ладони легли на её истончившуюся ткань платья, сквозь больные суставы Фомы потекло тепло. Оно было похоже на спасительный глоток ледяной воды в жаркий день.

Фоме на мгновение показалось, что это просто чудотворная сила их близости, простое человеческое утешение.

Он закрыл глаза с тяжелым вздохом облегчения, неосознанно прижимая жену к себе ещё крепче. Ему становилось удивительно легко.

Он не обратил внимания на то, что в его объятиях Агнесса обмякла ещё сильнее. Фома лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену, а его собственная слабость отступает просто от того, что он наконец-то оказался в родном доме, рядом с любимой.

В самой глубине сознания, там, где прячутся самые страшные мысли, ледяным голоском прошептал ужас:

Фома резко распахнул глаза, отгоняя чудовищную мысль. Бред. Это просто бред. Он лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену.

Глава 8

Тигрица лежала в тени Древа и кормила тигрят. Оба присосались к животу — два маленьких комка, которые вчера чуть не убили собственную мать. Афина подняла голову и посмотрела на меня усталым взглядом. Хвост неподвижно лежал на траве.

Я сел рядом и протянул руку. Тигрица обнюхала ладонь и фыркнула.

Огненный тигрёнок оторвался от соска и повернул мордочку ко мне. Крошечные глаза горели красным пламенем. Малыш чихнул — и из ноздрей вылетела искра. Совсем мелкая, но от неё задымилась травинка у лапы Афины. Тигрица лениво прижала травинку и затушила. Буднично — будто уже привыкла.

Малышу один день от роду, а он уже поджигает траву. Я усмехнулся.

Ветряной лежал очень тихо, закрыв глаза. Но шерсть на боку подрагивала — будто сквозняк проходил по телу изнутри. Я осторожно коснулся его спины — тигрёнок приподнялся от земли и тут же опустился обратно. Афина покосилась на меня и тихо заворчала — мол, не буди.

— Ладно-ладно. Я с новостью. Мне нужно уйти на четыре дня, — сказал я тигрице и погладил по голове. — Забираю Карца и Живого, а за тобой Лана присмотрит. Ирма будет проверять малышей каждый день. Ты же пустишь?

Тигрица посмотрела на меня и недовольно заворчала. Она понимала, что я ухожу. Через связь от неё шло простое мнение — бросаешь меня с маленькими тигрятами.

— Всего четыре дня. Скоро вернусь же, ты чего?

Она отвернулась к тигрятам. Прижала обоих лапой и закрыла глаза. Что ж, наверное, это по-тигриному — раз не послушал, значит разговаривать не о чем.

Много брать не стал — дорога на два дня в одну сторону. А если что — лес прокормит. Так что взял нож, сухое мясо на три дня, флягу, огниво и моток верёвки. Красавчик уже сидел на плече — горностай нетерпеливо переминался на лапках и жаждал отправиться в поход. Карц и Живой покоились в ядре — незачем тратить их силы просто так.

Лана ждала у южного прохода. Стояла молча. Утреннее солнце освещало ей лицо, и я заметил тёмные круги под глазами.

— Ты вроде спала, когда я уходил, — сказал я.

— Проснулась, едва ты вышел, — она мягко улыбнулась. — Я немного переживаю.

Пантера шагнула ближе и поправила ремень фляги у меня на боку. Простое, будничное движение, но её пальцы на мгновение задержались на моей куртке.

— Переживаешь за Зверомора? Серьёзно? — я улыбнулся в ответ.

— Будь осторожен, — Лана подошла ближе и коротко прижалась щекой к моему плечу. Затем поцеловала и быстро отстранилась.

— Не лезь на рожон. Рубежное — это разведка. Понял?

— Нет, — она серьёзно посмотрела на меня. — Ты всегда лезешь в пасть зверю, чтобы посмотреть, какие у него зубы. А это не тот случай.

Я кивнул и пошёл через проход мимо стены Мираны, а затем обернулся — Лана стояла в проёме и смотрела вслед.

Уже на границе выпустил Живого и Карца. Волк выскочил из ядра и сразу ткнулся носом в землю. Карц встряхнулся и посмотрел на меня.

Лес за границей ареала менялся. Белые стволы зоны покрывались бурой корой уже на треть высоты. Почки на ветках набухли и кое-где раскрылись зелёные листочки. Трава под ногами стала нормальной — хоть и редкая, но зелёная.

Ареал Древа расширялся. Медленно, метров по десять в неделю, но расширялся. В мёртвую зону возвращалась жизнь — жуки, птицы, мыши в траве. А вот твари зоны отступали. Дальше от Древа, ближе к человеческим поселениям. Если стихийные звери уходят к людям — это проблема, которую мне даже нечем решать.

Да и проблема ли? Глупо полагать, что я смогу спасти весь народ Чащи. Многие из них были крайне агрессивны.

Горностай соскочил с плеча и исчез в траве. Через какое-то время вернулся и пискнул — чисто. Я отправлял его каждые полчаса — маленький разведчик, который пролезал абсолютно везде.

Мы шли весь день. Живой вёл — нюхал тропу и держался впереди на десять шагов. Карц рядом со мной. К вечеру белые стволы кончились и начался обычный лес — зона средней опасности. Запахло прелыми листьями и грибами.

Заночевали у ручья. Я развёл маленький костёр и перекусил сухим мясом, наслаждаясь тишиной. Живой дёргал ушами — ловил каждый звук.

Утром двинулись дальше. Красавчика всё так же отправлял на разведку. Всякий раз он чётко докладывал — чисто.

Я заметил раньше, чем горностай вернулся. За столько лет в лесу глаз привыкает видеть то, что кто-то пытался спрятать. Сломанная ветка орешника на уровне плеча была сломана совсем недавно — сок не потемнел.

А спустя десять минут я вышел к ручью и обнаружил в мокрой глине вмятину от сапога.

Потрогал след пальцами. Рядом оказался ещё один, поменьше. И ещё. Следы шли колонной на запад — одинаковая длина шага. В двух метрах тянулась полоса примятой травы — фланговый дозор. Работали люди, знающие своё дело.

Через шагов пятьдесят я нашёл место ночёвки. Приложил ладонь к кострищу — угли были ещё тёплые. Вокруг — примятая трава и вмятины от десятков тел. Ночевали здесь и ушли утром. На голове зашевелились волосы. Они шли на запад. К моей деревне.

Я выпрямился и посмотрел туда, откуда пришёл. У меня есть все шансы нагнать их.

Рубежное подождёт. Тридцать вооружённых звероловов, идущих к моей деревне? Ну уж нет.

Я развернулся и быстро пошёл по их следам. Красавчика отправил вперёд — горностай скользил по траве, возвращался и докладывал. Всё ближе. Через час зверёк вернулся и тревожно запищал — впереди, близко, много зверей разных стихий!

Горностай метнулся вперёд и вернулся через минуту. Пискнул и до меня донёсся мыслеобраз — сидят, едят.

Они остановились на обеденный привал и понятия не имели, что я шёл по их следу.

Я мог бы обойти лесом и вернуться в деревню, но зачем давать им найти ареал? Можно выйти прямо сейчас — без предупреждения — и посмотреть на их лица.

Кто выходит первым — тот задаёт тон. Переживаний не было — прошло то время. После схватки с Сайраком Звероловы короны были лишь очередным препятствием. Будем честны — слабым препятствием.

Я убрал Живого в ядро и достал нож. Открыто вышел на тропу и пошёл вперёд. Красавчик семенил возле моих ног.

Через пять минут долетели голоса — обрывки фраз, звон котелка о камень, фырканье крупного зверя.

Замедлил шаг и двинулся вдоль тропы, прячась за подлеском. Метров через тридцать деревья расступились, и я увидел поляну.

Первый костёр уже догорал, второй только разожгли.

Вокруг расположились люди — кто-то ел, кто-то перетягивал ремни на сапогах. Около тридцати звероловов и мастеров в кожаных доспехах, при оружии. Питомцев было много. Волки лежали у ног хозяев, рыси вылизывались, здоровенный бурый медведь чесался спиной о дерево. Абсолютно разные стихии — от крови до ветра.

Я стоял за кустами и рассматривал отряд. Серьёзная группа. Арбалеты у четверых, копья у десятка, остальные при мечах. Доспехи одинаковые — значит не наёмники. Люди Барона?

Красавчик на плече замер и прижался к шее — нервничал. Я погладил его по спине — тихо, мы просто смотрим.

Двое караульных стояли на краю поляны и лениво озирались — в мою сторону ни один не посмотрел. Паршивые караульные. Я бы за такой дозор голову оторвал.

Потом увидел Тобольда и всё встало на место.

Рослый мужик сидел у дальнего костра и пил из кружки. Знакомое лицо — постарел за это время сильно. Видать, помотал груз той экспедиции, когда друид огня Карц выжег больше половины.

Его сюда отправили не случайно. Барон выбрал единственного, кто знал меня лично. Очевидно, что Валентин Красногорский был осведомлён, на что я способен, и мог доложить остальным. Умный ход — послать знакомого.

Я вышел из-за кустов и открыто шагнул на поляну, держа руки на виду.

Ближайший караульный заметил меня первым. Дёрнулся, схватился за копьё.

Второй развернулся и поднял арбалет. Они даже не подозревали, что я могу убить их за несколько секунд.

Несколько бойцов у костра подняли головы. Кто-то встал, кто-то потянулся к оружию. Волки подняли уши и оскалились.

Тобольд отставил кружку и посмотрел на меня. Затем медленно поднялся — нарочито без суеты. Жестом остановил караульных и оценивающе посмотрел на меня через поляну.

Он прошёл через поляну ко мне и остановился в десяти шагах.

Красавчик уставился на Тобольда и принюхался. Горностай оценивал потенциального врага по-своему. Через секунду расслабился и сел ровнее. Тобольд его не впечатлил.

— Макс, — сказал он ровным голосом. — Давно не виделись.

— И ещё бы столько же, — ответил я. — Ну и что вас сюда привело? С такими караульными ты был бы мёртв через несколько минут. Если бы кто-то захотел.

Он на секунду стиснул челюсть — задело. Покосился на стражников — те побледнели.

— Учту, — сказал он коротко. — Куда ты идёшь?

— Ого, — я усмехнулся. — Не думал, что придётся отчитываться. Это ты скажи мне, куда ты идёшь? И давай без дураков, мы оба понимаем, откуда ноги растут.

— Ты прав. Визит от Барона Красногорского. Территория закрытого Раскола признана землями Короны — решение короля Алариха. Барон обязан обеспечить порядок на вверенных ему землях. А у тебя поселение на территории Баронства, как мне сообщили. Без присяги королю.

— Раскол закрыл не Аларих, а я, — ответил спокойно. — Зона максимальной опасности никогда никому не принадлежала. Барон может считать эту землю чьей угодно — но для меня это пустой звук.

— Крестьянин, который вспахал пустошь, её хозяином не становится, — ответил Тобольд. — Земля принадлежит тому, кто держит над ней знамя. Так было всегда.

Тьфу ты. Юридически, конечно, правильно. В этом мире земля принадлежит барону, королю, лорду — кому угодно, а не тому, кто на ней работает. Но мы оба понимали, что право силы весит больше грамоты — но только моей силы пока не хватает.

— Присягни, — Тобольд кивнул. — И мы всё забудем. Твоё поселение признаётся частью Баронства. Получишь статус. Налоги, военная повинность. Тогда всё станет как должно.

— Налоги, — я усмехнулся. — Барон хочет налоги? Серьёзно?

— Барон хочет порядок. Суть вообще в другом.

— И в чём суть? Король Аларих забыл, каково было со Жнецами леса? Мы стали лишь сильнее.

Тобольд помолчал. Прикидывал — говорить прямо или продолжать как сейчас. Решился.

— У нас люди гибнут, — голос стал тише и жёстче. Казённые формулировки кончились. — Очень странные смерти из-за таких же странных болезней. Мы пытаемся разобраться — безрезультатно.

— Барон прекрасно знает о тебе всё. И я знаю.

— Прям всё? — медленно спросил я, обводя взглядом отряд.

— Да, — Тобольд кивнул, сделав шаг назад. — Про Зверомора и твои… кхм… уникальные возможности. У тебя уникальные звери и навыки, что-то, чего нет у нас. Барон понимает, что твоя сила может решить его проблему. Если хочешь сохранит деревню — пойди навстречу.

— Валентин хочет и то, и другое, — Тобольд сказал это без усмешки. — Порядок на своей земле, решение проблемы со смертями и человека с твоими возможностями на своей стороне. Три разумных желания правителя, не находишь?

— Тогда в следующий раз придёт триста звероловов. Телохранители короля Алариха со зверями пятых ступеней. Но наш Король и наш Барон — разумные люди. Но если разумные аргументы исчерпаются…

— Я просто описываю реальность, Макс. Ты сидишь в лесу с людьми, которые никому не подчиняются. Барон командует армией. Каким бы сильным ты ни был — с Короной тебе не совладать.

Проклятье, да когда они от меня уже отстанут. Но он был прав.

— Допустим, я соглашусь разобраться со смертями, — сказал я медленно. — Что я получу?

Тобольд чуть расслабился — еле заметно. Понял, что я торгуюсь, а не отказываюсь, а торговля — это уже не война.

— Барон оставит поселение в покое на время расследования. Никаких налогов или визитов вроде моего. Когда разберёшься — сядете за стол и обсудите всё как равные.

— Как равные, — повторил я. — Красивые слова. На самом деле я делаю грязную работу, а Барон ждёт результата. Справлюсь — он получит и решение проблемы, и благодарного вассала. Провалюсь — получит повод для вторжения. Для Барона это беспроигрышная партия.

Тобольд посмотрел на меня. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Поэтому у меня встречное предложение. Я разберусь со смертями. Как человек, которому это нужно не меньше, чем Барону. У меня свои причины. Потом приду в замок, так уж и быть, и поговорю с Бароном лично. Но на встрече должен быть Драконоборец. Без него разговора не будет.

— Иван — человек чести. Мы многое прошли вместе. Пока Драконоборца не будет в Драконьем Камне — я ногой туда не ступлю.

Тобольд долго думал. Звероловы переглядывались.

— Я передам. Но Барон может не принять условие с Иваном. Драконоборец — человек Короны. Его присутствие…

— Когда разберусь со своими делами, тогда и приду.

— Барон подождёт. Потому что альтернатива вам не понравится. Приведёте сюда армию и трупы будут исчисляться сотнями. О такой победе вы на пирах не расскажете.

Я улыбнулся. Тобольд посмотрел на эту улыбку — и в его глазах что-то изменилось.

Пауза затягивалась. Звероловы за его спиной молчали и смотрели. Кто-то положил руку на рукоять. Кто-то шептался с соседом. Напряжение нарастало.

— Макс, давай начистоту. Ты можешь угрожать сколько угодно. Факт остаётся фактом — ты один, а за мной Корона. Ты можешь убить нас всех. Наверное. Но завтра придут другие. А потом ещё. Войну с государством ещё никто не выигрывал. Даже ты не справишься.

Он давил. Достаточно грамотно. И каждое слово было правдой.

Я чувствовал, как внутри поднимается то, что я держал на привязи. Оно хотело наружу.

И я не видел ни одной причины, почему должен сдерживать его.

Пальцы удлинились. Суставы сместились, кости вытянулись. Ногти стали чёрными, изогнутыми когтями. Мышцы набухли, плечи расширились. Челюсть поехала вперёд, клыки царапнули нижнюю губу. Мир окрасился в красные тона, а запахи обострились до предела — я чуял пот каждого из них.

Руки налились тяжестью скального быка. Время растянулось от скорости ветряного волка. Все эссенции поглощённых зверей разом изменили меня.

Я рос. То, что встало на поляне, было на три головы выше любого из присутствующих. Огромная чёрная туша с когтями как ножи. Из пасти шёл горячий и одновременно ледяной пар.

Лис развернул Огненную ауру — навык охватил его тело и расширился мощным куполом. Жар ударил по поляне. Трава под лапами лиса задымилась.

— Что за… — кто-то из передних рядов отшатнулся и повалился через бревно. Его рысь отпрыгнула в сторону и зашипела.

— Стоять! — рявкнул Тобольд. — Оружие в ножнах! Стоять!

Двое молодых попятились — один побелел, второй выругался сквозь зубы. Их волки скулили и рвались прочь. Медведь здоровенного бойца в заднем ряду поднялся на задние лапы и оборонительно заревел.

Побежали только двое. Остальные стояли и смотрели — кто стиснув зубы, кто побелев, кто сжимая оружие. Один боец — жилистый, постарше, с длинным шрамом через лицо — стоял спокойно и холодно разглядывал меня. Будто запоминал куда бить, если придётся. Рядом с ним второй бросил через плечо соседу:

Третий — коренастый мужик лет сорока, с двумя рысями у ног — смотрел на меня и медленно кивал. Будто увидел что-то, во что раньше верил только на словах.

Я запрыгнул на ближайшее дерево. Ствол загудел, кора треснула под когтями. Висел на стволе в пяти метрах над поляной и смотрел вниз.

— УБИРАЙТЕСЬ, — утробный голос Зверомора звучал так, будто слова произносит зверь, который научился говорить.

Молодой парень в первом ряду сел на землю — ноги подогнулись. Его товарищ дёрнул за плечо и рывком поставил на ноги.

— Стой, урод, — прошипел товарищ. — При людях не позорь. Ты человек Барона.

Тобольд стоял прямо подо мной и смотрел вверх. Он тоже побледнел, но держался. Что ж, похоже Иван рассказал ему, что будет. Видеть своими глазами — совсем другое дело, но Тобольд не был бы опытным воином, если бы ломался от вида чудовища.

— Макс, — сказал он твёрдым голосом. — Я впечатлён. Но предложение Барона остаётся в силе. Приди в Драконий Камень. Поговори с Бароном. Иван будет там — я прослежу.

Я висел на дереве. Карц внизу держал ауру — жар всё тёк по поляне.

— И ещё, Тобольд, — голос Зверомора прокатился по поляне. — Если кто-нибудь из твоих людей сунется к моей деревне — я найду каждого. Я сожру ваши сердца. Поберегите семьи.

Грязно? Да. Нужно ли? Тоже да. Эти ребята придут домой и ещё долго не смогут уснуть, потому что поймут — они выжили лишь благодаря моей милости.

Я спрыгнул, и земля вздрогнула. Медленно отпустил трансформацию, контролируя каждый этап. Через минуту на поляне стоял обычный, полностью голый Зверолов.

Пока я доставал из рюкзака запасной комплект одежды, моим свидетелем стала тишина.

Тридцать звероловов переваривали увиденное.

Я встал и посмотрел на Тобольда. Он выдержал мой взгляд.

Он развернулся и пошёл к отряду. Звероловы собирались молча и быстро. Тобольд бросил короткий взгляд на парня, которого держал за плечо товарищ.

Через десять минут поляна опустела. Они ушли на север, а я стоял и слушал, как стихают шаги.

— Знаю, — сказал я ему. — Но с армией бодаться нам не с руки.

Отправил зверя в ядро и выпустил Живого. Мы двинули на восток.

Весь оставшийся день я думал. Барон не дурак. Знает, что именно я закрыл Раскол. Ломать меня силой слишком дорого и рискованно. Проще привязать через услугу. «Разберись со смертями» — просьба, обёрнутая в приказ. Барон боится того, что творится в его землях, но просить о помощи напрямую — это политическая слабость. Поэтому давит и угрожает, а на деле — просто нуждается.

Мне это на руку только по одной причине. Эти странные смерти — почти наверняка генерал Сухих или его семена. Узнай я об этом сам — всё равно бы пошёл.

Сейчас Барон даёт мне повод и прикрытие. Но после — потребует плату. Очень глупо не идти на этот диалог — это автоматически ставит всех под угрозу. Нет, нам нужен пакт о ненападении. Официальные бумаги, если потребуется. Нужно решить вопрос территориальности зоны максимальной опасности до конца. А судя по тому, что отряд Тобольда добрался до этого места без потерь — настроены они серьёзно.

К вечеру второго дня лес поредел. Потянуло печным дымом. Где-то лаяла собака. Тропа расширилась и превратилась в дорогу.

Олень лежал на обочине, всего в двадцати шагах от дороги. Совсем свежий. Шкура лежала пустая, как вывернутый мешок. Кости раздроблены. На рёбрах — плоские следы зубов, вдавленные очень глубоко. Те самые, о которых рассказывал Коля.

Но дело было даже не в туше. Дело было в том, что она лежала в двадцати шагах от крайнего дома. Тварь больше не пряталась в лесу. Жрала прямо у населённого пункта.

Живой подошёл к туше, обнюхал и тут же зарычал. Волк повернул морду в сторону деревни.

Перед нами лежало Рубежное. Дома за покосившимися заборами, колодец на площади, трактир для путников. Обычная большая деревня Баронства, похожая на ту, где начался мой путь.

Только слишком тихо как-то для вечера. Ставни везде закрыты, дворы пусты. Деревня будто спряталась сама в себя.

Возможно, где-то там, среди этих домов, живёт человек, который сам не знает, что жрёт оленей и меняется день за днём.

А может уже понимает, но остановиться не может.

Глава 9

Прежде чем пойти в деревню, нужно осмотреть труп оленя.

Туша лежала в двадцати шагах от крайнего забора. Я присел на корточки и положил ладонь на холодное ребро оленя.

Я осмотрел рваные края раны. Ни один нормальный хищник так не рвёт. Волк режет клыками, медведь ломает и рвёт пластами, а здесь всё будто бы изжёвано. Следов вокруг туши почти не осталось — видать как нашли, так и утоптали. Идиоты.

Была в этом ещё одна странность, которая не давала мне покоя. Дикий олень в здравом уме так близко к человеческому жилью не подойдёт. Значит, тварь целенаправленно гнала его из леса. И убила прямо под носом у людей. Сухой больше не боится деревни. Он проверяет границы и пробует людей на прочность. Скоро ему надоест жрать оленину, и он переключится на тех, кто спит за этими заборами.

Только убедившись, что глазами больше ничего не взять, я закрыл глаза и активировал Нюх Маны. Навык ещё не обкатан — как пытаться разглядеть дно мутного пруда. Но кое-что уловил — на туше был остаточный след.

Потянул дальше. След двинул к дороге, потом к деревне. Он слабел с каждым метром, а у первых домов рассеялся окончательно — слишком много времени прошло. Нить оборвалась.

Но направление я уловил. Тварь ушла в деревню, а значит точно живёт среди людей. Сухой.

По спине побежали мурашки — неужели генерал? Нужно быть начеку.

Живой стоял у туши и тихо рычал. Волк чуял то же что и я, но сфокусироваться не мог. Рычал на тушу, на воздух и дорогу — даже в сторону деревни. Буквально на всё разом.

— Ладно, — сказал я волку. — Пошли-ка в Рубежное. Ты пока не умеешь определять чётко, может научишься. А пока будем искать по-старому. Глазами, ушами и головой.

Странно это всё, конечно. В любой деревне к закату бабы сидят у колодца или на лавках, а мужики курят дешёвый табак у заборов, да дети носятся. Здесь же — сплошная тишина.

Я шёл по главной улице и смотрел по сторонам. Красавчик на плече крутил головой — он тоже чувствовал напряжение. Живой чётко шёл рядом, прижимаясь к ноге — обучен.

У третьего дома от края я заметил собаку. Пёс был привязан к столбу забора верёвкой, которая врезалась в шею. Миска пустая, вода в плошке затхлая. Пёс рвался и скулил, натягивая верёвку.

Неужели хозяин бьёт? Хотя вряд ли, наверное, болен.

На площади стоял трактир — приземистый бревенчатый дом с покосившейся вывеской. Из-за двери доносился чересчур громкий и злой гул.

Трактир был набит людьми. Человек сто, может больше — вся деревня. Стояли, сидели, подпирали стены и…

В центре зала за столом сидел староста — грузный мужик лет пятидесяти с натянутыми от крика жилами на шее. Он пытался говорить, но его перекрикивали.

— Уже четвёртая туша за неделю! — орал кто-то из задних рядов. — ЧЕТВЁРТАЯ! А ты сидишь и языком чешешь!

— Я караул ставил! — гаркнул староста. — Две ночи подряд! Никто ничего не видел!

— А может, и видели, да рассказывать не хотят! — визгнула баба в платке. — Может, знают кто это, да молчат!

— Ты на кого намекаешь⁈ — рявкнул мужик у стойки. Здоровенный, руки по локоть красные, фартук заляпанный. Сразу видно — мясник после работы. — На меня опять? Я мясо разделываю, а не оленей в лесу жру!

— А кто ж ещё? — баба не унималась. — У тебя руки вечно в крови, живёшь на отшибе, бобылем, с людьми не разговариваешь! Что мы про тебя знаем?

— Да пошла ты! — мясник стукнул кулаком по стойке. — Я тридцать лет в этой деревне живу! Тридцать! Скотину вашу резал, свадьбы ваши кормил, а теперь я у вас зверь лесной⁈

Гул усилился. Кто-то поддержал мясника, а кто-то — бабу. Староста хлопнул ладонью по столу.

Из угла поднялся жилистый мужик с обветренным лицом.

— А чего вы на Митяя взъелись? — голос у него оказался скрипучий и раздражённый. — Лучше спросите, куда мои две козы делись! Хоп, а утром пусто — нет их! Ни крови, ни шерсти!

— Так может ты их сам и зарубил, чтобы взгляды отвести, пастух чёртов! — крикнул кто-то. — А теперь на других списываешь!

— Ах ты сволочь! — пастух шагнул к крикнувшему, и двое мужиков перехватили его за плечи.

— Отпустите! — рвался Фёдор. — Я ему сейчас!..

— Сядь! — рявкнул староста. — Фёдор, сядь на место!

Пастуха усадили. Он сидел и сопел, красный до ушей — руки тряслись.

Следующие полчаса я стоял и слушал, как деревня варилась в собственном страхе.

Старуха у печки рассказывала, что видела ночью длинную тень за сараем — аж на четырёх ногах. Мужик из заднего ряда клялся, что слышал вой из оврага. Молодая баба с ребёнком на руках тихо плакала и говорила, что боится выпускать детей во двор.

Кто-то предложил позвать Зверолова-лекаря — пусть проверит деревню, может, нечисть уйдёт. Кто-то буркнул, что лекарь сам боится и носа из города не сунет.

Мясник сидел у стойки и молча пил. На него косились. Пастух буравил взглядом того, кто обозвал его. Баба в платке шепталась с соседкой, показывая пальцем то на мясника, то на пастуха.

А в дальнем углу за пустым столом сидела девчонка лет пятнадцати — взгляд сам упал на неё. Тощая, тёмные волосы были перехвачены тряпкой — она сидела и смотрела в стол, теребя подол застиранного платья.

Я осмотрел зал — никто к ней не подсаживался, никто не окликал. Привыкли, видимо. Девчонка-подросток одна — значит, так тут заведено. Значит, давно одна.

Староста предпринял последнюю попытку навести порядок.

— Значит так! — он встал и обвёл зал тяжёлым взглядом. — Хватит друг на друга лаять. Кто-нибудь видел хоть что-нибудь? Конкретно? Кто видел зверя?

— Тень за сараем не считается, Матрёна, — староста поднял палец в сторону старухи у печки. Та обиженно поджала губы.

— Вот и я про то, — староста тяжело сел обратно и потёр лицо ладонями. — Может, звероловов из города выписать? Денег скинемся?

— Каких денег? — горько спросила старуха в первом ряду. — Какие у нас деньги?

— А у Барона попросить? — подал голос молодой парень от двери. — Он же должен нас защищать?

— Барон, — хмыкнул староста. — Барону дела нет до наших оленей. У него своих забот хватает. Слышали, что в Железнограде творится?

Зал загудел снова — кто-то слышал, кто-то перевирал слухи. Разговор расползался, люди устали бояться и устали кричать.

Староста встал и заорал так, что задребезжали кружки на полках.

Гул утих — староста тяжело дышал и оглядывал зал.

— Мы каждый вечер тут собираемся и каждый вечер друг другу глотки рвём. А толку? Нечто как жрало оленей, так и жрёт.

Я стоял у двери и наблюдал. Красавчик прижал ушки — он не любил крик.

А собрание это растеклось — люди ругались, расходились и хлопали дверьми. Староста сидел за столом и пил. Злой мясник ушёл первым. Пастух следом, бормоча что-то под нос. Деревенские обвиняли этих двоих громче остальных, и я обратил на это внимание.

Вышел из трактира и встал в тени у стены. Деревенские расходились по домам. Никто на меня не посмотрел.

— Карц, — тихо позвал я и выпустил лиса из ядра.

Рыжий зверь появился рядом, моментально погасив ауру — смышлёный. В темноте даже не заметить.

— Видишь того пастуха? Иди за ним. Если выйдет ночью — шуруй следом, запоминай куда, но ему не показывайся. Как проследишь — ко мне.

Карц посмотрел на меня, дёрнул ухом и бесшумно скользнул в темноту вслед за пастухом.

Митяй жил на южной окраине. Я обошёл дом и нашёл густой куст у забора, из которого просматривалось окно кухни. Живой лёг рядом. Красавчик что-то пропищал и забрался за пазуху.

Через окно было видно всё. Мясник сидел за столом и пил что-то из глиняной кружки. Рядом сидела жена — молчала и смотрела, как муж пьёт.

— Зверь я им, значит, — бубнил мясник, наливая вторую. — Тридцать лет мясо рублю, а теперь зверь! Вот тварина Нюрка, при всех, при всей деревне сказала, мол руки у него в крови! Да у меня всю жизнь руки в крови! Я мясник! У меня работа такая!

— Я этим людям свиней к свадьбам резал, баранов к праздникам! Нюркиного мужа кормил, когда тот ногу сломал и три месяца увальнем лежал! А теперь я у них оленей жру? Сырых? В лесу?

— Да как успокоиться⁈ Завтра камнями закидают, вот увидишь!

Он выпил третью и уронил голову на руки. Жена подождала минуту, потом накрыла его плечи тряпкой и ушла в другую комнату. Через десять минут Митяй захрапел.

Я просидел до рассвета. Мясник проспал всю ночь и не шевельнулся до утра.

К этому времени вернулся Карц — скользнул из темноты и сел рядом. От лиса пришёл ответ — пастух тоже был дома, спал всю ночь, выходил только во двор и вернулся.

Я сидел у куста и смотрел, как светлеет небо. Мясник чист, пастух тоже. Деревенские обвиняют невинных просто от страха и незнания. А настоящая тварь сидит в ком-то, на кого никто даже не думает. Либо они правы и мне не повезло — ночью тварь решила не вылезать.

Немного вздремнул, оставив на посту Красавчика, но проспал недолго — меня разбудила суета. Нашли ещё одну тушу — об этом орали на всю округу. В лесу, в полукилометре от деревни. Пока я караулил мясника, а Карц — пастуха, кто-то третий вышел в лес и жрал оленя.

Кто-то, кого я пока и близко не рассматривал.

Я отправил Карца в ядро и пошёл в деревню. Времени в обрез — надо думать заново.

Живой трусил рядом, и ему тоже нужно было начинать по-другому. Я водил волка по деревне, и он рычал на всех подряд — на кузнеца, на трактирщика, да даже на бродячего кота! Слишком много раздражителей, навык просто тонул в шуме. Значит, нужно убрать шум. Проверять конкретные дома или людей. Один за другим, давая волку время обнюхать каждый порог.

У колодца увидел ту самую девочку из трактира. Она просто набирала воду — худые руки тянули ведро, верёвка аж скрипела. Я подошёл ближе и разглядел то, чего вчера в полутьме не увидел — царапины на правом предплечье. Три параллельные полоски, как от когтей. Свежие, дня два-три. Она прятала их, но я всё равно увидел. А глаза у девчушки были красные от недосыпа — затравленный взгляд человека, который давно нормально не спал.

Я сделал мысленную зарубку. Толпа всегда ищет козла отпущения среди изгоев, но настоящая зараза обычно прячется там, куда никто не хочет смотреть.

Девчонка вздрогнула и отшатнулась. Посмотрела на меня и стиснула ведро обеими руками. Ещё бы — чужак, незнакомый мужик с волком.

— Я видел тебя вчера в трактире. Ты одна сидела. Без родни.

— И что? — голос оказался колючим. — Мне нельзя в трактир?

— Просто редко вижу, чтобы девчонка одна на деревенском собрании сидела.

Она подхватила ведро и быстро пошла прочь даже не оглядываясь. Я смотрел ей вслед. Красавчик вытянул морду вслед девчонке и тихо пискнул. Горностай почуял тревогу.

Через час моих блужданий ко мне подошёл староста. Грузный мужик оглядел Живого и посмотрел с подозрением.

— Просто Зверолов из Драконьего камня. На восток шёл, у вас не задержусь.

— Зверолов, — староста пожевал губу. — С волком Жизни.

— Ты с чем-то таким дело имел? С тварями, о которых мы говорили? Которые так животин жрут? Мы хотели нанять, думали может…

— Да откуда? — я перебил. — Просто мимо иду. А что у вас творится-то?

Староста смотрел на меня и думал. Потом махнул рукой и пошёл к трактиру.

— Если чего увидишь — скажи. Нам тут любая помощь…

Я провёл в деревне весь день. Ходил от дома к дому и водил Живого мимо дворов и заборов. Волк рычал на проходивших мимо мужиков, потом на бабу с помоями. Следующей жертвой стал мальчишка, который кинул в него палку. Слишком много шума.

Все навыки Живого оказались безрезультатны.

Вчера, когда вошёл в деревню — все собаки в деревне вели себя нормально. Лаяли на меня и крутились у заборов. И только одна рвалась и скулила.

Я специально прошёл мимо того дома. Пёс по-прежнему рвался от двери. А ведь дом обычный.

В окне шевельнулась занавеска — будто кто-то выглянул и отступил.

Я остановился у забора. В соседнем дворе старик ковырял граблями — одна из рукояток треснула, и он пытался примотать её бечёвкой. Пальцы не слушались, и старик тихо матерился.

— Отец, — окликнул я. — А кто в том доме живёт?

— А-а, этот, — старик махнул рукой. — Егор его привязал с месяц назад. Говорит — кидается. Раньше нормальный пёс был, за Егором хвостом ходил, а тут вдруг начал рычать и кусаться. Варька кормит, следит. Но да, жалко псину.

В голове складывалось само — собака взбесилась с месяц назад. Туши начали находить тогда же. Охотник значит… А его дочка ходила с когтевыми царапинами и в таверне была одна.

Мне нужно было подтверждение, чтобы действовать наверняка.

Подвёл Живого к дому Егора. Остановился у забора, присел рядом с волком и положил руку ему на голову.

— Слушай меня. Забудь улицу, людей и всех зверей. Вот этот дом. Вот этот запах. Сосредоточься. Вдохни и анализируй. Используй навык на полную.

Живой посмотрел на меня. Потом моргнул, повернул морду к дому и глубоко потянул носом. Тело волка напряглось. Передние лапы упёрлись в землю. Верхняя губа медленно поползла вверх, обнажая клыки.

Волк застыл аж целиком — как замирает зверь, когда встречает что-то, чего боится и ненавидит одновременно. Стоял у забора и смотрел на дверь дома.

Когда волк рычит — это понятно. А вот когда волк молчит и не шевелится — это страшнее. Так замирают звери перед тем, от чего бегут.

Ну вот и подтверждение. Нет, пока что — зацепка.

Отец Вари. Человек, на которого в деревне никто даже пальцем не показал. Я применил нюх маны и разочаровался — пусто. Судя по всему, мои способности были ограничены. Может навык почует Сухого лишь в какой-то определённый момент?

Значит, ночью я прослежу — надеюсь не ошибся.

Я забрался на дерево в лесу так, чтобы было видно дом. Сделал это ещё засветло — пока деревенские ужинали и закрывали ставни. Живой лежал внизу, под деревом, в густой траве — его шерсть сливалась с сумерками. Карца оставил в ядре. Красавчик в этот раз решил остаться внизу — рядом с волком.

Деревня затихала. Скрипнула дверь у соседей, кто-то выплеснул помои. Пёс у столба всё скулил.

Я сидел на ветке и смотрел на дом. В окне кухни двигались две тени. Отец и дочь просто ужинали — вполне обычный вечер.

Затем лучина в окне погасла, тени исчезли и дом затих.

Первый час — ничего. Только двое мужиков с вилами и фонарём прошли по улице. Тот самый «караул», о котором орал староста. Они шли, плотно прижавшись друг к другу, громко топали и светили фонарём прямо перед собой, полностью ослепляя сами себя. Классическая ошибка напуганных дилетантов. Любой мало-мальски умный хищник обойдёт их за десять шагов в тени, и они даже не пискнут.

Второй час тянулся так же. Я привык ждать. В тайге половина охоты — это ожидание. Сидишь, смотришь на тропу и ждёшь зверя. Кто ждать не умеет — тот не охотник.

На третий час луна спряталась за облака. Темнота стала густой.

Пёс у столба внезапно захрипел. Он даже не залаял — рухнул на брюхо, вжался в грязную землю и заскулил так тонко и жалко, будто его уже резали. Животный, первобытный ужас. Тварь внутри дома проснулась и начала фонить аурой высшего хищника.

Дверь медленно открылась. Петли не издали ни звука — охотник явно смазывал их, готовясь к своим ночным вылазкам, даже если сам этого не осознавал.

На крыльцо вышла мужская фигура. Егор постоял секунду, втягивая носом воздух.

А потом он двинулся. Абсолютно бесшумно стёк со ступеней, припадая к земле на четыре конечности. Ни хруста ветки, ни шороха гравия.

Скользнул к забору — мышцы на его ногах сжались как пружины — и перемахнул полутораметровую преграду вообще не коснувшись досок. Мягко приземлился по ту сторону, и его тень растворилась в лесу, легко обойдя маршрут деревенских караульных.

Идеальная машина для убийства исчезла в темноте.

Я спрыгнул и побежал следом. Живой рванул рядом — волк чуял след и тянул вперёд. Красавчик проснулся и засеменил впереди.

Бежал тихо — по траве, стараясь не хрустеть ветками. Егор был быстрее обычного человека, но я не терял его. На этот раз нюх маны тянул за ним — тот самый гнилостный след, который я учуял на туше. Теперь он был свежий и тянулся в лес, как кровавый след.

Моя теория оказалась верной — мой слабый навык сработал лишь в определённый момент активности Сухого.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я бежал по следу — он горел моим навыком прямо перед взглядом.

Через десять минут услышал впереди хруст и чавканье.

…низкий вой, от которого волосы встали дыбом.

Я замедлил шаг. Живой рядом дрожал от напряжения, но слушался, не рвался вперёд. Хороший зверь.

Прокрался к маленькой поляне, не больше метров десяти. Луна выглянула из-за облаков и осветила то, что было посередине.

Егор стоял на четвереньках над тушей оленя. Вернее — то, что было Егором.

Спина выгнулась так сильно, что позвоночник аж проступил под кожей огромными буграми. Руки удлинились, пальцы скрючились, ногти вытянулись в бурые когти. Челюсть выдвинулась, зубы обратились в жёлтые волчьи клыки. Из горла шёл хрип.

Семя Сухого проросло в охотнике и превращало его в тварь из баек, которыми в деревнях пугают детей. Только это стояло в тридцати метрах от меня и жрало оленя, и морда у него была в крови до ушей.

Трансформация ещё не завершилась. Получеловека полу-зверя раздирало между двумя формами. Мышцы дёргались, кости хрустели. Егор выл от боли, но продолжал жрать — челюсти работали сами, независимо от воя.

Я присел за кустом и оценил ситуацию. Тварь занята и не смотрит по сторонам — трансформация отвлекает.

Волк посмотрел на меня и на миг в его глазах мелькнуло сомнение — тварь была крупнее его вдвое. Но он всё-таки шагнул вперёд.

Оборотень мгновенно замер, будто кто-то нажал выключатель. Челюсти застыли прямо во время укуса, когти замерли в мясе, тело окаменело. Глаза остекленели.

Именно в эту секунду из спины Егора полезло что-то маслянистое и тёмное. Как корень, который вылезает из земли — только из человеческой спины.

Рёв Живого выдернул тварь из тела охотника, как клеща из кожи. Егор обмяк и осел на землю. Трансформация откатилась — когти втянулись, челюсть встала на место, мышцы перестали дёргаться. Обычный мужик лежал без сознания рядом с оленьей тушей.

А тварь — чёрный сгусток размером с крупную крысу — выползла полностью и метнулась в сторону. К этому я был готов.

Лис вылетел из ядра в полной боевой готовности — три хвоста распушились, пасть уже раскрылась. Концентрированный выброс белого пламени — идеальное использование навыка Белой Короны, от которого вскипел даже воздух.

Комок коротко вспыхнул, дёрнулся, свернулся и исчез. Через пару секунд на земле лежала горстка чёрного пепла.

Не потребовалось даже моего вмешательства, но не стоило себя обманывать. Это мелочь, совсем слабый Сухой — точно не генерал. Но то, что они проникли в населённые пункты королевства — очень дурной знак. И что делать с теми, на кого навык Живого не сработает?

Но сами твари меня не пугали, уж навидался. Скорее напрягала неизвестность и масштабы проблемы. Чёрт, придётся форсировать события с Драконьим Камнем. Иначе захлебнёмся.

Живой стоял посередине и тяжело дышал, высунув язык наружу. Рёв вымотал его.

Я подошёл к Егору. Мужик лежал на боку с закрытыми глазами, но дышал ровно. Лицо обычное, человеческое. Следы оборотня полностью исчезли. Хотя… Вряд ли это был оборотень. Скорее какой-то человеко-волк.

А сейчас просто мужик лет сорока в рваной рубахе, перемазанный оленьей кровью.

Проверил пульс. Зрачки нормальные, реагируют на свет. Живой обнюхал Егора и спокойно отвернулся. Чисто. Присутствия Сухого больше нет.

Я сел рядом и выдохнул. Живой справился — выдернул тварь из тела, а Карц добил.

— Теперь ты знаешь их и чуешь ещё лучше, приятель, — положил руку на голову волка. Тот тихо зарычал.

В этот момент по потоковому ядру прошло лёгкое покалывание — как короткий статический разряд.

Егор зашевелился через двадцать минут. Красавчик сидел на плече и разглядывал кучку пепла — горностай наклонял голову то влево, то вправо, будто пытался понять, что это было.

Охотник открыл глаза и моргнул. Посмотрел на деревья, затем на свои руки в крови. Поднёс к лицу и уставился на пальцы.

— В лесу. С километр от деревни. Помнишь, как сюда попал?

Егор посмотрел на меня растерянными глазами.

— Нет. Я лёг спать. Варя ужин сварила, я поел и лёг.

— А до этого? Что помнишь про последний месяц?

Егор сел и обхватил голову руками. Чуть помолчал. Потом медленно заговорил — как человек, который пытается вспомнить сон.

— Менялся я. Чувствовал, что менялся. Сильнее стал. И слышал лучше, видел дальше. От людей пахло странно, а от леса — хорошо. Тянуло в лес каждый день, уходил и не мог вернуться, бродил часами. Варька ругалась, а я ничего поделать не мог.

Егор замолчал и потёр лицо грязными ладонями.

— Ночами не помню. Ложился и засыпал. Просыпался утром. Но Варька говорила, что я скулю во сне. Что царапаю пол. Она мне руку показывала, — голос дрогнул. — Говорила, что ночью поцарапал её. Но я не помнил! Не верил ей. Думал, что всё выдумывает.

— Ты подцепил дрянь в лесу, Егор. Ещё пара недель, и от тебя бы ничего человеческого не осталось. Ты бы сожрал сначала оленей, а потом пришёл бы за дочерью.

Егор содрогнулся. Взгляд метнулся к окровавленной морде оленя, потом снова на свои руки. До него дошло.

— Тронул бы. Ты уже не контролировал себя, — отрезал я, не давая ему уйти в самообман. — Но теперь всё кончено. Я выжег эту дрянь. Ты чист.

— Они не узнают, — встал и протянул ему руку. — Если ты не дурак и будешь держать рот на замке. Для всех ты просто спал дома. Оленя сожрала лесная тварь, которая ушла. Понял меня? Ради дочери — помалкивай и живи дальше.

Он ошарашенно кивнул и ухватил меня за ладонь, поднимаясь.

Мужик еле держался на ногах — опирался на моё плечо и шёл, пошатываясь.

До деревни шли минут тридцать. Молча. Егор несколько раз останавливался — его мутило. Живой шёл рядом и косился на охотника, но спокойно.

Девчонка стояла на крыльце в ночной рубахе. Обхватила себя руками и тряслась от холода. Едва увидела нас и лицо у неё поехало. Губы задрожали, глаза набухли.

Егор отпустил моё плечо и шагнул к крыльцу. Девочка слетела со ступеней и крепко вцепилась в отца, уткнувшись лицом в грудь. Егор обнял её, держась одной рукой за перила, и гладил дочь по голове грязной окровавленной ладонью.

Варя вздрогнула от прикосновения липких пальцев, но не отстранилась. Повернула голову и посмотрела на меня поверх отцовского плеча. В её глазах легко читался страх и отчаянная надежда. Она видела кровь и ночные вылазки отца — всё понимала и молчала, потому что любила отца.

— Я выжег хворь, — сказал тихо, но так, чтобы она услышала каждое слово. — Твой отец чист. Собаку отвяжите, она больше не кинется. И запомни — этой ночью вы оба спали.

Девочка судорожно сглотнула и медленно, очень серьёзно кивнула. Колючести в ней больше не было — только усталость и благодарность.

Я развернулся и пошёл прочь по тёмной улице. Пёс у забора впервые за месяц неуверенно вильнул хвостом.

Сегодня я спас одну семью от трагедии и, конечно же, никому из деревни не расскажу о том, что происходило.

На полпути к трактиру покалывание вернулось — длилось несколько секунд и сгинуло. Я остановился и прислушался к себе. Ничего — ядро молчало. Неужели Спектр пробуждается?

Сел на ближайшую лавку. Луна освещала крыши, где-то пропел петух — до рассвета оставалось пара часов.

Сухой уничтожен, но радости почему-то не было.

Если такие «семена» разлетелись по всему континенту… Если они внедряются в обычных крестьян, охотников и стражников…

То они превращают в армию само человечество, выедая его изнутри.

Ждать больше нельзя. Нужно возвращаться в деревню, решить насущные вопросы с Григором и немедленно выдвигаться в Драконий Камень. Придётся играть в политику с Бароном, хочет он того или нет.

Иначе мы все сдохнем, так и не поняв, кто перегрыз нам глотки.

Глава 10

Последние полчаса надо мной кружил Сокол Майры — дозорная засекла меня ещё на подходе к ареалу. Птица не переживала — знала, что я свой.

Ноги гудели. Пять дней по тропам и корням. Спина ныла, рубаха провоняла потом и костровым дымом. Красавчик на плече тоже выглядел потрёпанным.

У южного прохода стояла Лана. Прислонилась плечом к стене Мираны, которая за пять дней подросла мне по пояс и заметно удлинилась.

Пантера щурилась от солнца. Плащ был расстёгнут, волосы выбились из косы — видать быстро сюда пришла, едва Майра подала сигнал. Делала вид, что стоит давно и никуда не торопилась. Ага, конечно.

Лана увидела меня и чуть расслабила плечи. Всего на секунду. Она что-то сказала дозорной, та насупилась, но не перечила. Скользнула по мне заинтересованным взглядом и исчезла.

Лицо пантеры снова стало командирским — глаза прошлись по мне с головы до ног.

— Раз цел — сначала поешь. Ирма с утра бубнит, что ты скоро придёшь и наверняка питался корой.

Актриса вылетела из-за первого сруба раньше, чем мы дошли до кухни. Она подбежала ко мне прямо по ветру, приземлилась рядом и потёрлась боком о мою ногу.

— Скучала? — я присел и провёл ладонью по её голове. Она медленно моргнула и пошла рядом.

Я хотел сказать Лане, что дела важнее каши, но из-за кухни потянуло олениной с горячим хлебом. Живот решил за меня — подлый предатель заурчал так громко, что Лана усмехнулась.

У кухни меня перехватила Ирма. Бабка вынырнула из-за котла в заляпанном переднике.

— Явился! — она схватила меня за подбородок и повернула голову влево-вправо. — Опоздал на день, оброс как леший! Садись!

Она впечатала передо мной миску с такой силой, что ложка подпрыгнула. Миска была с неровным краем. Похоже, Ника слепила, значит, первую партию обожгли в горне. Грубовато, но надёжно. Каша была горячая, с кусками оленины и первыми овощами с посевов.

— ЕШЬ, я сказала! Потом все разговоры! — Бабка, ставя передо мной кружку с отваром, бросила на Лану быстрый взгляд и едва заметно покачала головой.

Красавчик соскочил с моего плеча и метнулся к котелку. Сунул нос прямо в горячее из-за чего пискнул и отскочил. Ирма замахнулась полотенцем.

— А ну иди отсюда! Тебе сейчас отдельно положу!

Горностай обиженно отбежал, отвернулся от Ирмы и демонстративно начал чистить лапки. Мол, не очень-то и хотелось.

Пока я ел, вокруг меня жила уже совсем другая деревня. Пять дней назад нас можно было назвать лагерем, а сейчас — уже поселением. Слышались звуки молота, скрип пилы и шелест скребка. Работа шла полным ходом.

Над первым срубом поднимался белый дым. Ох ты ж… Уже есть первая печь? Фомич работал на износ.

У погреба кипела работа. Двое Жнецов разложили на колоде оленью тушу — кровь стекала в подставленное ведро. Один держал, второй слаженно резал. Григор стоял над ними и загибал пальцы.

— Потроха отдельно! Жилы на верёвку! И ВЕСЬ жир Ирме!

Увидел меня — на лице на мгновение мелькнуло облегчение — и махнул рукой.

— С возвращением, — буркнул, не отходя от туши. — Потом поговорим. Сейчас эти без присмотра половину мяса в землю закопают.

И тут же развернулся к Жнецу, который потянулся сбросить ком сала в отходы:

— Ирме, я сказал. Или мне тебе на лбу вырезать?

Мужик виновато потащил сало к кухне. Григор проводил его взглядом и буркнул что-то про безруких остолопов.

Шкуру снимали аккуратно, целым куском, с головой и лапами.

Рядом на козлах висели две уже снятые, засыпанные солью. У погреба стояли первые кадки с мясом, от них тянуло крепким рассолом.

Судя по всему, Раннер и Стёпа сейчас были на охоте, но первые туши уже доставили. И всё с этих туш шло в дело. Правильно, даже из кишок лося можно было сделать верёвку.

Я доел, кивнул и завернул туда — в лицо ударил жар, запахло горелым углём. Под навесом из жердей горел горн. Мехи из оленьей шкуры качал молодой Жнец. Рулевой Хорста бил молотом по раскалённой полосе — искры летели снопом. Наковальня из серого камня, Старик постарался — выдавил из породы ровную площадку. На земле лежали готовые изделия: два лома, скобы, горсть гвоздей. Выглядели коряво, но сойдёт.

У третьего сруба суетился Фрол. Тот самый прибившийся к поселению кожевник натянул шкуру на раму и скоблил. Работал быстро и как-то чересчур нервно — по лбу катился пот, хотя день выдался прохладный. Увидев меня, он бросил скребок, вскочил и побежал навстречу. Спотыкался на ровном месте.

— Макс! Я уже три шкуры натянул! Одна уже завтра будет мягкая! И Ирме дрова наколол! Ещё Нике глину таскал!

Он говорил очень быстро, заглядывая мне в глаза. Сложилось странное впечатление — будто выслужиться пытается.

Кожевник расплылся в улыбке и побежал обратно. Заскоблил ещё быстрее — звук слился в сплошной шелест.

Григор, подошедший ко мне с ведром, покосился на Фрола и покачал головой. Тихо буркнул мне:

— Он каждый день так. С утра до ночи. Всем помогает, хотя его никто не просит. Ложится последним, встаёт первым.

Я кивнул. Похоже, не ошибся. Мужик лез из кожи вон — так ведут себя люди, которые от чего-то бегут. Или чего-то очень боятся. Сухого в нём нет, Живой проверил. Но что-то за этой суетливостью стояло.

— Присмотри за ним, — сказал Григору. — Просто наблюдай.

— Уже наблюдаю, — великан поднял ведро. — Ирма тоже.

— Ну? Нашёл тварь? — Спросил так, как и надо спрашивать.

— Сухой сидел в местном охотнике, по ночам превращал его в человека-волка. Живой показал себя очень хорошо — смог вырвать тварь из тела. Мужик выжил.

— Хорошо, — великан подхватил ведро. — Вечером расскажешь подробнее. Сейчас мне тушу дорезать, пока эти олухи всё не испортили.

Он ушёл к погребу. На ходу рявкнул на Жнеца, который слишком медленно тащил кости.

Лана всё это время молчала рядом. Когда великан отошёл, она оперлась о стену сруба и потёрла переносицу. Я присмотрелся — она выглядела бледнее обычного. Под глазами проступили тени.

— Да что-то устала, — она отмахнулась. — Пойду полежу, пока ты здесь.

Оттолкнулась от стены и пошла к нашему шалашу. У двери перехватилась рукой — всего на секунду, будто ноги подвели. Затем выпрямилась и скрылась внутри.

Ладно. Отдохнёт — поговорим. А мне пора к Древу, проверить мою тигрицу.

Лина варила мыло у костра — котелок булькал, пена поднималась жёлтой шапкой. От варева несло так, что аж глаза щипало. Её лисица лежала рядом и демонстративно отвернулась от хозяйки — время от времени фыркала и отползала дальше. Девушка сосредоточенно помешивала палкой. Она махнула мне рукой и улыбнулась, но не подошла — процесс требовал участия.

За пятым срубом двое Жнецов ковыряли землю лопатами — рыли прямоугольную яму по колено. Им помогал земляной крот одного из них.

— Ирма велела, — буркнул один, поймав мой взгляд. Вытер пот со лба, оставив грязный след. — Сказала, если к вечеру не начнём — сама закопает.

У восточного прохода стены Мираны уже обретал форму будущий помост для мяса. Старик умудрился поднять из породы четыре каменных столба.

Григор за пять дней тащил деревню на собственном горбу. Пожалуй, нам очень повезло со старостой. Это хорошо.

Огненный тигрёнок влетел мне в ноги на полном ходу — чуть не уложил.

Малыш за пять дней вымахал в крупного кота, из пасти вырывались искры, глаза горели оранжевым пламенем! Какой уже большой. Зрячий! Похоже, стихийные звери росли гораздо быстрее, чем я мог предположить.

Он пискнул, отскочил и понёсся к Живому, которого я только что выпустил из ядра. Волк не успел оглядеться — тигрёнок прыгнул на него.

Живой взвизгнул, подскочил и закрутился, пытаясь потушить. Тигрёнок повис на хвосте и болтался, как огненная серёжка. Мой зверь Жизни рванул по поляне, но тигрёнок всё не отцеплялся. Искры летели во все стороны.

Это было совсем не опасно — Живой скорее ошалел от неожиданности.

— ЭЙ! ОПЯТЬ? УБЕРИ СВОЮ ПОДЖИГАЛКУ, АФИНА! — заорала Ирма от кухни. — СКОТИНА ПОЛОСАТАЯ, ОПЯТЬ ЗА СВОЁ!

Афина лениво вытянула лапу и сгребла пробегающего мимо огненного за загривок. Тигрёнок выпустил хвост Живого и запищал. Мать прижала его к земле и широко зевнула.

Живой обнюхал свой подпалённый, но целый хвост, посмотрел на тигрёнка, рыкнул и лёг. Подросток — что с него взять. Но мыслеобраз передал мне чистый — долго я такое терпеть не смогу.

Ветряной малыш сидел на нижней ветке и наблюдал за всем этим сверху, как зритель в театре. Чихнул, подпрыгнул и неряшливо завис в воздухе — его лапки болтались, хвост закрутился. Потом шлёпнулся обратно на ветку и обиженно пискнул.

Обычные тигрята за пять дней ещё ползают вслепую. А эти так вымахали… Что ж, стихия Альф ускоряла рост. Через месяц оба будут размером с Живого.

Я присел рядом с Афиной и погладил тигрицу по голове. Её шерсть была очень тёплой и мягкой. Девочка довольно заворчала низким грудным звуком.

— Привет, мамаша, — я хмыкнул. — Тоже рад тебя видеть.

В этот момент огненный тигрёнок вырвался из-под материнской лапы и ткнулся мне мордой в ладонь.

Обожгло — я отдёрнул руку. На коже остался красный след.

— Эй, Афина, — сурово позвал я. — Пора бы учить малышей не использовать стихию как попало.

Она лениво рыкнула, но моргнула — поняла, вожак, займусь.

И в этот момент передо мной проступило то, от чего я уже стал отвыкать!

Буквы и цифры. Знакомый интерфейс, но надпись дёргалась и плыла, как отражение в рябой воде.

Ранг С — это уровень Старика и Карца. Звери, которые прошли десятки битв и все тяготы эволюции. У новорождённого такого ранга быть не может. Просто не может.

Надпись исчезла. Я потянулся к интерфейсу — ничего. Зараза!

Что за чертовщина? То покалывание, которое я ощутил в Рубежном… Неужели Спектр пробуждается?

Горячий тигрёнок пискнул и ткнулся мне в колено — малыш как малыш.

Но мысль засела как заноза. Я потянулся ментальными нитями Зверолова — и Афина оскалилась. Тигрёнок взвизгнул и спрятался за мать.

Не стоит забывать про доверие, которого, судя по всему, ещё нет. Афина — мой питомец, но её дети — нет. Всему своё время. Да, мне нужна система. Придётся ждать.

Мы немного пообщались. Состояние Афины меня устраивало, настроение — тоже. Но брать её с собой нельзя. Карца тоже нужен здесь, иначе поселение не успеет подготовиться к зимовке. Но придётся брать лиса, потому что больше огненных питомцев у меня не было.

Я поднялся и пошёл к шалашу. Мне нужно рассказать Лане о произошедшем поподробнее. И про Драконий Камень.

Ульяна сидела на лавке у первого сруба — её пальцы мелькали, игла ходила очень быстро. Из-под иглы Ушкана выходила тёплая рукавица. Рядом лежал чей-то плащ с начатой меховой подкладкой. Увидела меня, она махнула рукой.

— Макс, я сшила для тебя, возьми, — она протянула две готовые рукавицы.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Лана в шалаше?

— Я видела, как она заходила. Сказала приляжет на час.

Я кивнул и сел на чурбак у стены. Красавчик спрыгнул с плеча, обнюхал Ульянин подарок, чихнул от запаха и забрался мне на колено. Свернулся и затих.

Солнце грело. От кузницы доносился звон. Где-то стучал молоток. Я сидел и ждал, размышляя. Мне придётся отправиться в Драконий Камень без огненных зверей, но это не ставило меня в тупик. Если найду генерала — его необходимо привести сюда, к Древу Жизни. Это может помочь Раннеру. Ну а если Сухой будет простым семенем… Неужели придётся убить невиновного человека? Или притащить и его? Чёрт, голова кругом.

В этот момент вышла Лана — лицо посвежело, но бледность не ушла до конца. Она села рядом.

— Подремала, да. Ну что, Макс? Расскажешь, что к чему?

Я рассказал обо всём в деталях. Не забыл даже упомянуть про повадки пса. Рассказал, как мужика ломало и выворачивало, и как удалось уничтожить Сухого.

Лана не перебивала, но глаза в отдельных местах сужались. Когда дошёл до человека-волка, её рука привычно легла на рукоять меча.

Следующий рассказ коснулся экспедиции Тобольда, где я тоже ничего не утаил.

— Мне нужно ехать в Драконий Камень, — сказал я. — Это точно Сухой, а Барон ждёт. Было бы неплохо отправиться вместе. Поедешь со мной?

Лана вдруг надолго замолчала. Я видел, как у неё дёрнулся уголок рта — хотела сказать «да», но потом отвела взгляд.

Она бережно взяла мою руку и положила ладонь себе на живот — движение было настолько будничное, что сначала я даже ничего не понял. Пальцы легли на ткань, чуть ниже пояса.

— Ирма подтвердила мои подозрения, — сказала Лана. — Я беременна уже три недели. Может четыре.

В той жизни у меня не было детей. Я никогда не получал подобные новости, поэтому на мгновение впал в ступор и тупо моргнул.

Руки у Ланы дрожали, хотя голос звучал ровно.

— Ты… — горло сжалось. Я откашлялся. — Ирма уверена?

— Ирма уверена. А бабка ошибается реже, чем ты.

Я засмеялся — даже сам не понял почему, просто вырвалось.

— Что ж, — я хмыкнул, пытаясь унять колотящееся сердце. — Надеюсь, хвоста у него не будет. Штаны натягивать будет неудобно.

Ну а что ещё говорить, когда в голове пусто и мысли разлетелись как воробьи от камня?

Улыбка пантеры погасла. Она посмотрела на свои руки.

— Не смешно, Макс. Не смешно, потому что я не знаю. Ты — Зверомор. У тебя внутри эссенции тварей. Что из этого передаётся — никто никогда не проверял. Я ведь из магического народа. Может, ничего и не передастся. А может, всё? Ирма говорит, что беременность обычная. Но никто не знает наверняка.

Красавчик на колене повернул мордочку к Лане и ткнулся ей в руку.

Лана придвинулась. Я осторожно обнял её, хотя понимал, что это глупо. Эта пантера могла уложить меня в бою, если что-то прозеваю. Но руки сами стали бережными.

— Боялась сказать, — прошептала. — Думала, что всё не вовремя. Со всеми этими проблемами.

— Вовремя. Самое вовремя. А когда у нас было иначе?

Мы сидели и почему-то молчали. Наверное, потому что слова были не нужны. Ветер шумел в кронах, вдалеке стучал всё тот же молоток.

А у меня в голове крутилось одно и то же. Ребёнок. Мой ребёнок! Твою-то мать! У меня будет ребёнок.

Через пару минут я встал. Ноги даже чуть подрагивали — отходняк от чувств. Бывает после боя, вот только тут я ни с кем не дрался.

— Мне нужно поговорить со стаей, — сказал я. — Ситуация изменилась.

Лана кивнула и осталась на бревне, поглядывая мне вслед — я чувствовал взгляд спиной.

Я пошёл к Древу. Живой потрусил за мной. Карц уже лежал возле Афины, держась на почтительном расстоянии. Актриса спрыгнула с крыши первого сруба и побежала следом — рысь чуяла зов. Старик вылез прямо из грунта и сел, ковыряя когтем землю — маленькие глазки смотрели на меня из-под нависших бровей. Красавчик на плече притих.

Я вздохнул и сел на корень Древа. Руки почему-то потели — будто перед боем. С чего бы?

— Слушайте, — сказал вслух. — Лана ждёт ребёнка.

Шесть пар глаз уставились на меня. Тишина повисла такая, что было слышно, как огненный тигрёнок чавкает молоком у бока Афины.

Я послал ясный мыслеобраз. Череду картинок — Лана, живот и маленький человек внутри.

Афина на меня подняла голову, потом перевела взгляд на тигрят.

— Ну вот так вот, — я развёл руками. — Не ты одна у нас мать.

Через связь пришло понимание. Тигрица негромко заворчала и подтянула тигрят ближе, прикрывая лапой.

Ну да. Кто бы понял лучше, чем та, которая сама только что рожала?

Старик заворчал — от этого звука задрожали камешки на земле. Росомаха поднялась, подошла и молча уставилась на меня. Ещё один глупый человек. Вот и поговорили. Но я знал, что он оценил.

Карц распушил три хвоста и лёг рядом. Он прикрыл глаза — но кончик хвоста подрагивал.

Актриса мяукнула. Потёрлась головой о мою руку и села рядом с Афиной. Посмотрела на тигрят — через связь пришёл вопрос: будет ещё маленький? Можно нянчить?

Живой подошёл последним. Через связь прислал такое, что у меня перехватило дыхание. Это была невероятная решимость. Непоколебимая уверенность. Я буду охранять. Её и маленького. Это моя работа.

Красавчик на плече подал голос торжественно тявкнул. Горностай выпрямился, вытянул шею и замер, как маленький солдат на смотре.

У меня защипало в глазах. Стая приняла новость через тепло и близость и каждый обрадовался по-своему.

— Ладно, — голос сел. Пришлось прочистить горло дважды. — Живой, тебе придётся остаться в деревне. Охраняй, Лану, как захотел, понял меня? Теперь ты знаешь, как определять Сухих. Афина — расти своих детей и воспитывай, как подобает. Через пару недель они будут просто огромными. А со мной в Драконий Камень пойдут Актриса и Карц. Старик — помогай со строительством.

Старик не двинулся с места. Смотрел на меня исподлобья маленькими глазками, и через связь пришло упрямое «нет». Дедуля отказывался работать.

И это было настолько неожиданно, что я на секунду растерялся. Потом присел перед ним на корточки.

— Старик. Мне нужно, чтобы ты помогал Григору. Времени мало, понимаешь?

Росомаха отвернула морду. Через связь пришёл тот же самый образ, который я послал минуту назад. Старик вернул его мне, как упрёк. Мол, сам показал — и сам отправляешь работать?

Класс. Росомаха-телохранитель, этого мне ещё не хватало.

— Ты с каких пор стал таким социальным, а? Её Живой охраняет. Волк справится.

Старик покосился на Живого. Тот сидел ровно и смотрел на росомаху серьёзными глазами. Потом дедуля тяжело вздохнул всем телом и неохотно кивнул.

Но через связь добавил условие. Если с Ланой что-то случится — он бросит любую стройку и любой камень.

— Договорились, — сказал я. — А теперь у меня ещё несколько дел осталось. Спасибо вам.

Капитана я услышал даже раньше, чем увидел. Он стоял по колено в воде у корабля и орал на молодого Жнеца, который запутался в сети.

— Да ты за что тянешь, сухопутная башка⁈ За верхний трос! ВЕРХНИЙ!

Жнец мотал головой и запутывался сильнее — сеть обвилась вокруг ног, парень дёргался как рыба в собственных снастях. Второй на берегу давился смехом, прикрывая рот ладонью.

Капитан обернулся. Мокрые штаны облепили ноги. Моряк выглядел как человек, который делает невозможное — учит степных людей ловить рыбу.

— Макс! — Хорст выбрался из воды и тяжело плюхнулся на перевёрнутую бочку. — Вовремя.

— Я хотел поговорить с тобой о рыбалке, — задумчиво протянул я. — Но, похоже, ты сам всё продумал?

— Григор одобрил. Ты уж извини, но сидеть в твоей деревне без дела — скука смертная. Так что три корзины за выход получилось. Рыба крупная, жирная. Девчонки солят, да и сейчас свежую едим. Если сетей больше свяжем — будет больше.

Хорст помрачнел и почесал бороду — капли воды полетели в стороны.

— Есть и плохие новости. Четверо из команды ушли. Сказали — жить в лесу без бабы, монет и выпивки не подписывались. Высадил их в Заречье.

— Нет. — Хорст сплюнул в воду. — Кто остался — надёжные. А из Жнецов, — кивнул на парней с сетью, — через неделю сделаю рыбаков. Если раньше не утонут.

Что ж… Допустимые потери, к которым мы были готовы.

— Хорст, я вынужден уехать. Неделя, может десять дней. Корабли стереги — если что-то пойдёт не так, это путь отступления для всех, помнишь?

— Корабли готовы, — капитан кивнул. — Паруса в порядке, днища проверены. Дай команду — через час будем в море. Но на одном судне… На второе нужна команда, как понимаешь.

Я кивнул и пошёл обратно к деревне. Солнце уже клонилось — тени от срубов вытянулись, жар от кузницы стал заметнее в прохладном вечернем воздухе.

У шалаша меня перехватил Дамир. Парень переминался с ноги на ногу и гладил бобра по голове. Зверь сидел спокойно, но глаза следили за каждым движением хозяина.

— Макс. Уже все знают про Драконий Камень. Я хочу ехать с тобой.

Я посмотрел на него. Глаза горят, кулаки сжал, весь натянут как тетива. Ему казалось, что настоящая работа — это там, где убивают.

— Почему? Мы с Линой сидим здесь и занимаемся деревней. А там люди гибнут. Мы для этого учились?

— Ты учился, чтобы защищать своих. Все твои — здесь. Твой волк Тени — главная оборона деревни, он лучший дозорный и имеет самые полезные навыки для моментального реагирования.

— У Жнецов тоже есть боевые питомцы, — хмуро парировал парень.

— А ты думаешь, я могу им доверять больше, чем тебе? Вы должны помогать мне, держать всё под контролем и в безопасности. Это не меньше, чем охота на Сухих.

Дамир стиснул зубы, кивнул, развернулся и ушёл — по спине было видно, что не согласен.

Прежде чем уйти, я нашёл глазами Ирму. Она стояла у котла, помешивая варево, и даже не смотрела в мою сторону. Но я-то уже знал, что она в курсе.

Она не обернулась. Только рука с половником на секунду замерла.

— С ней… всё будет в порядке? — спросил я то, что на самом деле меня грызло.

Бабка медленно повернула голову. Её глаза впились в меня так, будто взвешивали на весах.

— Будет, — отрезала она. — Если её мужик сделает всё, что нужно для крепкой деревни, и для её защиты. Иди уже. Объясни Валентину Красногорскому, что у него кой-чего сморщится, если сунется. И мать навести. А потом возвращайся.

Она отвернулась, и половник снова заскрёб по дну котла.

Рюкзак собрала Лана — мясо, фляга, монеты, верёвка и одежда. Карца и Актрису я убрал в ядро. Подозвал Живого и положил ладонь ему на голову.

Волк высунул язык и мотнул головой. Затем развернулся и потрусил к южному проходу, где уже стояла Лана. Сел рядом с ней и уставился на дорогу.

Красавчик сидел на плече и откровенно радовался очередному походу — сорванец ни за что бы не остался в деревне.

Я подошёл к Лане и положил ладонь ей на живот. Она поправила мне воротник — тёплые пальцы задержались на плече.

— Возвращайся, — сказала она. — К нам обоим.

Я крепко поцеловал её. Развернулся и пошёл через проход мимо подросшей стены Мираны.

Живой сидел рядом с Ланой и смотрел мне вслед.

Уважаемые читатели, теперь прода по графику: понедельник-среда-пятница. Это связано с моим графиком работы сразу на два цикла и достаточно серьёзной и непростой темой этого и следующего тома Егеря (финального).

Глава 11

До Драконьего Камня я добирался четыре дня, используя Лёгкий Шаг Актрисы. Перемещался по деревьям с огромной скоростью — тело практически не уставало. Я бежал по веткам и ловил себя на том, что давно уже бегу не к цели, а от чего-то.

Я постоянно тратил усталость на мысли, которые не отпускали. А если ребёнок родится с дефектом? С хвостом? Оборотнем? Или с чем-то таким, чего, например, никогда не примет Ирма? Да, мнение людей не сыграет для меня роли, но всё же…

Я не знал, чем теперь являюсь. И не знал, что передам ребёнку.

А Спектр всё молчал… Серебряная стена в ядре стояла наглухо. Я много раз проваливался внутрь и пытался пробиться, но всё это было напрасно. Гад не собирался просыпаться.

Я уже привык носить это раздражение от потерянной системы, как болячку под рубахой. Ну есть и есть. Без неё я опять стал тем егерем, который просто ловил зверя. Однако отвыкать оказалось хуже, чем привыкать.

Первую ночь мы провели в овраге у ручья. Вода журчала по камням, костёр потрескивал. Твари зоны Максимальной Опасности чувствовали силу Зверолова — и не совались. Более того, они всё дальше уходили от ареала Древа Жизни.

Карц лежал рядом и грел нас — лис давно умел держать ровный жар.

Чёрт, и вправду холодает. Возможно, зима наступит гораздо раньше. Успею ли я вернуться до заморозков? Справится ли деревня? Но тут же успокоил себя — на данный момент все проблемы либо решены, либо в процессе решения. Команда справится.

Актриса устроилась на ветке над головой — она привычно дёргала ушами на каждый шорох, настоящий патрульный, который не подпустит врага и на двадцать метров. Красавчик сопел за пазухой и подрагивал лапками.

Мысли сами собой возвращались к Лане и ребенку. Та ответственность, о которой я и не думал никогда, не испытывал! Она непривычным грузом легла на плечи. Теперь у меня было то, что нужно защищать не только здесь и сейчас. Мне нужно думать о будущем, и это меняло всё.

Я ушёл от своей беременной женщины, потому что в чужом городе кого-то жрут.

Жрут таких же, как Ирма или Ника. А если я не пойду — пойдёт ли кто-то другой? Нет, не пойдёт. Потому что все только-только узнают, что Сухие вообще есть.

Грёбаный долг. Я его не выбирал, он меня сам выбрал.

Хватит, не о том думаешь. Не время раскисать.

На второй день зарядил мелкий дождь. К вечеру он усилился — пришлось потратить час на навес. Руки коченели, пальцы плохо слушались.

Я сидел, привалившись к стволу, и смотрел на огонь. Потянулся к татуировкам на предплечье привычным ментальным воздействием. Пакт мгновенно откликнулся.

Первым отозвался Альфа Огня. Его горячий голос прокатился в сознании.

— Дела навалились, — ответил я мысленно. — У тебя тут вообще-то детки появились, знаешь?

Я показал ему тигрят. Огненный, который поджигает всё вокруг и Ветряной, который любит висеть в воздухе.

— Мои дети тебя ещё удивят, Зверомор. Ты и представить не можешь, на что способны эти звери. Дай им время.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Лана ждёт ребёнка.

Альфа на секунду замолк. Потом полыхнул в татуировке так, что обожгло кожу.

— Стая растёт. Это хорошо и опасно. У тебя теперь два сердца, Зверомор, а драться будешь одним. Помни об этом, когда полезешь в горло твари.

— Не помнишь. Запомнишь только тогда, когда придётся выбирать.

— Хватит, — я поморщился. — Лучше скажи, как ваш поиск? Нашли остальных Альф?

— Почти, — Огонь загудел. — Волк, Медведь и Орёл с нами. Скоро я сам увижу своих детей. Нам нужна неделя.

— Первородная Кровь. Лань прячется слишком глубоко и ещё не подозревает о своих силах — как когда-то рысь Ветра не знала, что в ней спит стихия. Дело времени.

Я рассказал про Сухих и о том, что в Драконьем Камне от неизвестной болезни гибнут люди. Может ли это быть генерал?

— Может! Иди за генералом, Зверомор. Мы будем на месте, чтобы иссушить тварь. Приведи человека к древу любыми способами.

Связь ослабела — усилия давали о себе знать. Я отпустил татуировку Огня и коснулся Ветра.

Режиссёр откликнулся лёгкой прохладой — послал мне образ бескрайнего неба и облаков внизу. Он летел где-то над миром и наслаждался свободой.

Она спрыгнула с ветки, подошла и ткнулась лбом мне в колено. Я положил ладонь ей на голову. Мне хотелось, чтобы брат и сестра поговорили.

Актриса замерла. Уши сначала прижались, потом встали торчком. Грозовые глаза расширились. Я ощутил странный радостный поток. Режиссёр говорил с сестрой на языке, которого я не понимал. Ветер разговаривал с Ветром.

Рысь громко заурчала — Карц поднял голову и уставился на неё. Актриса тёрлась головой о мою ладонь и переминалась с лапы на лапу. Режиссёр каким-то образом вдохнул в неё чистую звериную радость.

Когда связь оборвалась, сестра ещё долго сидела рядом и урчала. Потом встряхнулась, прыгнула обратно на ветку и уселась, но слегка иначе. Как кошка, которую накормили.

Перед сном я опять поймал себя на том, что считаю дни. Да хватит уже.

На третий день, во время привала, я отрабатывал с Красавчиком поиск. Пустил его по следу кабана, затем намеренно сбил след своим запахом и увёл в сторону. Горностай покрутился, пофыркал, но через минуту снова вышел на верный след, игнорируя мою ловушку. Хорошо. Его чутьё всё ещё заслуживало всяческих похвал — он легко фильтровал запахи, выделяя нужный. Это умение уже не раз спасало меня — вспомнить хотя бы, как горностай нашёл Григора.

Я наградил его куском вяленого мяса. Карц, наблюдавший за тренировкой, неодобрительно дёрнул ухом — мол, с чего это ты платишь за такую простую работу.

К полудню дорога ожила. Тропы сменились колеями от телег, у развилок появились заставы — я вышел в люди. Уже встречались стражники в промокших плащах. На большом тракте проезжали патрули.

На третьей заставе двое Звероловов второй ступени с псом-ищейкой задержали мужика с телегой.

Пёс обнюхивал колёса, потом самого мужика и мешки с зерном на телеге.

Мужик стоял, сцепив руки в замок. На его лице было сразу всё: и вина за то, чего он не делал, и страх перед тем, чего не понимал. Даже тупая крестьянская готовность к худшему.

— Кто-нибудь в твоей деревне умер за последний месяц?

— Бабка. Восемьдесят два года ей было. По старости, господин.

— Кузнец молодой. Захар. Жена говорит — упал и не встал.

Звероловы переглянулись и повели мужика в сторону от тракта, а телегу оставили под охраной. Крестьянин шёл и оглядывался, как телёнок, которого ведут на привязь.

Я прошёл мимо. Никто меня не остановил — простой зверолов, идёт по своим делам. Красавчик за пазухой притих.

Захар-кузнец, скорее всего, умер от сердечного приступа, инсульт или ещё чего. Такое бывает, а мужика повели на допрос. Крепчает паранойя Валентина Красногорского, крепчает.

К вечеру остановился в придорожной таверне. Меня ждали настоящая кровать, горячая похлёбка с бараниной и кружка эля.

За соседним столом двое торговцев обсуждали новости. Худой мужик рассказывал слухи про мужика из столицы Баронства — лёг здоровым, утром нашли мёртвым.

— Говорю тебе! Просто издох и всё! Будто душа за ночь выпорхнула. Так разве ж бывает, а? И лекарь руками разводит!

— Ох и непростые времени у нас настали. Порча что ль, какая? — сетовал собеседник.

На следующий день вышел к знакомым местам и не сразу узнал свою бывшую ферму — Барон не терял времени.

Стояли уже три новых сарая, у ворот копошились мужики с клеймом гильдии. Огороженные загоны вычистили, за водой следили — всё по правилам.

Но душа в зверях тут не сохранялась, в этом я был уверен. Зато зверей было много.

Ещё у ворот стоял Тимон. Тот самый хозяин фермы, который когда-то предлагал поставить мои методы на поток.

Я прошёл буквально в трёх шагах от него. Он скользнул по мне обычным взглядом на обычного зверолова, который шёл по своим делам мимо чужой фермы.

А я не остановился. Зачем? Тимон когда-то давно говорил с Максимом-Рейнджером, у которого была своя ферма, планы и ясная карьера в Драконьем Камне.

Сейчас мимо него шёл совершенно другой человек. Зверомор с татуировками Альф под одеждой, с горностаем-убийцей за пазухой и куском чужого бога в ядре. У того Максима с этим Максимом была общая внешность и больше почти ничего.

Шум Драконьего Камня доносился уже отсюда. Красавчик заёрзал на плече. У ворот толпился народ — крестьяне с телегами, торговцы, бродяги — кого здесь только не было.

А вот стражу усилили — восемь Мастеров и Звероловов стояли с напряжёнными лицами и проверяли каждого.

Очередь двигалась очень медленно. Кто-то ткнул меня локтем в бок — здоровый мужик с бочкой на тележке, даже не извинился. Я стиснул зубы. Как-то поотвык от людской давки.

Впереди стражник наклонился над женщиной с двумя вёдрами.

— Сын кашляет третий день. Простудился, господин.

— Назад. Из города не выпустят, в город не пущу. Возвращайся в свою деревню.

Баба беззвучно заплакала и пошла обратно, а стражник повернулся к следующему.

Молодой зверолов в плаще с гербом Барона стоял у левой створки — увидел горностая на моём плече и шагнул навстречу.

— Я Рэд. Был с тобой в той экспедиции, когда Григор убил Карца. Ты вряд ли меня помнишь.

— Тобольд предупредил, — кивнул Рэд. — Тебе выделена комната на постоялом дворе. Я доложу о твоём прибытии. Барон обязал. Аудиенцию наверняка проведут завтра.

— Да, — Зверолов кивнул. — Драконоборец уже прибыл.

Иван уже здесь — это хороший знак. Тобольд, как минимум, сдержал слово.

Рэд провёл меня через толпу — кивнул стражникам и те пропустили без проверки.

Нас обступил город. Торговцы тащили тележки, бабы с корзинами толкались у лавок, под ногами носились дети. Множество полезных питомцев занимались повседневной работой.

Я увидел одного из «водоносов» и улыбнулся, вспоминая нападение зверей на столицу. Теперь, после закрытого Раскола, этим зверям поубавится работы.

Пахло жареным мясом, элем, навозом, рыбой, травами и чёрт знает чем ещё — всё вместе создавало такой тяжелый запах, что к горлу подступила тошнота. Слишком резкий контраст после хвои и кострового дыма.

Красавчик нырнул за пазуху и отказывался вылезать.

Я скинул мешок на кровать, плеснул воды из кувшина в таз и сполоснул лицо. Стянул сапоги — ноги гудели. Красавчик соскочил на подушку и моментально вырубился, прикрыв мордочку хвостом.

Решил не ложиться. Переоделся и спустился в зал. Заказал мясо с кашей и кружку эля и снова слушал.

А зал шумел. За столами сидели торговцы и ремесленники — те самые люди, которые любили потрепаться после напряжённого дня. Обсуждали цены на зерно, жаловались на налоги…

Каждый второй стол обсуждал «странную хворь».

— … у Ваньки-лентяя жена говорит, что он за неделю высох как щепка. Ел нормально, а таял на глазах…

— … лекарь Микула из рыбного квартала руками разводит. Никогда такого не видел…

— … стража обходы делает, а толку? Болезнь-то мечом не поймаешь… Даже питомцы не помогают…

За соседним столом сидели трое. Двое в кожаных куртках стражников и третий — в простой рубахе, ремесленник, кажется. Последний был пьян и громко рассказывал, что у него с прошлой недели свинья сама по себе похудела. Стражники слушали и переглядывались.

Ремесленник перестал смеяться и поставил кружку на стол. Затем с недоумением посмотрел на одного, на другого.

Они встали втроём и вышли. Ремесленник шёл первым и оглядывался. По лицу было видно, что у него в животе всё разом обвалилось. Никто в зале не посмотрел им вслед. Все знали, что стражники «поспрашивают».

Я доел, вытер рот рукавом и поднялся в комнату. Город уже ел сам себя.

За месяц умерло семь человек — и все крепкие мужики. Почти все, кроме какого-то старика по имени Прохор.

Что ж, завтра аудиенция у Валентина Красногорского, а потом попробуем разобраться, в кого засел Сухой.

* * *

Утром за мной пришли Рэд и стражник в парадных доспехах.

Замок Барона был ровно таким, каким я его запомнил, но кое-что всё равно изменилось — стража стояла буквально на каждом углу.

Рэд провёл меня через двор, дальше уже повёл стражник. Мы молча шли по гулким коридорам замка. Остановились перед массивными дверями. Стражник стукнул три раза и, получив ответ, распахнул створки.

Всё тот же тронный зал. Во главе сидел Барон, и выглядел даже лучше, чем раньше. За его плечом стоял Тобольд.

Когда-то точно так же здесь стоял Арий. Сейчас советник Алариха был мёртв, и это воспоминание чуть кольнуло в груди.

Слева, у стены, прислонившись к своему новому копью, стоял Иван Драконоборец. Он увидел меня и коротко кивнул. Его присутствие здесь — моя единственная гарантия, что этот разговор пройдёт конструктивно.

— Ты просил встречи, бывший Рейнджер, — голос Барона был насмешливым, и это мне не понравилось. — Ты её получил. Говори.

— О встрече просили вы. Как и об услуге, — сказал я. — Потому послушайте меня внимательно.

И я рассказал им всё о Сухих, при этом смотря в глаза Драконоборцу.

— … это было в Рубежном. Тварь сидела в местном охотнике. Ночью он превращался в тварь и жрал оленей. Да, вы были правы — я могу найти нечто, что убивает людей. Но на своих условиях.

В зале повисла тишина. Я не просил и не отчитывался. Просто констатировал факт, что являюсь профессионалом, который способен на многое. Хоть мне и не нравился такой подход, это было необходимо.

— Это впечатляет, — наконец произнёс Барон. — Но не отвечает на главный вопрос. Твоё поселение находится на моих землях. Вы не платите налоги, вы не присягнули королю, а это мятеж.

— Это не мятеж, а новая реальность, — поправил я. — Раскол закрыт. Напомню, Иван, закрыт мной. Сайрак уничтожен, а ты видел его лично. Чаща УЖЕ возвращается. Но сейчас у вас другие проблемы. — Я развёл руки в стороны. — Сухие. Вы до сих пор называете это «странной хворью», а я пришёл сказать, что это будет войной. В этой войне ваши законы о присяге и налогах не имеют никакого смысла.

— Ситуация сложная, — задумчиво протянул Драконоборец. — Но я склонен доверять Максиму про этих… Сухих. Он человек слова — это я могу вам гарантировать, Барон.

— Я был с ним в экспедиции, — Тобольд говорил ровно и даже не смотрел на меня. — Я видел, как он приручил огненного лиса прямо посреди боя. Как он бился с тем друидом. Этот человек опасен и вот, что я думаю. Если вы ему откажете, то он уйдёт, разберётся с Сухими в своих границах и… И через год у не будет живых поданных, а у него уже будут новые поселения. Соглашайтесь, Барон.

Валентин Красногорский долго молчал. Потом усмехнулся одной стороной рта.

— Тобольд, ты смелый человек. И, кажется, до сих пор обижен на меня за темницу.

— Я благодарен вам за то, что меня выпустили. И поэтому говорю прямо и честно.

Барон посмотрел на меня. В глазах был тот самый расчёт, который я видел уже много раз у людей при власти.

— И что ты тогда предлагаешь, зверолов? Стать твоим союзником против Короны? — в голосе Валентина появился металл.

— Предлагаю простой выбор. — Я сделал шаг к столу. — Вариант первый — допустим, вы продолжаете считать мою деревню мятежниками. Собираете армию, приходите к нам и начинаете войну. Вы потеряете сотни людей, потому что мой лес будет драться за меня. Даже если победите, а цена будет высокой, Иван это знает, то получите выжженную землю и трупы.

— … А пока вы будете воевать со мной, Сухие сожрут ваших подданных в городах. И в итоге вы останетесь правителями кладбищ — здесь Тобольд не ошибся.

— Или второй вариант. Вы признаёте мой ареал — территорию вокруг Древа Жизни — суверенной землёй. Не частью вашего баронства, а нейтральной силой. Как отдельный клан, где я буду лидером. Мы не платим вам налогов и не даём присяги, но готовы помочь освободить континент от этих тварей. Те места никогда никому не принадлежали. А теперь они под защитой, с которой Корона пока не готова считаться. Вы ведь понимаете, Барон, что после закрытия Раскола баланс сил в этом мире изменился навсегда. Я предлагаю вам быть на правильной стороне этих изменений. И вы даёте слово, что ни один ваш солдат не пересечёт наших границ с оружием. А также официальную бумагу. Взамен… Я решаю вашу проблему, и начну с этих болезней в Драконьем Камне. А потом буду охотиться на Сухих на вашей территории. Чистить ВАШИ земли от заразы, потому что до нас эта проблема не дойдёт. Вы получаете безопасность и порядок, а платой за мою работу будет мир для моей деревни. Пора заканчивать это противостояние раз и навсегда.

Барон молчал, барабаня пальцами по столу. Он смотрел на Ивана, потом на меня — взвешивал.

— Ты просишь слишком многого, — наконец сказал он. — Отдать кусок земли, признать каких-то отшельников ровней себе… Король меня не поймёт. Аларих не готов идти на такой шаг.

— Так может королю всё же нужны здоровые и платящие налоги подданные? Сколько пройдёт времени до всеобщей паники, которая уже начинается? И куда пойдут люди? В леса, куда стягиваются все сильнейшие твари Раскола? Если вы доложите, что угроза ликвидирована ценой признания маленького лесного клана, который к тому же дал слово помочь с угрозой на континенте — Король назовёт вас мудрым правителем. — Я говорил спокойно, но каждое слово было подготовлено заранее. — Потому я и настоял на присутствии Драконоборца, ибо этот человек доказал свою доблесть и честь. Мы можем говорить на одном языке силы. А вы, Барон, ничего не теряете.

— Это пакт, — произнёс Иван от стены. — Можно рассмотреть, как союзный пакт двух сил. Одна защищает границы государства, другая защищает его изнутри.

Барон бросил взгляд на Ивана, потом снова на меня. Я был уверен, что он понял суть сделки.

— Хорошо, — сказал он наконец, и это слово обрушило с моих плеч груз. — Принимаю твои условия. Но только на время расследования — нужно посмотреть, что ты на самом деле можешь. И… Максим. Одна оговорка.

— Я знаю, что у тебя в деревне будут рождаться мощные стихийные звери, что ты будешь их развивать. Говорю прямо: когда твоя территория станет официальным союзным кланом — а она станет, рано или поздно — Корона будет иметь право первого предложения на любого зверя, которого ты решишь продать. Заметь, не отдать, а купить по честной цене! Ты можешь отказывать, но обязан сначала спросить нас.

— Тогда никогда. Но если будешь — сначала к нам.

Я молча взвешивал — что ж, это было разумно. Чёрт, да это даже не было плохо. Барон всего лишь пытался удержать рычаг — пусть даже маленький.

— Согласен, — сказал я. — С одной оговоркой. Этот пункт не распространяется на потомков моих текущих питомцев.

— И взывай ко всем богам, чтобы доказать свою полезность прямо сейчас. Разберись с хворью в Драконьем Камне.

— Что ж, Иван, даешь ли ты мне гарантии? — я холодно посмотрел на Драконоборца.

— Гарантии того, что мы обсудим твоё предложение у тебя есть. Сейчас ты — официальный представитель Барона, проблем в городе не будет, — он подошёл и протянул мне ладонь.

— Хорошо, — кивнул я, пожимая ему руку. — Можете считать это авансом и моим жестом доброй воли. Я справлюсь. Потому что, в отличие от вас, знаю, с кем имею дело. Вы можете дать мне хоть что-то? С чего начать?

— Есть кое-что, — Драконоборец кивнул. — Начни с рынка. Все, кто погиб, так или иначе появлялись именно там.

— Вы смеётесь? — я вскинул брови. — Это слишком притянуто за уши. Каждый в этом городе бывает на рынке.

— Это всё, что у нас есть, — холодно отрезал Иван. — Не зазнавайся, Зверолов. А теперь иди.

Чёрт… Всё ещё хуже, чем я думал. Но разговор был окончен — и я хотя бы получил то, за чем пришёл. Шанс на право иметь собственную стаю и свою личную территорию.

Контракт был заключён, пусть пока и устно — всё могло пройти куда хуже. Но для таких людей, как мы с Драконоборцем, слово, данное перед лицом общей угрозы, весило больше любой бумаги.

На углу улиц собралась толпа. Все стояли молча и смотрели в одну сторону.

Я подошёл. На плотной земле двора лежал мужик лет сорока, в простой рубахе, тощий настолько, что казался прозрачным. Лицо сухое, как у мумии, кожа на скулах натянулась. Рядом причитала жена, прижимая к себе двух мальчишек. Какой-то молодой лекарь разводил руками.

— Утром его видел, — ответил второй. — На рынок шёл.

Я смотрел на сухое лицо мужика. Уже восемь смертей.

Отошёл от толпы и пошёл к рынку, не оборачиваясь. Хватит готовиться. Если буду думать ещё день — жертв станет больше.

Неопределенность грызла. В Рубежном я поймал лишь семя Сухого — чёртову мелкую сошку. А что, если генерал почует меня раньше, чем я его? И главное — в какой стадии сейчас тварь? Альфа Огня утверждал, что генералы ещё слабы, только набирают силы. Но даже если прикончу одного, как выйти на остальных троих? Может ли быть слишком поздно?

Красавчик почуял мою тревогу и ткнулся холодным носом в шею — поддерживал, как умел. Я почесал его за ухом — зверёк довольно тявкнул.

Рынок занимал целый квартал. Торговали здесь практически всем — одежда, рыба, мясо, ткань, снаряжение…

Я ходил по рядам и слушал. Представлялся звероловом, которого послал Барон. Открыто, потому что закрытость в этом городе сейчас вызывала больше подозрений, чем правда. И люди охотно говорили. Слишком уж охотно.

Старуха-травница у мясного ряда схватила меня за рукав и зашептала:

— Кузнец. Кузнец, понял⁈ Он на прошлой неделе купил у меня корень ледяной ромашки, я ему говорю «для чего тебе?», а он молчит. Понял? У него на лице сглаз! В непростые времена живём, другая магия после закрытия Раскола пришла на весь континент! Проверь!

Через десять шагов меня перехватил пекарь — здоровенный парень с мукой в волосах.

— Слушай, ты ведь зверолов? Ты должен знать. У моего соседа жена молоко по утрам выливает на порог. Она ведьма, я тебе точно говорю! Ходит ночами, я сам видел. И знаешь, у кого первый умер? У её родного брата. Она зверь!

Третьим оказался старик-сапожник. Поглядел на меня и тихо сказал:

— Никому не верь, парень. Все, кто что-то говорит — подозрительные. Особенно те, кто сам тычет пальцем.

Я подумал, что вот, пожалуй, единственный, в ком остался глас разума.

Город сошёл с ума ещё до того, как я приехал. Сухой только запустил процесс. Дальше люди сами справятся — сожрут друг друга без всякой твари.

Красавчик крутил головой, прижимал уши от толкотни, но терпел. За полчаса я услышал столько имён, что голова шла кругом. Они просто боятся и каждый ищет, на кого свалить.

Вдоль канала тянулся рыбный ряд, и именно здесь Красавчик вдруг напрягся. Он прижал уши и зашипел, как на змею.

Инстинкт моего зверя не врёт. Никогда! Это первое правило, которое я уже давно вбил себе в голову. Если твой пёс рычит на куст — ты прислушаешься, если не идиот.

Неужели, даже Красавчик УЖЕ учуял угрозу. Прямо здесь, в этой толпе. Но как, если он не умеет чуять Сухих?

Это работа Живого. Но навык горностая — Усиленное чутьё D ранга. Он различает типы магической энергии. И сейчас он шипел на аномальный, высасывающий энергию фон, который я сам не ощущал. Это что-то вроде вампира?

Я медленно поднял глаза и посмотрел вдоль рыбного ряда. Десятки лиц, спин, рук и голосов. Все эти люди торговали и смеялись.

Кто-то из них сейчас ел бы меня живьём, если бы знал, что я на него охочусь.

Глава 12

Я опустил глаза на корзины с рыбой, чтобы не пялиться в толпу как идиот. Хищник, который вылупился на стадо — лучший способ дать стаду понять, что он хищник.

Сделал вид, что выбираю стерлядь у ближайшего прилавка. Пощупал, понюхал и вернул на доску — торговка обиженно хмыкнула. Перешёл к следующему. Красавчик под рубахой не отпускал — дрожь всё не уходила.

Я скользил взглядом по ряду. Двадцать прилавков, сотня людей. Горностай не мог зацепиться — его дёргало во все стороны разом. Источник был, но размазан чересчур широко, как чернильное пятно по мокрой ткани.

Активировал нюх маны и сразу бросил эту затею. В городе навык работал как обоняние в выгребной яме — фонило отовсюду. Только на секунду уловил тонкий гнилостный шлейф, но он тут же растворился в общей вони базара.

Шлейф был! Я поймал его всего на мгновение, но был! А значит, не показалось.

Я медленно пошёл вдоль ряда, делая вид, что прицениваюсь. Соль, чешуя, кровь, потные торговцы, сырые доски… Мимо плыли лица людей: бородатый старик с окунями, краснощёкая баба с карасями, парень с угрями, ещё один парень, ещё бородатый, ещё баба. Красавчик дёргался у каждого второго. Он не чувствовал ничего конкретного — просто в этом воздухе уже осело то, что он чуял.

Тварь ходила здесь. Регулярно, может даже каждый день.

И эту тварь кто-то из этих людей видел. Говорил с ней, а может и смеялся над её шуткой. Или купил у неё рыбы?

Я остановился у канала, отдышался, развернулся и пошёл обратно к воротам рынка. Шум за спиной не отпускал.

Хорошо, два инструмента указали на рыбный ряд, но сузить зону не получалось.

Значит, мне нужен третий инструмент — в моём случае это люди и информация.

Имя я вспомнил уже в таверне. Лекарь Микула — один на целый квартал. Все семеро умерших жили в рыночном квартале. Если они болели, то ходили к нему, ну а если они не ходили сами — значит он ходил к ним.

Микула видел их живыми, лечил их и знал, что они ели и с кем общались. Если между смертями есть общий знаменатель, лекарь должен его видеть. Даже если сам не понимает.

Была и вторая мысль, которая не давала покоя. Что если именно он и есть Сухой? Каждое его снадобье может стать каналом отравления. А его никто никогда не будет подозревать. Идеальное прикрытие для паразита, если мне сильно повезёт, и тварь окажется в нём.

Лавка лекаря стояла в приземистом доме у северных ворот рынка. Я обошёл строение. Дверь и два окна были закрыты, но из щели пробивался тусклый свет — внутри кто-то двигался.

Я аккуратно потянулся нюхом маны к двери, сосредоточив его на одной точке.

И снова поймал шлейф. Тот же самый! Кто-то заражённый недавно бывал здесь. След ещё не выветрился, но уже почти растворился. Ещё день — и я бы не уловил.

Сердце забилось быстрее. Может, Микула и есть носитель. Тогда шлейф — его собственный и просто въелся в стены.

Значит, шлейф не от хозяина, а от посетителя. По крайней мере, поспешных выводов лучше не делать.

Я выбрал засаду. Забрался на крышу соседнего дома и лёг. Отсюда видел и дверь, и переулок за лавкой. Красавчик устроился у моей шеи и прикрыл глаза. Было холодно — пришлось одеть те рукавицы, которые взял из деревни.

Прошёл час. Затем скрипнула дверь. Из неё вышел Микула — сгорбленный старик в накинутом на плечи тулупе. Он огляделся, запер дверь и пошаркал по переулку с узелком в руках. По запаху — а я чуял запахи на огромном расстоянии — это были лекарства. Ночной визит к больному.

Спрыгнул и пошёл за ним. Старик ковылял по мокрым камням и кашлял. Дошёл до дома через три переулка, постучал. Ему открыла женщина.

Лекарь вошёл. Я прождал в тени забора около получаса. Потом он вышел — лицо было таким усталым, как у человека, который полвека лечит и за последний месяц перестал понимать, что вообще делает.

Он подскочил — узелок выпал из рук, о камень звякнули склянки. Старик прижался спиной к двери и уставился на меня круглыми глазами.

— Спокойно. Я от Барона. Мне нужна информация, а не твоя шкура.

Микула шумно сглотнул, наклонился подобрать узелок и чуть не упал.

Старик не спорил и отпер дверь трясущимися пальцами. Внутри пахло полынью, зверобоем и сухим деревом. На стенах висели пучки трав, на полках покоились горшочки и плошки. Я узнал искровый мох, которым частенько кормил Красавчика. Остальное не разбирал. Некогда.

Микула опустился на табурет и потёр лицо ладонями. Страх отступил, и сразу стало видно, что его глубокую усталость не вылечить ни сном, ни вином.

Я сел напротив и потянулся нюхом маны. Фон лавки мешал, но самого Микулу удалось прочитать. Обычный больной старик, который слишком много работает.

Итак, лекарь — не носитель. Я перевернул половину гипотезы за тридцать секунд.

— Расскажи мне про умерших, — сказал я. — Всех семерых. От чего лечил, как умерли, где жили.

Микула медленно, по-стариковски, поднял на меня глаза.

Старик очень долго молчал. Потом тихо выругался себе в бороду.

— Пятьдесят лет работаю. За все эти годы каждого больного держал перед собой. Каждого! И когда человек уходил — я точно знал, от чего. Тиф, кровавая пена, мор, чёрная кровь, простуда, что угодно. У смерти всегда есть лицо! А у этой — нет. Я ни одного не понял. Ни одного!

— Шестерых из семи я лечил. Ходил к ним домой. Носил отвары и мази. Светлокрылу показывал — он тоже ничего не находил. А они таяли. Всю неделю смотрел, как Семён слабеет, а сделать ничего не мог. Пятый раз к нему пришёл — он прямо у меня на руках начал засыпать.

— Семён с Рыбной улицы, дом с зелёными ставнями. Жена Марфа. Ванька-лентяй — через три дома жил, жена крикливая, уж не серчай на неё. Потом Степан-бочар — Мельничная, угол с красной крышей, двое детей осталось. Гаврила-кузнец — в доме с подковой на двери. Кривой Пётр и Силантий — оба из рыночного квартала. Седьмой — старик Прохор-рыбак. К нему я не ходил.

Шестеро из семи лечились у него. Но он чист — это я уже видел через нюх маны и реакцию Красавчика.

— Общего? — Микула моргнул. — Все работящие. На рынке каждый день крутились — у кого работа такая, у кого по делам.

— Да у всех. Рынок в квартале один. Мясо у Архипа брали, хлеб у тётки Марьи. А может ещё у кого.

Красавчик у меня под рубахой шевельнулся. Я положил на него ладонь.

— Кто к тебе приходил в последние недели? Кто-то с необычными жалобами был? Или с похожими, но ещё живой?

— Много кто… Баба с сыпью. Мужик с переломом. — Он запнулся. — А, стой. Фома приводил жену.

— Да он уж лет двадцать на рынке рыбой торгует. Жена у него Агнесса. Слабеет, бедняжка. Аппетит пропал, да и спит плохо. Я не понял, что с ней. Через неделю Фома пришёл снова. Расстроенный, лица аж нет. Говорит — хуже стало. Ну я дал отваров, а больше он не приходил. Полегчало жене, наверное.

Микула вдруг поднял на меня глаза, и в них что-то дёрнулось.

— Он хороший мужик, — тихо сказал Микула. — Лучший на рынке. Если ты его в чём-то подозреваешь…

— Я никого не подозреваю. Просто ищу информацию.

— Иди к дьяволу, Зверолов, — проскрипел он, не поднимая головы. — Чтоб тебя пчёлы покусали.

Красавчик за пазухой обиженно шевельнулся — видно, не понравилась картинка.

Я усмехнулся и вышел в ночь. Голова работала — завтра же обойду вдов. Буду спрашивать обо всём — что ели и кто рядом крутился в последние недели.

Вернулся на постоялый двор и поднялся в комнату.

К чёрту этот город — мне здесь не нравилось. Хотелось вернуться к своим, к Лане, к ворчливой бабке и к Древу, под которым растут тигрята.

* * *

Первой стала вдова Степана-бочара. Угол дома с красной крышей Микула описал точно.

Сухонькая баба с красными глазами открыла мне дверь, даже не спрашивая кто именно за ней стоит. На пороге воняло кислой капустой и сыростью. За спиной мальчишка лет десяти строгал палку тупым ножом, девочка поменьше сосала сухарь.

— Про вашего мужа спросить. Нужно разобраться с хворью.

— Разобраться, — хмыкнула зло и сплюнула. — Уже столько разбираетесь, что весь город скоро сгинет. А Степан уже в земле, ему не поможешь.

— Что муж ел каждый день? Покупал что-то постоянно? Изо дня в день? Может кто-то крутился рядом последние недели?

— Кхм, ну да. По четвергам рыбу покупал — любил рыбу. У Фомы брал, тот всегда свежую держит.

— Кто-нибудь приходил к мужу, когда он заболел? Друзья, соседи?

— Все приходили поначалу. Потом перестали — испугались, что заразное. Один Фома не бросил, рыбу носил каждый день.

Вот и ещё деталь — Фома лично носил рыбу больному.

Интересно получалось. Торговец рыбой, который навещает больных клиентов и приносит товар на дом. Либо очень хороший человек, либо…

Нет. Рано думать «либо». Это легко может быть совпадением.

Следующей вдовой оказалась крупная баба с тяжёлым взглядом. За спиной пахло горелой кашей — забыла на печи. И говорила она…

— Ой, да Ванька с Фомой тридцать лет дружили! Когда Ванька заболел — все отвернулись. Соседи перестали заходить, родня махнула рукой. А Фома — каждый день приходил. Каждый! Рыбу приносил, Агнесса суп варила, так он приносил, да!

— Фома — лучший человек на этом рынке. Единственный, кто моего мужа не бросил. Если кто-то говорит на него плохое — пусть мне в лицо скажет. Я тому зубы пересчитаю.

Я слушал и не перебивал. Голос женщины дрожал — она искренне защищала торговца.

— А рыбу у кого ваш муж покупал? — спросил я.

— Какая разница, у кого покупал? — она вскинулась. — Я тебе про человека рассказываю, а ты про рыбу!

Её чувства звучали настоящими, но факт от этого не менялся. Я отошёл от ворот через улицу и присел на каменный выступ. Голова шла кругом.

Что у меня собралось? Один торговец рыбой, который носил еду умирающим. Все вдовы хвалят его в один голос. Ни одна не сказала плохого слова. Это и настораживало больше всего.

Слишком чисто. У живого мужика за двадцать лет работы на рынке должны быть враги, должники, обиженные клиенты, ревнивые соседи в конце концов. Хоть кто-то! А у Фомы — вообще никого. Все хвалят и защищают.

Я поднял глаза на Кузнечный переулок. Третий дом, который мне нужен — дом с подковой на двери.

А может, ошибаюсь? Может, Фома просто хороший мужик, который любил носить еду больным, и попал под мой прицел случайно. Заразу мог разносить кто-то, кого я ещё не нашёл — лекарь из соседнего квартала, бродячий торговец, какой-нибудь водонос, чем чёрт не шутит.

Красавчик у меня на плече шевельнулся. Я поднял руку и почесал ему за ухом.

— Идём дальше, дружище, — сказал ему. — Не зацикливаемся.

Ставни дома кузнеца были закрыты на засов изнутри, дым из трубы не шёл. Хозяйка не топила с утра. Я постучал — ничего. Постучал ещё раз, на этот раз громче — кулаком, чтобы услышали в любой комнате. Пусто.

Уже разворачивался к улице, когда меня окликнули из соседнего двора.

Из-за забора выглядывала старуха в платке. Тощая и морщинистая, от неё пахнуло прокисшим тестом.

— Не открывает она. Уже вторую неделю. И к лучшему. — Она наклонилась и понизила голос. — Ты ведь от Барона, парень? Слышала с утра — ходит зверолов с горностаем. Это ты?

— Тогда послушай. Натальку не трогай. И в дом её не лезь, если беды не хочешь.

Старуха облизнула пересохшие губы и стиснула край фартука.

— Гаврила-кузнец помер три недели назад. Та же хворь, что у всех. С тех пор Натальку никто живьём не видел. То есть я вижу, конечно — она по двору ходит, бельё вешает, мне в окно иногда машет. Только это не Наталька, парень. Я её сорок лет знаю.

— Не знаю, как тебе объяснить. Через неделю после похорон вышла она во двор. Я ей: «Наталь, как ты?». А она мне в ответ: «Хорошо, тётя Дуня. Спасибо тебе». — Старуха поправила платок дрожащими пальцами. — Меня всю жизнь Дусей звали. Тётей Дуней — никогда. А улыбка у неё… Тёплая такая, мягкая. Чужая совсем. Наталька так не улыбалась!

У меня под курткой Красавчик медленно прижал уши.

— Не вижу. Я по утрам её замечаю — выходит со двора, а куда так не разобрать. Часа через два возвращается. И снова бельё вешает. Третий раз за неделю одно и то же бельё.

Я постоял молча. Старуха буравила меня взглядом, в котором мешались вера в тварь и собственный ужас.

— Не лезь к ней сейчас, парень. — Голос у неё дрогнул. — Сперва другое разбери. А потом её. Иначе она кому-то обмолвится, что ты заходил. А кому — я уже не знаю.

Шёл по Кузнечному переулку и складывал. Если внутри Натальки сидит то же, что внутри Фомы — значит, Сухой умеет перепрыгивать и уже посадил запасное семя. Тогда у меня в этом квартале не один заражённый, а двое. И чёрт его знает, сколько ещё, если вдова Гаврилы не первая.

К Марфе я сразу не пошёл. Сел на бревно у колодца на углу, оперся локтями в колени и долго смотрел в чёрную воду.

Если Сухой умеет прыгать — то прикончить Фому будет хуже, чем не прикончить. Вдруг тварь спрыгнет на Агнессу, или любую родню. Может на соседа по прилавку. И тогда я начну охоту с нуля по всему городу и нет гарантий, что Сухой не сбежит.

Альфа Огня тёплым толчком обозначился через пакт.

— Да помню я, — раздражённо буркнул я ему. — К Древу и живым.

Встал с бревна, отряхнул штаны и пошёл к дому Семёна.

Дверь открыла вдова лет сорока. Худая, с тёмными кругами под глазами, она скрестила руки на груди.

На стене висела выстиранная мужская рубаха. Символично. Рубаха ждала хозяина, который не вернётся.

— Зверолов. Меня послал лично Барон Валентин Красногорский.

— Зверолов, — она оглядела меня и задержала взгляд на Красавчике, который не обращал на неё внимания и смотрел вглубь дома. — Заходите. Марфа я. Жена Семёна. Была женой.

Внутри пахло щами. На столе стояла нетронутая миска с остывшей похлёбкой.

— Расскажите про мужа. Вопросов не много. Интересует, что он ел, с кем виделся постоянно, куда ходил. Понимаете?

— Что ел? Семён хоть и продавал рыбу, но больше мясо любил, — Марфа заговорила несколько отстранённо. — Но последний месяц сам на рынок не ходил.

— А Фому он случайно не знал? — я сразу перешёл к делу.

— Фому? — она удивилась. — Знал, конечно. Он же соседом по лавке был.

— Да я ему говорила — не нравится мне этот Фома, рыбу всё таскает к нам. Раньше не приходил никогда, а тут начал. А Семён смеялся. Говорил — дура ты, Марфа, Фома хороший человек, а ты его добро ругаешь.

— Простите, но я должен спросить. А как умер Семён?

— Да утром не проснулся, — голос треснул, но Марфа держалась. — Как и все остальные. Осунулся, худой весь был, его как будто выпотрошили.

— Не нравится это мне! Мы с вдовами-то говорили, и везде Фома бывал. Я лишь заикнулась, а одна на меня чуть не набросилась. Святой, говорит, Фома. Посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

— Может, Фома правда просто хороший человек. Но я вижу то, что вижу. И рыба у него… — она подбирала слово. — Другая стала. Пахнет не так.

— Рыба? — спросил я тихо, глядя ей в глаза. — Расскажите мне про запах.

— Да что там говорить… Дурно от его рыбы несёт. Вот и всё.

Я попрощался с Марфой и вышел на улицу. Солнце уже клонилось к крышам, тени от заборов вытянулись через дорогу.

Сел на каменный выступ у чужого дома, стянул сапог и вытряхнул камешек, который последний час грыз пятку.

Четыре источника назвали одно имя. Все линии сошлись в Фоме.

В Рубежном семя Сухого работало очень топорно. Залезло в охотника и по ночам выворачивало мужика наизнанку. Тупая тварь, которую я взял за одну ночь.

Здесь всё по-другому. Люди чахли неделями. Тихая смерть, похожая на болезнь. Никто не видел, как умирали и никто не понял, от чего.

Чёртов отравитель, который подсыпает яд в колодец и терпеливо ждёт.

Мог ли так действовать генерал? Сам знаешь, что мог, Макс, хватит задавать один и тот же вопрос и сомневаться.

Ублюдок сидит внутри, прячется и использует повседневную жизнь хозяина как канал доставки. Торговец рыбой на рынке — идеальный носитель. Сотни покупателей в день, десятки друзей. Каждая рыбина и рукопожатие несут заразу.

Случайно ли тварь попала именно в Фому? Или она выбирала — искала человека с максимальным количеством контактов? Если выбирала — значит, мыслит. Значит, с ней нельзя как с тем человеком-волком. Эта тварь умнее обычного семени и не выйдет на открытый бой. Спрячется глубже или убьёт хозяина, лишь бы не попасться.

И ещё одна мысль, от которой свело скулы. Я вспомнил кое-какие истории из прошлой жизни. Про мертвеца, который не знает, что мёртв. Ходит среди живых, ест и работает. И все вокруг него чахнут.

Я не помнил, как называли такую тварь, но в тех сказках её хоронили лицом вниз, чтобы грызла землю, а не лезла наверх.

Однако Фома жив. И в этом самая поганая часть.

Если Гаврила умер, а тварь спрыгнула на его жену, значит твари нужен носитель. Фома работает на тварь именно потому что живой.

Так почему он ещё жив и является обычным человеком, если внутри сидит сила, которая сожрала семерых?

Потому что тварь слабая и молодая, а как окрепнет — Фома изменится окончательно. И тогда семена запрыгают по всему Драконьему Камню.

Я приехал вовремя. Только времени у меня уже нет.

Вечером лежал на жёсткой кровати и смотрел в потолок. Снизу гудела таверна — кто-то ругался про лошадь, с надрывом смеялась какая-то женщина, звенели кружки.

Если приду к Фоме и зарежу — тварь спрыгнет. Если приду и скажу правду в лоб — он не поверит и побежит к страже. Пускай меня не тронут, но момент будет упущен и совершенно непонятно, к чему это приведёт. А если приду и попробую тащить силой — тварь может проснуться. Город получит чудовище посреди улицы.

Хороший охотник заставляет зверя самого прийти в ловушку. Только я уже не охотник на зверя, потому что охочусь на человека, в котором сидит зверь. И это большая разница.

Тварь молчит, пока хозяину спокойно. Нужно сделать так, чтобы хозяин увидел её первым.

Генерал сейчас — как личинка в яблоке. Просто жрёт изнутри, но боится света. Он будет прятаться до последнего и скорее всего даже не поймёт ничего, поговори я с носителем. Ведь судя по тому, что я узнал, Фома — хороший человек. Значит нужно использовать его человечность.

А утром пошёл на рынок — узнать, где живёт торговец.

Как и оказалось, он давно не работал — прилавок на рынке пустовал. Спросил у соседа.

— Дома сидит, — мужик махнул рукой. — Жене совсем плохо, он от неё не отходит.

Дом Фомы оказался аккуратным. Забор свежевыкрашен, двор чист. На крыльце стояли вёдра с водой, на верёвке сушилось выстиранное бельё. Мужик, который даже в беде держит хозяйство.

Я постучал. За дверью раздались тяжёлые и медленные шаги. Дверь открыл крупный мужчина лет пятидесяти. Сутулый и уставший, он держал в руке полотенце.

— Меня зовут Максим, — я кивнул. — Барон попросил разобраться с болезнями в квартале.

Фома долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Красавчика. Горностай, на удивление, не шипел и не дрожал.

Значит, сейчас тварь не активна и рядом с Фомой я в относительной безопасности.

— Входи, — он отступил. — Только тихо, жена спит.

Я вошёл. Внутри пахло варёной рыбой и травяным отваром. Полы были чистыми, посуда вымыта, на столе стояла миска с супом, прикрытая тряпицей. Дом человека, который заботится.

Из-за приоткрытой двери в спальню слышалось очень тяжёлое дыхание, которое проваливалось чуть ли не на каждом втором вдохе.

— Кто у вас болеет? — спросил я, хотя ответ знал.

— Жена, — Фома сел на лавку и провёл рукой по лицу. — Давно уж. Слабеет, есть перестала, спит почти всё время. Отвары лекаря совсем не помогают. Не знаю уж, что и делать.

— Нет. Не надо. Она стесняется выходить на люди. И плохо ей. Не хочу тревожить. Пойдите навстречу, пожалуйста.

Просьба звучала искренне. Мужик защищал больную жену от чужих глаз — обычная забота человека, который любит свою женщину. Я не стал настаивать. И без того видел достаточно — Фома не играл роль заботливого мужа, он действительно был таким.

— Фома. Слушай меня внимательно, потому что говорить я буду один раз и повторять не буду.

Он напрягся. Костяшки на руке с полотенцем побелели.

— То, что в городе называют хворью — никакая не хворь. В Драконьем Камне сидит тварь. Что-то, что забралось внутрь обычного человека и теперь живёт в нём. Хозяин ничего не знает и живёт обычной жизнью. Например, ходит по гостям и работает на рынке. Потом ужинает с женой. А люди вокруг него слабеют и умирают. Тварь жрёт через него.

Фома смотрел мне в лицо. Глаза округлились, на лбу выступил пот.

— Что видел сам, — здесь пришлось приврать. — В двух деревнях уже встречал такое. Скоро тут будет ещё больше смертей.

— Я трезв. И расследую это по поручению Барона. Можешь выйти и спросить любого стражника на ближайшем посту. Любой подтвердит.

Мужчина молчал. Полотенце в руке скрутилось в жгут.

— Я говорил с Микулой и со вдовами. Все шесть умерших на этой неделе — те, к кому ты заходил с супом или носил рыбу домой, с кем сидел вечерком у кровати, если угодно.

Фома резко поднялся с лавки. Лавка скрипнула.

— Ты в дом ко мне пришёл и в мой же дом грязь несёшь? Я этих людей любил и ценил, потому что люди хорошие! И друзья многие были! А Прохору суп таскал, потому что больше некому было!

— Знаю, — ответил я. — Поэтому к тебе и пришёл.

— Уйду, — я кивнул. — Но сначала один вопрос.

Он застыл с поднятой рукой. Куда её девать, не понимал — то ли указать на дверь, то ли ударить меня.

— Когда Агнесса начала слабеть? До того, как ты стал ходить к Прохору? Или после? Помнишь ли ты тот самый день, когда всё изменилось?

Фома замер, рука с полотенцем медленно опустилась. Губы дёрнулись, попробовали что-то сложить и не сложили.

— Уйду. Сделай одну вещь, Фома. Прямо сейчас, для Агнессы.

— Уйди из дома. На полдня или ночь. Куда хочешь — в таверну, из города, на причал — плевать. И не возвращайся какое-то время. А потом вернись и посмотри, как хорошо она впервые спала.

— Если я ошибаюсь — вернёшься, увидишь, что ничего не изменилось, и завтра пойдёшь к страже жаловаться на сумасшедшего. Я не убегу — найдёшь меня в «Золотой щуке». А если я прав… — Я остановился у двери. — Если я прав, Фома, она задышит ровнее.

Он стоял посреди комнаты и отрешённо смотрел мне вслед.

На улице я вдохнул полной грудью. Холодный воздух обжёг лёгкие. Красавчик выбрался из-за пазухи и сел на плечо.

По дороге к постоялому двору я прокручивал разговор. Фома — добряк. И я верил, что он не знает. Но моя вера ничего не меняла — тварь внутри него была реальна.

Я понимал, что только что сделал. Зародил в человеке мысль, после которой тот либо сломается, либо побежит. Оба варианта плохие, но оба рабочие.

Вернулся на постоялый двор, поднялся в комнату, скинул сапоги и сел на кровать. Красавчик свернулся на подушке.

В голове, как на карте, были разложены варианты. И каждый был хуже предыдущего.

Первый вариант — самый простой. Нож в печень. Быстро и тихо. И начну всю охоту с нуля, потому что тварь перепрыгнет и будет знать, что на неё охотятся.

Второй вариант был силовым. Скрутить его, заткнуть рот и тащить к Древу. Но тогда он будет сопротивляться, а это шум и паника. Сухой внутри может проснуться от прямого насилия. И тогда либо убьёт Фому на месте, либо превратит его в монстра прямо посреди города. Бойня, которой я не хочу. И этот вариант вновь не гарантирует победу над генералом.

Я применил именно третий вариант — рассказать ему правду. «Мужик, ты — ходячая чума, пойдём со мной, я помогу». Да, он мог мне не поверить и побежать к страже. Или, что ещё хуже, поверит, и от ужаса содеянного его разум просто сломается.

А ведь это только первый серьёзный Сухой. Что будет дальше?

Моя наживка уже заброшена. Оставалось только ждать.

И в дверь постучали, и я не вздрогнул, потому что ждал стука.

Красавчик на подушке поднял голову. Нервный стук повторился.

Голос звучал надломлено, и в нём не было злости или угрозы.

На пороге стоял человек, у которого внутри что-то рухнуло. Глаза провалились. Губы дрожали. Куртка надета криво, сапоги на босу ногу. От него тянуло холодным потом.

В правой руке он держал рыбацкий нож с костяной рукоятью. Прижал его к собственному горлу, у самого кадыка.

Он посмотрел мне в лицо и заговорил быстро, словно боялся не успеть.

— Не двигайся, парень. И не уговаривай. Я сюда пришёл, чтобы у тебя на глазах. Чтобы ты видел и знал, что я сам.

— Молчи. Слушай! Я ушёл. Сел в портовой таверне и просидел до полуночи. Даже не пил — в горло не лезло! А когда вернулся домой и зашёл в спальню… Она дышала так ровно и спокойно, как давно уже не дышала. Я постоял над ней — и снова почувствовал, как меня тянет лечь рядом. Просто лечь! Ты понимаешь, парень? Меня к ней тянет — а внутри что-то знает! Оно знает, что рядом со мной ей будет хуже, а мне — лучше!

Нож у его горла дрогнул. По коже пошла тонкая красная полоса.

Между нами было полтора шага. Если он надавит — я не успею.

— Не зайду. Если зайду — ты меня уговоришь. А я не хочу, чтобы меня уговаривали. Я сюда пришёл умереть так, чтобы Агнесса жила. Это всё, что у меня осталось.

— Зайди, Фома. — Я говорил тихо. — Если ты сейчас здесь, на пороге, перережешь себе глотку — в итоге стражники прибегут. Меня заберут как убийцу, и я сяду в темницу. Ты себя жалеешь, а не её спасаешь.

Он дрогнул. Нож по горлу пошёл тише, но не отошёл.

— Зайди в комнату. Закрой дверь. Сядь и мы поговорим. Слово даю.

Он зашёл в комнату. Я закрыл за ним дверь и задвинул засов.

— Я её убиваю! Я! Уже даже не знаю с какого момента. Это всё я!

— Нет, это не ты, — сказал я ровно. — Это в тебе.

— Какая разница, парень. Чёрт, да я трус! Кого я обманываю⁈ — взвыл он. — Я не могу себя убить, потому и пришёл!

Его рука безвольно опустилась, и клинок упал на пол.

Фома сполз по дверному косяку на пол. Сел, обхватил голову руками и упёрся локтями в колени.

Я положил свой нож на лавку, острием от себя.

— Иди со мной. Я отведу тебя к месту, где это можно вытащить. Это далеко. Несколько дней пути. Но ты выдержишь.

— Несколько дней? Ты понимаешь, что это значит, парень? Я не брошу жену!

— Так не получится, Фома. Если останешься — она точно умрёт. Всего несколько дней пути на восток. Ты выдержишь, а Агнесса за эти дни поправится — рядом с тобой её больше никто не высосет.

— А по дороге, парень? По дороге — что⁈ Ты сам сказал, оно во мне сидит. А если по дороге проснётся? Ночью, в лесу, у костра, когда ты заснёшь? Я тебя загрызу, или ты меня зарежешь, неважно. И что тогда?

Если Фома говорит о подобном, то дело плохо — он чувствует.

Молодая тварь сидит тихо, пока хозяин её не опасен. А я сейчас потащу его в место, которое для неё — смерть. На втором дне пути она почует. Может, на третьем. И что мне с этим Фомой делать в лесу? Связать? Что мешает генералу вскрыть Фоме глотку, дотянуться до своих же семян и исчезнуть?

— Есть другой вариант, — тихо сказал Фома. — Убей меня здесь. Сейчас. В этой комнате. Она умрёт вместе со мной. Прошу…

— Тихо убей меня, а? Сразу! — Он всхлипнул. Плечи опустились. — У тебя вон нож есть. Я согласен. Только убедись, что Агнессу никто не тронет, что она выздоровеет! Найди моих сыновей и скажи, что отец помер от хвори. Они её довезут до лекаря. Денег у них хватит.

Он смотрел мне в глаза без страха — просто ждал ответа.

Картинка пришла без приглашения — та охота за Альфой Огня. Афина умирает в крови, Радонеж только что разорвал во мне всё человеческое, и я в форме Химеры пошёл рвать своих. Я вспомнил, как Карц жался к стене. Как вся стая смотрела на меня снизу вверх без страха.

Они были верны мне и готовы встретить до самого конца.

Точно с такой же готовностью сейчас Фома сидел на полу и просил его убить.

Моя стая могла сбежать и спастись, но не сделала этого. Они сдерживали меня до самого конца, а потом Режиссёр выжег во мне тьму.

Афина в тот день закрыла меня собой и чуть не погибла.

А ведь во мне тогда тоже сидела тварь. И тоже жрала тех, кто рядом — только не за месяц, как этот человек, а за секунды. И вроде то был не я. Но вроде как ты стал Зверомором и носил его в себе, а значит — виноват.

Я не могу зарезать. Не могу везти его. И не могу оставить.

Я сел напротив Фомы на табурет. Долго смотрел на него, потом сказал:

Фома закрыл глаза и привалился затылком к стене.

— Подожду. Мне всё равно теперь некуда идти.

Глава 13

За дверью остался мужик с ножом, который дал мне час и мог этот час не выдержать. Что ж, если выдержит — поговорим. Ну а если нет — открою дверь и увижу мёртвое тело.

Внизу храпел хозяин, уронив голову на скрещённые руки — из-под его локтя торчала кружка с недопитым элем. Третья ступенька снизу скрипнула под сапогом, я перешагнул её и тихо спустился.

Накинул свою куртку с подкладкой, подпоясался и сунул нож в ножны. Красавчик за пазухой завозился и ткнулся холодным носом в рёбра, я погладил его через рубаху и сказал ему спать.

Холод резко ударил в лёгкие — после комнатного перегара его хотелось чуть ли не пить. Постоял на крыльце и выдохнул паром.

Драконий Камень спал, на канале гавкнула собака, кто-то цыкнул на неё, и она заткнулась. Над крышами тянулся молочный дым из печных труб — топили уже по-зимнему, без жалости.

Думать в коридоре с Фомой за дверью не получалось. Думать надо ногами.

Булыжник под сапогами уже хрустел инеем, кто-то у стены блеванул и присыпал снегом. Я усмехнулся — мелкая забота, чтоб с утра дворник не ругался.

Прошёл мимо запертой свечной лавки, мимо сапожной. На углу торчал столб с медной табличкой, и я провёл по ней рукой. Канал Рыбный. Свернул налево.

Три варианта как именно поступить я уже обдумал и выбрал верный — именно он привёл ко мне Фому.

Канал лежал чёрной полосой между домов, по краям его прихватил лёд, посередине ещё дышала вода, и над ней поднимался пар.

Быстро пришла Зима. Всё в этом мире было быстрее, вспомнить хотя бы беременность Афины.

Я прислонился плечом к деревянной свае и потёр руки — мне не было холодно. Телу просто хотелось что-то поделать.

Смотрел на пар над водой и думал, как тварь поведёт себя в дороге.

Если зверя в лесу гонишь — он либо ложится в нору и ждёт, пока охотник пройдёт, либо паникует и выскакивает под выстрел. Зависит от темпа. Медленного охотника зверь пересидит, а от быстрого побежит.

Тварь, конечно, не зверь, но логика та же. Если тащить Фому к Древу четыре дня обычным ходом — она устроится. Поймёт к чему всё идёт и успеет подкопить силы, выберет ночь и выйдет, когда я засну у костра. У неё будет время. И что тогда случится? Насколько сильным может быть генерал в истинном обличье, если изменит своего носителя до конца?

На сменных лошадях, без ночёвок, спать в седле — то выйдет дня полтора, может, два. У неё не будет времени. Я её не обхитрю — скорее просто не дам нужного времени.

Хорошо, но Фома в седле сорвёт себе сердце. Мужик пятидесяти с лишним лет на коне последний раз сидел, наверное, до своей свадьбы. Но всё равно два дня — лучше четырёх.

К рассвету третьего дня я уже подведу Фому к Древу.

Одел на руки рукавицы, и в этот момент Красавчик сонно фыркнул за пазухой.

Лошадей у Барона в избытке, бумагу он подпишет — я ему за три дня результат принёс, отказать не сможет.

С собой взять сухарей да воды, а чуть что — Карц меня разбудит, Актриса постоит на дозоре. Да уж, смешно — ни лис, ни рысь не понадобились в охоте на первого генерала. Но всё это обманчиво — пожалуй, даже можно списать на удачу.

А если в дороге что сорвётся — там уж не оплошаем.

Я постоял у канала ещё минуту, глядя, как над водой колышется пар и в нём теряются огни на той стороне. Потом оттолкнулся и пошёл обратно.

Ноги уже двигались иначе — буквально несли обратно. Пальцы в рукавицах заныли от холода, над крышами с восточной стороны небо начало сереть, в порту заголосил первый петух, а через переулок ему откликнулся второй.

К постоялому двору подошёл уже на ходу, поднялся по лестнице, перешагнул скрипучую ступеньку и у двери номера остановился прислушаться. За дверью было тихо, и я толкнул её.

Он не спал — услышал засов и повернул голову.

Я закрыл за собой дверь, сел напротив на табурет, снял рукавицы и потёр пальцы.

— Повезу тебя к Древу. В нашу деревню, и буду гнать нас на лошадях, Фома. Может дня два.

— А я не сиделка. Хочешь жить — едем как я говорю. Не хочешь — сиди тут с ножом, я не держу.

Говорил спокойно, на жалость к нему сил уже не было. Его выбор.

— А если сейчас. Здесь. Прямо в этой комнате. Куда тварь денется, если ты меня тут зарежешь?

Я посмотрел на него. За ночь Фома постарел ещё лет на десять.

— Может в меня уйдёт, кто ж знает? А может в жену твою. Или к вдове какой. Нравится?

— А может сделаем, чтоб в тебя? — с глупой надеждой спросил торговец.

— А я не знаю, парень! Ты Зверолов, у тебя там звери всякие, нож! Может, справишься? У тебя шанс хотя бы есть, а у меня — никакого.

Я молчал, он смотрел мне в лицо и ждал ответа на то, что выглядело для него отличным вариантом.

— Фома. Ты это всю ночь додумывал, пока я по городу ходил?

— А к тому, что ты сам говорил! Тварь умрёт и всё. Зато Агнесс будет в порядке. Стой… ты сказал, что может прыгнуть и на мою жену?

Я сидел и молчал. Мужик слышал то, что хотел слышать и только сейчас понял, что мне неизвестен ответ на его вопрос.

Он затравленно взглянул на меня, нижняя губа предательски затряслась.

— Поехали, Фома, тебе тяжело — знаю. Не довезу — твоя смерть будет хотя бы не зря. А зарежу тебя тут — и ты, и Агнесса, и может даже сыновья твои будут следующими. Выбирай.

Он медленно провёл рукой по лицу, словно проверял, на месте ли оно.

— Ты меня уговариваешь как баба на ярмарке. Через семью.

— А чем мне тебя уговаривать? Ты же семьянин и торговец. Но я не вру, а это самое главное.

Он медленно встал, его колени скрипнули, я тоже встал и сунул перчатки в карман.

— Сначала к Барону. Бумагу взять и чтоб он тебя видел сам.

— Дальше домой к тебе. Соберёшься и прощаться будешь.

— Решай сам. Скажешь правду, и она поедет следом. Но она не доедет, я её на тракте брошу, потому что мне будет некогда. Или ты её высосешь быстрее. А если соврёшь — так будет ждать. Может, выживет.

— Ну а если врать, скажешь, что повезу тебя к лекарю в столице, снадобье редкое для Агнесс, и ты едешь за ним.

— Конечно поймёт. Но соврать ты должен, это её последняя надежда, и она поверит, просто чтобы верить во что-то. Не отнимай это у неё.

Фома провёл рукой по подбородку, словно проверял щетину перед выходом — привычка торговца, который выходит к покупателю.

К замку Барона мы шли через торговый квартал, потому что дорога через ставший родным рынок была бы для Фомы лишним ножом в спину.

Город просыпался — бабы тянули вёдра от колодцев, дужки скрипели, лёд в вёдрах звякал, из пекарни валил пар и пахло горячей коркой. Фома шёл рядом и тупо смотрел под ноги.

У ворот замка стояли двое стражников в чёрном — шипели на свежем морозе и переминались с ноги на ногу. Меня узнал левый, кивнул и отошёл от створки.

Стражник ушёл вглубь. Фома уставился на каменную стену перед собой, и я видел, как у него ходит кадык.

— Парень. Я в замке Барона ни разу в жизни не был.

Рэд вышел через минуту — увидел меня, Фому и понял всё за секунду.

В тронном зале было холодно. Слуги ещё растапливали камин, дрова сыро шипели, и в углы залезал серый утренний свет.

Барон вошёл, не глядя ни на кого. Прямо в халате на голое тело, поверх набросил плащ. Он сел в боковое кресло у камина, ближе к огню. Протянул руки к дровам и потёр ладони. Только потом поднял глаза.

За ним вошли и Тобольд, и Драконоборец — они тоже ждали моих результатов.

Барон молча показал нам пальцем на пол перед креслом. Мы с Фомой подошли.

Барон долго молчал. Смотрел на Фому, не моргая. Потом снял с пальца перстень, положил на подлокотник кресла и потёр место, где сидел перстень.

— Чувствовал, господин. Только думал — дурные сны. У меня жена болела, я плохо спал. Клянусь, я ничего не знал…

Барон взял перстень обратно, надел и повернул на пальце, не глядя на Фому.

— Хочу, господин. Если жена выживет — очень хочу. Ну а если нет, то мне всё равно.

— Я помню, что нельзя убивать этого человека, хотя казнил бы его прямо сейчас. Какой у тебя план?

— Повезу его в свою деревню, к Древу. Сухого нужно вычистить и убить, для этого существует только один способ. По крайней мере, мне известен лишь он. Там сила, которая может вытащить тварь, не убив хозяина. Если повезёт.

— Малый шанс — лучше никакого. Что насчёт остальных Сухих? Как ты их там называл? Семена.

Я заговорил. Минут пять рассказывал о том, на что обращать внимание и какие силы нужны для поиска и поимки.

Все присутствующие внимательно слушали и не перебивали — потому что не знали, что говорить.

— … В конце концов, мы с Альфами должны разобраться с генералами. Боюсь, это доступно только мне. Если наш союз будет незыблем, смогу отправить несколько жнецов для обучения и помощи в поисках семян на континенте.

Зверолов сел к столу у окна, развернул лист и обмакнул перо. Барон диктовал в огонь, не оборачиваясь.

— Данный Зверолов везёт по делам Барона Валентина Красногорского больного, представляющего угрозу. Все заставы баронства пропускают без досмотра. Сменных лошадей дают по требованию. Не препятствовать и не задерживать. Наказание — казнь.

Перо скрипело. Тобольд закончил и протянул мне бумагу.

Барон стянул перстень с пальца и приложил к воску, который Тобольд успел капнуть.

— Мы с вами договаривались про другую бумагу, — спокойно ответил я.

— Да. Я работу сделал. Носителя нашёл и увожу подальше — ваши подданые теперь в безопасности.

— Подобное признание клана подписывается на церемонии. С личным присутствием короля Алариха. Без него бумага веса не имеет.

— Знаю. Я приеду на эту церемонию весной. Но так не пойдёт. Дайте мне сейчас письмо с вашей печатью — что клан Жнецов Леса находится под вашей защитой до момента официального признания, которое произойдёт во что бы то ни стало. Чтобы у меня были не просто пустые слова.

Тобольд черкнул новый лист и протянул мне. Я пробежался по тексту — всё в порядке.

Барон капнул воск и прижал перстнем второй раз.

— Возвращайся весной. Это всё, что я могу сделать.

— Понял, — я кивнул и посмотрел на Драконоборца. — Ты свидетельствуешь всё, что здесь произошло?

— Да, парень, — Иван криво усмехнулся. — Своё ты получил, не сомневайся.

— Тогда вот ещё что, — ровно добавил я. — В Кузнечном переулке живёт вдова Гаврилы-кузнеца, Наталька. Возможно, она тоже носитель. Поставьте наблюдение, но не лезьте к ней. Это может быть ошибка. Сейчас у меня нет на это времени. Если всё будет плохо… Что ж, я рассказал вам, что делать с семенами. Теперь это ваша проблема.

Я сунул свитки в рюкзак. Красавчик вынырнул из-за пазухи, увидел Барона, тявкнул и зашипел.

— Держи своих зверей в узде, — лениво отреагировал Валентин.

— Знали бы вы, как сложно удержать именно этого, — я усмехнулся, схватил Фому за локоть и пошёл на выход.

Иван отлепился от стены, сделал три шага и положил мне на плечо тяжёлую мозолистую ладонь.

— Драконоборец, убедись, что Корона начнёт работать над Сухими и перестанет быть параноиками. Люди в деревнях уже готовы друг друга вешать. Вот что главное. Ты понимаешь?

— Нам хватает ресурсов. Я уже начал заниматься этим вопросом.

— Если что-то укажет на генералов — дай знать.

Из замка мы с Фомой свернули к его дому. Торговец смотрел на улицы Драконьего Камня, словно видел их впервые.

У калитки своего дома он остановился и посмотрел на занавеску в окне.

Сел на нижнюю ступеньку под крышу, чтоб ветер меньше доставал. Падал мелкий сухой снег, и Красавчик выбрался из-за пазухи, уселся на перила и закрутил мордочкой по сторонам, нюхая воздух.

Из-за угла дома тянуло дымом — кто-то у соседей растапливал баню.

Через окно было слышно абсолютно всё. Деревенские дома не строили для тайн.

— Ты, что ли? — сиплый голос Агнессы прорезался не сразу, она закашлялась. Кашель был надрывный — такой бывает у людей, которые выкашливают последние силы. Этот звук знаком каждому, кто хоть раз сидел у постели умирающего.

Голос Фомы дрогнул на последнем слове. Он пытался звучать бодро, но не получалось.

Женщина замолчала, и я услышал, как она тяжело набирает воздух — больные так дышат, когда подняли голову от подушки и пытаются говорить.

— В столицу, к лекарю. Снадобье для тебя привезу, говорят, редкое, поправит.

Ложь. Даже я это слышал, а она-то знала мужа всю жизнь.

В доме повисла долгая тишина. Я сидел на ступеньке и держал ладонь на холодных перилах.

Торговец не ответил сразу. Послышалось, как он шагнул — половица в спальне скрипнула.

— Агнесса, я тебе всё расскажу, когда вернусь. Сейчас не могу. Ты только верь, ладно?

Она снова набрала воздух со свистом и закашлялась в кулак.

Я сжал перила сильнее. Снег падал мне на колени и не таял — куртка уже промёрзла насквозь. Вызвал Карца. Лис осознавал всё происходящее, поэтому даже не шевельнулся — просто начал греть нас с Красавчиком, поглядывая на оживлённые улицы.

В этом слове была вся их жизнь, вся молодость и рождение детей, тяжёлый семейный труд и семейное же счастье.

— Ты только это… — голос у неё сорвался, и она замолчала, и я ждал, пока она наберёт воздух снова. — Ты возвращайся. Слышишь меня? Не помри там.

В доме что-то стукнуло — Фома складывал вещи и уронил какую-то мелочь на пол. Потом подошёл к кровати, наклонился — половица под ним знакомо скрипнула — и через окно послышался тихий поцелуй в лоб.

Её голос стал совсем тихим, словно она уже уплывала в сон.

Я встал со ступеньки. Красавчик перепрыгнул мне на плечо, оттуда нырнул за пазуху и устроился у рёбер.

В этот момент с улицы раздались шаги — я моментально отозвал Карца. Кто-то шёл со стороны рынка — под сапогами хрустел снег.

Из-за угла дома показался мужик лет тридцати пяти в сером тулупе, на плече он держал сумку с инструментами. В руке держал свёрток, от которого пахло свежей рыбой. Увидел меня на ступеньке, остановился и оглядел с ног до головы — так, как оглядывают чужого пса у своих ворот. Взгляд был тяжёлый, недоверчивый.

Голос у него был низкий, как у Фомы, и стоял он так же — упёрто, чуть наклонившись вперёд. Я понял, что это сын, ещё до того, как он назвался.

Он шагнул ближе и поставил свёрток с рыбой на ступеньку. Сумку с плеча не снял.

В этот момент дверь за моей спиной открылась, и на крыльцо вышел сам Фома — с котомкой через плечо, в дорожном тулупе. Увидел сына, и его дыхание сорвалось.

— Я к матери шёл. Анфиса свежей рыбы передала.

Степан оглядел отца с ног до головы. На лице у него ничего не дрогнуло.

— Куда ты собрался, чёрт тебя дери? А мать⁈ — в голосе прозвучала сталь.

Фома закрыл глаза и сжал ремень котомки на плече.

— Детей вы нарожали, так что за мамой поухаживают. Я еду.

Голос у Степана к концу фразы дрогнул, и он сам это услышал — отвернулся в сторону и потёр щёку рукой. Стоял и смотрел в забор, чтобы не глядеть отцу в лицо.

— Стёп. Послушай меня. Один раз послушай и сделай как скажу.

— Ты за мать отвечаешь, понял? Анфиса сюда пусть переедет — пусть с ней живёт, пока меня нет. Как вернусь — расскажу всё. Обещаю.

— Как вернусь, — повторил Степан. Он всё смотрел в забор. — А может быть, что не вернёшься?

Торговец снял руку с его плеча и кивнул в мою сторону.

— Он расскажет всё, если что. Но не придётся, не переживай. Всё будет хорошо.

Он коротко кивнул мне и снова повернулся к отцу.

Степан шагнул и крепко обнял Фому. Тот обнял в ответ, но не сразу, как будто разучился, а потом сжал сына так, что у меня самого защемило где-то под рёбрами.

Снег продолжал падать, укрывая их тонким белым покрывалом.

Степан отстранился, провёл рукой по лицу, поднял с земли свёрток с рыбой и сунул отцу в руки.

— Возьми. Анфиса утром свежую коптила. В дороге пригодится.

Фома взял. Сунул в котомку, и руки у него задрожали — он еле сдерживался.

Торговец спустился со ступеньки, а Степан остался стоять у крыльца, не двигаясь. Стоял и смотрел нам в спины, и я это чувствовал лопатками всю улицу, пока мы не свернули за угол.

Мы вышли к конюшням Барона через задний двор замка, и Рэд уже ждал нас у ворот с двумя осёдланными конями.

— От Барона, — Рэд потрепал ближнего по шее. — Вам хватит, если на заставах менять будете.

— Бумагу показывай сразу, без разговоров. Печать видна — пропустят.

Я помог Фоме забраться в седло. Мужик давно не садился верхом — это было видно по тому, как он не мог найти стремя правой ногой. Конь терпеливо переступал, пока торговец устраивался. Я сел на второго, и тело привычно нашло баланс, колени сжали бока, поводья легли в руки.

Копыта застучали по мостовой — бабы у колодцев оборачивались, разносчик с корзиной хлеба замер и уставился на нас. У ворот стражник прочитал бумагу Барона, шевеля губами, увидел печать и молча отступил к стене. Створки заскрипели и впустили серый свет с поля.

Ветер ударил в лицо, после городских стен открытое пространство ослепило и холодило разом. Тракт тянулся серой полосой через заснеженную равнину, лес начинался в полуверсте — тёмная стена сосен и елей. Фома краем глаза посмотрел на стену города, и его рука на поводьях дрогнула. Мужик понимал, что, может, видит эти стены в последний раз.

Я отъехал от ворот шагов на сто, остановился и закрыл глаза, потянувшись к ядру.

Карц материализовался прямо на снегу, фыркнул, отряхнулся, задрал морду и втянул воздух. Шерсть от мороза встала дыбом, три хвоста распушились. Лис переступил лапами и начал греться, по снегу вокруг него расплылось мокрое пятно.

Следом появилась Актриса — беззвучно, как всегда. Рысь Ветра возникла на снегу в трёх шагах за лошадью Фомы, прижалась к земле и замерла.

Красавчик высунул мордочку и заморгал на свету.

Я ждал и не торопил зверей — им нужно было познакомиться с Фомой, каждому по-своему.

Карц подошёл первым и поднял морду к Фоме. Втянул воздух и замер на месте.

Зверь шагнул к лошади Фомы и долго нюхал — сначала сапоги, потом руку, которую мужик невольно свесил с седла. Хвосты медленно качались из стороны в сторону, тёплые глаза смотрели на торговца снизу вверх. Потом Карц сел на снег под копытами Фоминой лошади.

Фома уставился вниз без удивления — его мысли были где-то далеко.

— Парень. Что это за зверь такой? Три хвоста, и горит. Страшный.

— Он тебя проверял и принял. Видишь — сел. Для него ты свой.

Фома помедлил, потом протянул руку с седла, и Карц поднял морду. Торговец почесал его за ухом, и лис доверчиво закрыл глаза.

Тварь внутри мужика спала, и лис видел только человека.

В этот момент я почувствовал движение за спиной.

Актриса стояла в трёх шагах от нас и не подходила. Уши были прижаты к голове, мех на загривке встал дыбом, губы оттянулись — рысь оскалила зубы, но без рыка, тихо, как перед прыжком.

Она не двинулась — лишь сделала несколько шагов назад.

Грозовые глаза сузились. Рысь не подчинялась — впервые с тех пор, как пришла в стаю, она не слушала меня с первого раза.

Я дотянулся до неё через связь — ничего. Актриса стояла как вкопанная и смотрела на Фому.

Красавчик посмотрел на Фому, прижал уши, но не зашипел и не атаковал — горностай завис между Карцем и Актрисой, не принял и не отверг. Наблюдал.

— Ладно. Поехали. Стая по дороге разберётся между собой. Карц двигаешься рядом, грей, Актриса — в дозор впереди.

— Она в тебе видит тварь, а не тебя. Карц видит тебя. Спросишь меня, кто прав? Так оба правы, Фома.

Он кивнул, лицо не смягчилось, но мужик промолчал, тронул лошадь, и мы поехали.

Гнали весь день, без остановок, кроме водопоя лошадей у замёрзших ручьёв — лис помогал. Он всегда бежал впереди и грел тропу стихийным жаром, снег под его лапами таял и испарялся, оставляя мокрую полосу — лошади шли по сухому и не скользили.

Актриса держалась в пятидесяти шагах сбоку — отдельно.

Первую заставу прошли без задержки — стражник прочитал бумагу Барона и тут же отступил. Лошадей менять не пришлось, кони держались.

На второй заставе стоял уже знакомый зверолов с псом-ищейкой. Когда Фома проехал мимо, пёс инстинктивно взвизгнул — не чувствовал Сухого, скорее… Проблему. Зверь попятился и зарычал. Зверолов уставился на нас.

Я показал бумагу. Зверолов увидел печать Барона и замолк, потом спросил тише, чтобы Фома не расслышал.

— Я в курсе хвори в Драконьем Камне. Это она?

— Ты прочитал бумагу? И задаёшь мне вопросы? Держи свой рот на замке, понял? Нечего попусту людей в панику вгонять.

Я тронул лошадь, и когда мы отъехали шагов на пятьдесят, обернулся — зверолов присел на корточки и гладил пса, который всё ещё дрожал и скулил.

Мир за пределами Драконьего Камня уже чувствовал, что что-то не так, и звероловы на местах это видели, даже если не понимали.

К полудню тракт вывел нас к развилке. Вправо уходила дорога на Каменку, деревню недалеко от тракта. Я не сворачивал, гнал прямо. Но взглянул.

На границе деревни, у поваленного забора, сидел мальчишка лет восьми. Грязный, без шапки, в рваном тулупе, он смотрел на нас с пустым лицом — просто сидел и смотрел, как мимо едут двое верховых с огненным лисом.

Карц на бегу повернул морду к мальчишке, тревожно замедлился на секунду, потом отвернулся и побежал дальше.

Мальчишка сидел и смотрел нам в спину, пока мы не свернули за поворот.

— Сто раз уже обсуждали! Если погода не подведёт — за полтора-два дня доберёмся. Будем гнать и ночью, сколько лошади выдержат.

— Скажи я тебе — ты даёшь гарантию, что тварь не услышит?

Фома кивнул и больше не спрашивал, сгорбленно сидел в седле и держался за поводья побелевшими пальцами. Мужик не привык к верховой езде, и к вечеру он еле разгибался, спина ныла, а бёдра стёр напрочь.

Я тоже устал до черноты в глазах — ночь без сна, утро на ногах, весь день в седле. Тело гудело.

К вечеру лошади замедлились, на губах выступила пена, бока ходили ходуном, и я был вынужден признать, что дальше гнать нельзя. Свернул с тракта в овраг у леса.

Спешился и помог Фоме слезть — мужик не мог разогнуть ноги, повис на моём плече и шипел сквозь зубы.

Развёл костёр — скорее для комфорта, а не тепла. Карц легко справлялся с должностью печки. Он подошёл и лёг у огня, начал подавать ровный жар, и воздух вокруг потеплел, снег под лапами лиса зашипел и растаял. Лошади потянулись к теплу и встали рядом, опустив головы.

Актриса не подошла к стоянке. Устроилась на дереве в десяти шагах, на нижней ветке, в тени, и я видел только блеск хищных глаз. Рысь смотрела на Фому и не мигала.

Когда мы поели, торговец сел возле меня, и я достал верёвку.

— Свяжи, — попросил он раньше, чем я успел предложить. — Руки и ноги, к стволу. Чтобы ночью, если что.

— Не понимаю, — его голос дрогнул. — Чувствую, паре… Чувствую, Максим.

Я аккуратно привязал его — крепко, но так, чтобы не пережать кровь. Верёвка натянулась на запястьях, Фома пошевелил пальцами и кивнул — нормально.

Карц подошёл и лёг у его ног. Я это заметил — лис привязался к мужику слишком сильно. Если тварь выйдет, Карцу придётся атаковать того, кого он считал своим. Что ж… Такой опыт у огненного лиса есть. Переживёт.

Костёр потрескивал, падал мелкий снег и сквозь ветки тихо фыркали лошади.

Фома долго смотрел на огонь, а потом заговорил.

— В молодости я совсем другим был. Худой как щепка. Папка рыбу таскал с реки, а я в писари хотел идти. Мать смеялась — какой из тебя писарь, Фома, ты буквы-то едва выводишь, — он улыбнулся. — А я обижался, представляешь? Думал, мол ух вырасту и всем докажу!

— Не вырос я писарем. Папка помер, когда мне семнадцать было, лавка осталась, а мама с младшими осталась. Куда денешься? Начал торговать рыбой. Сначала плохо выходило — ругался с покупателями, иногда даже обвешивал, ха-ха. А потом наловчился. Через три года знал каждого по имени, и каждой бабе скидку давал, а старикам мог и лишний хвост подкинуть.

Фома слабо улыбнулся, а я не перебивал — мужику хотелось выговориться, это можно понять.

— А Агнессу я на ярмарке увидел. Ей шестнадцать было. Косы рыжие такие, у-у-у-ух, ведьма. Пирожки продавала, представляешь? Я ей на карася предложил обменяться, так она засмеялась — ты мне на пирожок поменять предлагаешь, что ли? Говорю — не на пирожок, а на свидание в субботу. Засмеялась ещё громче.

— Не-а. Ты, рыбник, нос не задирай, говорит. Месяц ходил каждый день к ней и пирожки покупал — столько, что есть уже не мог. Через месяц ей, похоже, всё это надоело, и она спросила — ты что, действительно влюбился? Говорю — ещё как. А она так просто, знаешь, ответила — тогда приходи, говорит, свататься, как люди ходят. С букетом.

— Какой букет, Макс? Я торговец рыбой! С чем мне идти к женщине?

— И с чем пошёл? — я усмехнулся, потому что уже подозревал.

— С корзиной окуней и пошёл. Свежих. Пришёл к её отцу, он посмотрел на меня и говорит — ты дурак что ли? Говорю — не знаю, что есть то и принёс. Знаю одно — вашу дочь люблю и буду любить. А денег пока мало, семья большая, вот — окуни есть. Жирные. Возьмите, а?

— Взял, конечно! Ты моих окуней не видел! Нет, ну он подумал минуту. И сказал — ладно, Фома, бери девчонку. Если к моей дочке с окунями пришёл, а не с пустыми руками — значит, честный. Денег у дурака я бы не взял.

Фома коротко рассмеялся, и смех тут же погас.

Он тихо и тепло улыбнулся — Карц у его ног поднял морду и ткнулся носом в сапог. Лис всё слышал и принял мужика ещё крепче.

Стая оставалась расколотой. Карц грел Фому, а Актриса готовилась убивать.

Сон пришёл урывками. Перед закрытыми глазами стоял молодой живой Фома с корзиной окуней. Потом образ расплылся, и я увидел его же, но высохшего, с мертвенно-бледной кожей и провалившимися глазами.

Карц вскинулся первым — подскочил на лапы и зарычал на Фому. Вокруг лиса полыхнуло белое пламя, превращая его в призрак огня в ночной тьме.

Актриса беззвучно слетела с дерева, появилась на снегу в трёх шагах от привязанного мужика и припала к земле.

Красавчик впился зубами мне в бок через одежду. Горностай будил хозяина единственным способом, который знал.

Я проснулся мгновенно, словно от удара током, и рука тут же сжала нож. Сердце колотилось так, что, казалось, будто его слышно на весь лес.

Фома сидел у дерева, как сидел. Связанный, с приоткрытыми глазами. Но в его глазах проступила мутная темнота, как у дохлой рыбы на льду. В этом взгляде не осталось ничего человеческого.

Запах… Господи, я никогда не забуду этот приторный сладковатый запах, как от гниющих фруктов.

Я не двигался. Карца был готов броситься в любую секунду. Актриса тревожно зашипела.

Тварь смотрела на меня очень долго — больше одной минуты. И в этом взгляде не было злобы — скорее любопытство. Время растянулось, как расплавленная смола.

Она изучала меня так же, как я днём изучал Фому на рынке. Оценивала.

Я не шевелился — дышал ровно, смотрел ей в глаза и не отводил взгляд. Показать слабость — значит сдохнуть. Или ещё что похуже.

— Спе-е-е-ектр, — проскрежетал монстр голосом, который никогда не принадлежал Фоме. Похоже, как если бы ржавыми гвоздями скребли по металлу.

— К твоим услугам, мразь, — прошептал я, и нож полыхнул белым пламенем.

А в следующее мгновение, когда глаза открылись, они снова стали человеческими.

Фома смотрел на меня и сразу понял, почему зверолов стоит с пылающим ножом, а звери вокруг ощетинились.

— Парень… Оно… Оно пришло? — голос дрожал от ужаса. — Говори! Что?

Фома закрыл глаза и тяжело вздохнул, а через минуту снова спал, и это было неправильно. Человек, который только что пережил такой ужас, не заснул бы так быстро.

Я сел у костра и подбросил дров. Руки тряслись вовсе не от холода — от понимания того, с чем имею дело.

Карц медленно погасил пламя вокруг себя, но продолжал настороженно смотреть на спящего Фому.

Дело плохо. Первая ночь, а тварь уже почуяла. Она знала, куда мы едем.

Сутки я уже выиграл. Если завтра гнать без остановок и спать в седле — доберёмся к утру послезавтра. Можем успеть, можем.

Но следующей ночью тварь снова придёт и снова посмотрит мне в глаза. А может уже не просто посмотрит.

Я поднялся, затушил костёр и развязал Фому. Мужик застонал — всё тело за ночь затекло. Я помог ему встать, затем вывел лошадей.

Я допустил ошибку, когда считал дни. У нас нет столько времени.

Глава 14

Проснулся оттого, что мерин подо мной споткнулся, и я едва не вылетел из седла, как плохо привязанный мешок.

Во рту стоял привкус железа от прикушенной во сне щеки. Светало медленно и неохотно — небо над лесом из чёрного становилось серым, и в этом сером ещё не было ни лучика.

Лес вокруг стоял чёрной мохнатой стеной. Из-под копыт шёл пар — конь тяжело дышал, и я знал, что часа через два он сядет, если не дать ему отдушину.

Фома ехал в чуть позади. Сидел криво, уронив голову на грудь, и борода с одной стороны была белой от инея. Лошадь под ним брела шагом, из ноздрей рывками шёл пар.

Торговец не сразу поднял голову. Глаза были мутные и красные, и смотрели мимо меня.

— Лошади скоро сдохнут, если так же продолжим.

Я свистнул, и Карц тут же появился впереди — фыркнул и втянул воздух.

Карц склонил голову набок, развернулся и подбежал к моей лошади. Ткнулся ему мордой под подпругу. Конь дёрнулся, скосил глаз, но шарахаться не стал. Вскоре мерин выровнял дыхание. Карц перебежал к Фоме и сделал то же самое.

Лис рванул и скрылся за поворотом рыжей вспышкой между чёрных стволов.

Я закрыл глаза и обратился к Актрисе. Рысь шла впереди со вчерашней ночи, не возвращаясь в ядро и вылавливала для нас дорогу на сотни шагов вперёд.

Картинка пришла обрывками. Тракт выходил на холм, а за холмом лес разом обрывался.

Я открыл глаза, переждал короткое головокружение и тронул коня пятками.

Торговец неподвижно и прямо сидел в седле — его лицо было запрокинуто к небу. Глаза закрыты. Из приоткрытого рта шёл пар.

Картинка была страшной — этот пар вырывался толчками, как будто внутри что-то сжимало и разжимало лёгкие чужой рукой.

Он не отреагировал. Его кадык ходил вверх-вниз быстро и мелко, под кожей на горле что-то двигалось — как будто это что-то ползло снизу вверх и искало выход.

Глаза изменились. Один зрачок был серый и человеческий. Другой — чёрный, без дна и без белка вокруг, он заливал собой всё глазное яблоко до края. Половина Фомы смотрела на меня, а вторая половина смотрела изнутри мужика наружу.

Рука легла на нож, но я его не вытащил — знал, что пока не время.

Чёрный зрачок дёрнулся и попытался захватить второй. Не смог. Человеческий дрогнул и чуть сузился, но удержался. На щеке у Фомы под кожей прошла жила — от подбородка до виска, как будто червь полз.

Кадык дёрнулся последний раз. Чёрный зрачок сократился, втянулся, и в глазу снова оказался белок, а зрачок сделался серым. Жила на щеке разгладилась.

Фома медленно выдохнул — пар изо рта пошёл уже ровно.

Минуту назад я думал, что пара часов оставалось у наших лошадей.

Теперь понимал другое — это у Фомы столько времени. Не у лошади. Тварь вылезла к самому горлу прямо на моих глазах. Каждый следующий раз будет хуже. Фоме придётся сдерживать тварь изо всех сил, а к вечеру он её удерживать уже не сможет — и тогда мне придётся убить его.

Убивать я не хотел, потому что обещал довезти. Альфы скоро подоспеют в деревню, но помочь в данный момент просто не могут. Да и как? Без древа жизни генерала не вычистить. Чёрт, как же не хватает Режиссёра. Но они выполняют другую задачу, ту, без которой всё будет бессмысленно, если она провалится.

— И? Она лезет, парень, — торговец спрятал лицо в ладонях. — Господи… Что делать?

— Придётся рискнуть и ускориться, времени больше нет.

Тракт пошёл круче вниз. Мерин подо мной упёрся передними ногами, чтобы не съехать на крупе. Гнедой Фомы спускался следом и сопел.

Серая и тяжёлая, она лежала внизу, как старое железо, и тянулась влево и вправо, теряясь в лесных туманах с обеих сторон. Берега оказались низкие, в реденьких тёмных кустах.

Лёд лежал двумя цветами. У берегов он был белым и толстым, накрытым снежным одеялом, промёрзшим в твёрдую корку — по такому можно катать телегу. Но дальше, к середине, лёд становился прозрачнее и темнее — под ним угадывалась чёрная вода, медленно идущая своим зимним ходом.

Самая середина была худшей. Полоса тонкого льда шла поперёк реки шириной шагов в сто, и через неё нам нужно было пройти, никуда не сворачивая.

Я остановил коня. Триста шагов, может, триста пятьдесят. Лошадей мы оставим тут — посередине провалит обоих сразу.

Да, я мог бы использовать лёгкий шаг и попытаться перетащить Фому, но даже у моих ресурсов были ограниченные возможности. Смог бы сам? Да, смог бы. Но не с этим толстяком. Перелететь реку и оставить Фому одного? Если тварь вырвется на середине реки, я должен быть рядом, чтобы в случае чего снести ему голову до того, как генерал возьмет контроль.

— А мне, когда семь лет было, я вот под такой лёд провалился.

Я повернул голову. Фома смотрел вниз, на реку, и лицо у него было странное.

— То случилось на речке у нашей деревни. Тоже в ноябре, лёд только встал. Я худой был, лёгкий — папка надо мной смеялся, не сын, говорит, а щепка, ветром унесёт. У нас собака пропала, рыжая, Рэнка. Я по льду пошёл её искать — мне казалось, что я виноват, потому что не покормил утром. И вдруг под ногами лёд застонал. Знаешь, как лёд стонет? Гудит, как больная корова.

Конечно, я знал. Лёд предупреждает один раз, и кто услышал, тот живёт.

— Я не услышал, — продолжил торговец. — Ушёл сразу с головой, хех. Воду вот помню — она была такая чёрная, что я не понимал, открыты у меня глаза или закрыты, представляешь? Холод был собачий. И ещё помню, что мне почему-то не было страшно. Должно было быть, правильно? А не было. Я только мыслью свою запомнил: «Вот, значит, и всё».

— Меня вытащил дядя Прохор, рыбак, и Тихон-плотник. Я уже синий был, не дышал. Целый час на берегу откачивали — катали по снегу, тёрли, по груди стучали.

— Ну… Может не час, не знаю. Так говорят. Прохор матери уже сказал — мол, простись. А она не простилась. Так говорят. И вот через час я кашлянул. Выжил.

Час — это враньё. В прошлой жизни пацан под лёд провалился, мне самому тогда лет пятнадцать было. Я тогда присутствовал, когда дед с друзьями откачивал — минут семнадцать прошло. Не знаю, так или нет, но, кажется — дальше уже не возвращают, там уже всё.

Фому откачивали минут десять, может пятнадцать. А мать в ужасе помнит, что целый час. И те, кто спасали, тоже подхватил эту байку, потому что мужикам нравится, когда дело выглядит серьёзнее, чем было на самом деле. Так и осело у них в памяти — час.

Это значило, что Фоме сильно повезло. Под лёд он ушёл, должно быть, на минуту, на полторы. Не на пять и не на десять. Иначе бы не вернулся.

— Мать потом всю жизнь говорила: смерть тебя пометила. Интересно, да? Мать у меня странная была… Верила во всякое. Говорит, раз смерть отпустила — значит, потом возьмёт. Поверье, мол, такое — кого вода один раз не приняла, того она потом должна забрать. Долг у неё с человеком. Бабьи сказки, Макс. Я столько лет это не вспоминал, а сейчас вот что-то нахлынуло.

Семилетний пацан, ушедший под воду на полторы минуты — это не «помеченный смертью». Это просто живучий пацан. Каких в любой деревне найдётся. Мужики тонут и возвращаются, бабы рожают мёртвых и потом живых рожают, дети болеют и встают на ноги. Жизнь штука цепкая.

Где-то внизу, у самого берега, скрипнул лёд — звук, как будто кто-то стучал деревянной палкой по стеклу. Звук пошёл по реке во все стороны и затерялся в сером воздухе.

— Дурь это всё, — сказал Фома громче, словно отгоняя от себя эти мысли. — Дурь. Поехали.

Я тронул коня, и мы спустились с холма к самой воде.

Помеченный смертью? Верить сейчас в такое нельзя. Нужно дело делать.

Я слез, и колени у меня неожиданно подогнулись так, что я едва удержался на ногах. Постоял, пока в ногах перестало звенеть, потом потянулся всем телом — позвоночник затрещал по всей длине.

Фома слезал дольше, кряхтел и шипел сквозь зубы. Я подошёл и поддержал под локоть, чтобы он не сел в снег.

Я кивнул. Мы стояли у самой кромки и смотрели на лёд.

— Лошадей не возьмём, — сказал я. — Тяжёлые.

Я подошёл к мерину, привязал его за повод к стволу осины, что росла у самой кромки берега. Завязал крепко — конь должен был стоять, пока я не вернусь. Снял седло и сбрую и занёс под куст у того же ствола. Гнедого Фомы привязал рядом, к соседней ветке.

— Стой, — сказал я коню и потрепал по шее. — Я скоро.

Фома взял свою котомку с собой — лёгкая — в ней лежал тот свёрток, что Степан передал отцу.

— Идёшь первым. Ты лёгкий, тебя везде выдержит. Но контролируй ауру. Лапой щупай, где дело плохо — обходи.

Лис склонил голову набок. Я кивнул на лёд. Он подошёл к кромке, обнюхал и шагнул. Три хвоста распушились факелами. Прошёл пять шагов, оглянулся. Я кивнул.

— Я за ним. Ты за мной. Иди в пяти шагах позади, не ближе. Если вдруг что — ты должен быть достаточно далеко, чтобы не провалиться в дыру.

— По дороге не разговариваем и слушаем лёд. Если застонет — сразу стой и дай ему успокоиться. Если затрещит — назад иди, по своему же следу и медленно.

Я посмотрел на Актрису, которая вышла из-за ствола дерева. На лёд она идти не собиралась — слишком тяжёлая, и она это знала про себя.

Рысь гордо вскинула голову, оскалилась на Фому и растворилась в прыжке.

Красавчик у меня за пазухой завозился. Я погладил его через рубаху.

Под сапогом прошёл тихий скрип — обычный звук плотного зимнего льда. Я сделал ещё несколько шагов. Карц был уже далеко впереди и шёл уверенно. Фома ступил за мной.

Первое время лёд держал крепко. Я шёл по дорожке Карца — под сапогами глухо скрипело, и в конце концов я привык к этому звуку.

Шаги Фомы за спиной были ровными. Я не оборачивался — рыбак и вправду знал, что делает.

На сорок первом шаге я почувствовал под ногой другой звук.

Лёд звонко скрипнул, и под скрипом прошёл длинный тонкий стон, как будто струну натянули и отпустили. Я замер. Медленно поднял ногу и отступил назад на полшага, на старое место.

Карц обернулся. Лис почувствовал это раньше меня — он уже стоял в трёх шагах правее моей тропы, ждал. Я понял: тут лёд прогнулся вниз, прогиб уходил влево, надо обходить.

Сделал шаг вправо, на дорожку Карца, и ступил снова. Лёд откликнулся обычным глухим скрипом. Теперь след загибался к правому берегу — лис вёл нас в обход прогиба, делая крюк шагов на двадцать.

Я шёл, не оглядываясь. Слышал за спиной шаги Фомы — он повторял мой путь шаг в шаг, попадая в мои отпечатки.

Через сто шагов от берега лёд начал меняться. Становился прозрачнее.

Я уже видел сквозь него тёмную воду — медленно идущее зимнее течение. Здесь дно уходило вниз, и подо льдом открывалась чернота.

Карц пошёл медленнее. Останавливался чаще, нюхал лёд и отскакивал в сторону, проверяя. Мы вошли в полосу тонкого льда.

Под левой ногой прошёл короткий щелчок — словно под сапогом хрустнула косточка.

Я застыл с поднятой правой ногой, не опуская её. За себя не переживал — легко мог взлететь вверх. Но как быть с Фомой? Он мгновенно провалится, и течение утащит его под лёд. Даже если попытаюсь его вытащить… Мы никогда не сможем встать на ноги, потому что лёд треснет везде.

Лёд под левым сапогом тихо подал второй щелчок — звук уходил вглубь, куда-то в сторону, как трещина по стеклу, которой я не видел, но чувствовал ступнёй.

Если он подбежит — добавит вес рядом со мной. Лис остановился и прижался ко льду брюхом.

Я очень медленно опустил правую ногу. Шагнул назад — отступил на полшага. Щёлкнуло снова, но тише. Ещё шаг…

— Фома. Назад на пять шагов, — сказал через плечо, не оборачиваясь.

— Зараза… — прошептал он. Я слышал, как он отступил.

Карц обошёл опасное место и взял ещё правее, выйдя на тонкий лёд там, где он держал. Иного пути не было.

Самая середина. Здесь лёд был просто коркой над живой водой — стекло толщиной в палец, и под ним шла чёрная глубина, в которой ничего не двигалось, потому что на этой глубине жизни не было.

Я слышал, как под моими рёбрами часто и глухо бил пульс.

Под правой ногой Фомы белой звездой расходился лёд — паутина пошла от подошвы во все стороны.

Лица у торговца уже не было — осталось лишь серое пятно с открытым ртом — он хотел крикнуть, но не успевал.

Выбросил правую руку вперёд ладонью, призываю навык Актрисы — Пронзающий Ветер.

Толчок — единственное, что могло спасти. И времени размышлять просто не было.

Я отмерил наугад. Чтобы толкнуть и не сбить с ног — иначе Фоме конец.

Он уже разворачивался ко мне, поэтому удар пришёлся сбоку, под левое плечо. Тело подалось не вперёд, а вбок и вверх — оторвалось ото льда, который под ним уже трещал по швам и пролетело по короткой дуге.

Там, где он только что стоял, лёд провалился ровным кругом. Оттуда пошёл пар.

Фома лежал, уткнувшись носом в крепкий лёд, и тяжело дышал, как загнанная собака.

Я осторожно подошёл, опустился на колени и осторожно перевернул его на бок. Его тулуп был порван по швам — лопнул от рывка. Котомка валялась рядом, на самом краю провала, и медленно сползала к чёрной воде.

Я дотянулся и поймал лямку, подтягивая к нам.

Фома кивнул в лёд и медленно, на локтях, пополз. Я полз следом.

На том месте, где он только что стоял, чёрная дыра уже расширилась. Лёд по краям проседал и кусками уходил в воду. Если бы я отмерил чуть слабее или чуть в другую сторону…

Мы отползли. Я сел на корточки и помог Фоме сесть. Мужик прижал ладонь к левому боку, сморщился.

Он попробовал встать — опёрся на меня и поднялся, проверяя ноги.

Он зашагал, но гораздо медленнее чем раньше.

Полоса тонкого льда заканчивалась. Я уже видел впереди, как лёд снова белеет. Ещё шагов пятьдесят — и мы дойдём.

Я шёл и считал шаги. Это помогало — пока считаешь, не думаешь, а думать очень не хотелось.

Шерсть Карца опустилась, хвосты больше не торчали — чувствовал, что всё позади. Поэтому шёл спокойно.

В этот момент я услышал, что Фома остановился.

И это было плохо, потому что он просто ВСТАЛ! Шаги, которые я слышал всё это время, резко оборвались на середине.

Фома опустил голову к груди, руки повисли вдоль тела.

Зрачок занял всё яблоко до края, и везде была чернота. Лицо было неподвижное — пустое, как маска.

Я не вытащил нож, хотя пальцы мои сами легли на рукоять. Мать твою, ну только не сейчас.

Голос оказался низким и надорванным, как у человека, который орал целый час и сорвал связки до крови. Каждое слово выходило с усилием — тварь будто забыла, как складываются слова и собирала их заново.

В наступившей напряжённой тишине послышалось, как ветер прошёл над рекой, а где-то у берега зашуршал снег.

— Спектр в тебе. Я виииижу. Спит. Я тоже сплю. Мы оба спим, ты и я.

Карц припал к льду брюхом. Шерсть у него снова поднялась, но на этот раз он боялся! Не твари внутри Фомы, а того, что человек, которого он принял, может не вернуться. Актриса в ядре зарычала и дёрнула, намереваясь выскочить — пришлось резко одёрнуть её. НЕ ЛЕЗЬ!

Я специально не реагировал на слова генерала.

— Зачееем гонишь нас вперёд… Отдай этого. Я возьму и уйду. Я так мало ел…

Мне пришлость смотреть в черные провалы глаз хорошего человека и оценивать дистанцию. Если брошусь с ножом, уйдем под воду. Значит, ударю воздухом, если эта дрянь дёрнется вперед.

— Не буду трогать. Никого не трону. Жену твою не трону.

Внутри меня что-то дёрнулось, и я напрягся — не позволил себе ни одного движения лицом. Тварь проверяла меня и хотела увидеть, на что я клюну.

— Жена твоя сладкая. Сладкая, сладкая. Полная, с ребёночком и сладкая.

Внутри меня ничего не дрогнуло. Дешевый трюк.

— Не трону. Только этого отдай. Он мой уже. Корни мои в нём. До костей.

Голос твари стал тише — перешёл почти на шёпот.

— Зверомор. Я слабый сейчас. Я говорю тебе правду. Слабый. Но через час сильный буду. А через два — пройду через тебя как нож через рыбу. Отдай сейчас, пока я добрый. Пока я прошу.

Я смотрел в глаза и не двигался. На мгновение в голове стало пусто.

— Фома, вернись, — спокойно сказал я. — Ты ещё можешь. Ты уже держал её.

— Мы сожрём тебя. Сожрём твоих тигров и пузатую пантеру. Сожрём ребёнка. Выбирай, спе-е-е-е-ектр.

Я сжал рукоять ножа и стиснул зубы. Спина похолодела. Чёртовы твари…

Тело опало. Колени подломились, и он упал на колени, опираясь обеими руками.

Фома поднял голову и уставился на меня мокрыми глазами. Слёзы текли уже не скрываясь.

— Максим… Это не я! У тебя беременная жена? Как… Я не знал. Как оно знало? Это не я… Правда не я, ты же не думаешь…

— Оно… оно почти вышло. Я его держал! Зубами! СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ЗУБАМИ ДЕРЖАЛ МРАЗЬ!

— Да, — я кивнул и чуть улыбнулся. — Ты молодец. Как себя чувствуешь?

В этот момент всерьёз забеспокоился, потому что Фома будто и не слышал меня.

— Я ему руки своими руками держал, чтобы он на тебя не пошёл! Я их у себя за спиной свёл и держал, парень! И я больше не смогу! Всё… Твой план провалился, зверолов. Скоро оно окрепнет!

Проклятье… Нужно смотреть правде в глаза, но как? Осталось совсем чуть-чуть. Мы дойдём до деревни и выжжем тварь.

Он сидел на коленях посреди реки, на тонком стекле, под которым шла чёрная вода, и смотрел на меня глазами, в которых не было ни жалости к себе ни мольбы.

— Нам нужно идти, каждая минута на счету. Вставай.

— НЕТ! — рявкнул торговец. — Я никуда не пойду, пока ты не послушаешь!

До деревни было ещё далеко, гораздо больше часа пути, мы оба знали расклад. А тварь уже бьётся в горло. На следующем приступе она пойдет наружу, и мне придется убить Фому, а генерал окрепнет настолько, что перепрыгнет в любое из посеянных семян.

— Он уже корнями в печени, Макс, он не врал. Он, она или оно? Как звать эту падаль? Неважно. Важно, что я это нутром чую! Ты до деревни кусок мяса донесешь.

— Не перебивай. Все твои слова — для живых. А я уже мертвый.

Он посмотрел вниз, сквозь мутное стекло льда. В черную воду.

— Теперь мне всё ясно. Меня сюда вело, Макс. С семи лет. Мать правду говорила — вода должок помнит. Если меня все равно заберёт, пусть заберёт с толком. Тут лёд. Темнота. Он из теплого мяса пришел, он холода не выдержит. И не отпустит меня, пока сам не сдохнет. Он во мне намертво и никуда не денется.

Мои челюсти непроизвольно сжались. Торговец рыбой сам нашел жестокий и стопроцентный выход.

— Так вот, если я не дойду, у меня три просьбы, — сказал Фома, не дожидаясь моего ответа.

Я не перебивал — пусть быстрее закончит свою речь, и мы пойдём дальше. Ещё есть шансы… Или нет? Мне не приходилось бывать в таких ситуациях, и сейчас КАЖДОЕ решение казалось неправильным.

— Первое. Скажи Агнессе, что я её не убивал. Что в меня залезло, а я сделал, что мог. Скажешь?

— Детям не говори про тварь. Просто — отец помер в дороге, от сердца. Мужикам так легче. Чтобы не думали, что их отец был… вот этим. Не надо им знать.

— Третье. Барону скажи, что Фома-торговец был хороший человек. Пусть моя семья спокойно живёт и дело моё продолжает.

Встал и протянул руку. Он крепко ухватился и поднялся, опираясь на меня тяжелее, чем нужно было. Я это отметил, но не сразу понял, что именно отметил.

Он постоял, поправил тулуп и медленно подтянул котомку, проверяя застёжку.

Внутри что-то щёлкнуло. Но я уже сделал движение, уже отступил, уже принял позицию впереди, уже отвернулся вперёд.

Торговец шёл в сторону и лёд под его сапогами прогибался.

Карц рванул к нему. Я успел схватить лиса за загривок обеими руками, прижав к себе. Карц низко взвыл — будто по мёртвому. Он бился у меня в руках, рвался к Фоме.

В ЯДРО! — рявкнул я ментальной связью, и лис не хотел, но послушался вожака.

Он действительно остановился. Шагах в десяти от меня, на самом тонком льду.

Торговец обернулся ко мне. По его лицу текли слёз, и он не вытирал их.

Я сделал шаг к нему и тут же остановился, потому что Фома поднял ладонь, и показал мне, что кожа у основания пальцев почернела.

— Не подходи, парень. Тут лёд только меня держит.

Я видел, что он прав, что уже поздно, но слова вылетели сами.

— Я уже сделал. Соврал тебе. Прости. Я не мог по-другому. Если бы ты знал — ты бы меня не пустил. Ты бы меня связал и потащил к Древу, и мы оба бы там и сдохли, и эта тварь вылезла бы тварь. Я тебе соврал, чтобы ты дал мне эти десять шагов. Ты не чувствуешь того, что чувствую я. Это будет правильно. Тварь сдохнет, вот увидишь. А если пойдём дальше — она выживет, и ты снова будешь её искать. А я не хочу, чтобы кто-то убивал свою жену так же, как это делал я. Прости.

— Я тебе ещё одну вещь скажу. Помнишь, я тебе про нож говорил, в таверне? Что не могу себя зарезать? Я тогда правда не смог. Я же мужик мирный, парень. Рыбу всю жизнь чистил, а убить кого-то….

— А тут нож не нужен. Тут пяткой ударь и всё. Я много лет вот так пяткой по льду стучал, проверял — выдержит или нет. Это я умею, парень. Это именно Я умею, понимаешь? САМ!

Но слов не было. Внезапно я осознал, что он уже там. За чертой. Никакая речь не поможет — мужик уже не здесь.

— Я всё сделаю. Семья ни в чём не будет нуждаться.

— Ты хороший человек, Максим. Не зарезал спящим и дал всё сделать самому. Вот за это правда спасибо.

Лёд под ним сухо крякнул, как раскалывается глиняный горшок. Поверхность под торговцем ушла вниз ровным кругом, как будто кто-то снизу потянул его в воду одной плавной рукой.

Тёмная вода моментально сомкнулась над его головой.

Я стоял, потрясённый, не в силах поверить в то, что только что произошло.

Я подошёл настолько близко, насколько мог. Дальше не пускал лёд — он уже звенел, предупреждая.

Опустился на колени и лёг на живот. Растянулся, развёл руки и ноги в стороны, чтобы распределить вес, и пополз вперёд на локтях.

Фома медленно уходил вниз. Тулуп вокруг него раздулся от пойманного в складках воздуха и поднимался кверху медузой. Его глаза были открыты.

Я ждал, что он начнёт биться, что лёгкие потребуют воздуха, что тело само, без спроса, начнёт рваться обратно вверх. У утопленников так бывает. Тело не хочет умирать, даже когда хочет хозяин.

Держал рот закрытым, не давал твари выйти через дыхание. Мне хотелось думать именно так.

Воздуха в лёгких ему оставалось минуты на две. Может, на минуту.

И тогда началось то, что точно чувствовал Фома, и чего точно не знал я.

Кожа на его скуле медленно посерела. Это «серое» расползлось по щеке, потемнело и порвалось сухими краями, как рвётся под пальцем старая бумага. Из-под кожи проступило…

Скулы поднялись выше, лоб ушёл назад, надбровные дуги выросли и нависли над глазами.

Глаза навсегда изменились. Из воды на меня смотрели две мутно-белые щели.

Челюсть удлинилась одним быстрым рывком. В секунду нижняя её часть выехала вперёд, раздалась в стороны и стала шире головы, и в этой пасти полезли тонкие кривые зубы, как у щуки.

Как у того, кому мясо нужно вырывать целыми кусками.

Нос стянулся к черепу и ушёл в кожу, оставив две тёмные дыры. Рот не закрывался — нижняя челюсть отвисла, и из неё свешивался серый язык, вдвое толще человеческого.

Я не знал слова для этого. Я просто видел во что генерал превращал Фому. То, чем он стал бы окончательно, если бы прошла ещё пара часов. Обратной дороги отсюда нет.

Тулуп лопнул на спине, потому что лопатки выгнулись горбами. Пальцы вытянулись, ногти на них почернели и удлинились. Старые сапоги сошли с ног, потому что стопы стали длиннее и костлявее.

И это существо рванулось, оно не плыло — толкалось! Ко льду, к моей щеке, к воздуху и жизни наверху. Длинные руки с когтями ушли вверх и потянулись к моему лицу. Когти скребнули лёд снизу.

Когти скребнули второй раз. Тварь знала, что я наверху. Чуяла меня и тянулась.

Пасть открылась шире, чем мог бы открыть рот человек. Из неё пошли последние пузыри человеческого воздуха, который тварь вытолкнула, потому что воздух ей был не нужен. Она шла наверх за моим воздухом.

А затем вокруг тонущего тела что-то стянулось. Беззвучно и резко.

Тонкие нити, едва видимые в воде, схлопнулись в плотную клетку вокруг твари. Фомы там уже не было — он давно умер.

Когти прошли дугой к моему лицу и упёрлись на полпути во что-то невидимое.

Тварь дёрнулась снова, но нити натянулись и не порвались.

Тело билось в воде, как рыба на крючке. Когти царапали уже сами себя, потому что больше не до чего было дотянуться.

Кожа на груди вспухла изнутри, и из дыры, которая когда-то была грудью под рубахой, попёр сгусток.

Он вылез наполовину, потянулся в воду тонкими отростками — и встретил сетку, которая обняла его и стянула.

Сетка ещё держала уже мёртвую плоть, как будто проверяя, что всё кончено.

Тело монстра начало падать вниз. Оно быстро уходило в темноту — я смотрел до тех пор, пока мог видеть. Длинная серая фигура с раскинутыми руками, со всё ещё открытой пастью, смотрело сквозь меня белыми мёртвыми глазами.

Он увидел что-то, чего не мог объяснить сам. А я — и подавно, но в голове стоял образ Фомы, который рассказывал про смерть, которая пометила его.

Пометила и забрала не только Фому, а всё, что было в нём.

Я лежал на льду, прижавшись щекой. Ни я, ни Альфы не убивали генерала. Это сделала река. Или то, что в ней обитало. В этом мире есть что-то сильнее Сухих. И огненный тигр тоже этого не знал.

В конце концов, всё сделал обычный мужик с рыбного рынка. Одним ударом пятки льду.

Под курткой, у самого сердца, мелко и часто дрожал Красавчик. Его тепло было единственным, что сейчас не давало мне окончательно заледенеть изнутри.

Я медленно поднялся. Колени затекли от холода. Выпустил Карца, просящегося наружу — он ткнулся носом мне в сапог и тихо заскулил.

— Всё, дружище. Отскулили, — хрипло сказал я.

Подцепил за лямку сброшенную Фомой котомку, закинул её на плечо и обернулся на берег, с которого мы начали путь.

Мужик показал мне, как мало у нас времени. Твари растут быстрее, чем мы думали.

Бросил взгляд в сторону Камнеречья, где, возможно, находился следующий генерал. Хотелось рвануть туда прямо сейчас.

Но я не мог начать новую охоту, не закрыв старый долг.

Я взлетел лёгким шагом на берег, отвязал мерина и вскочил в седло. Сначала — Драконий Камень. А уже оттуда я загоню лошадей, но доберусь до Камнеречья как можно быстрее.

Фома сделал свою работу. Теперь моя очередь.

Глава 15

В Драконий Камень я вернулся на следующий же день. Агнесса поправлялась — Степан с Анфисой переехали к ней, Микула заходил через день, ворчал и лечил. Наталька сидела в своём доме под присмотром Тобольда — как сообщил Драконоборец, лишь перестраховка. Соседка нагнала жути, а на самом деле вдова была просто убита горем. Повезло — Сухого в ней не было.

Я передал вещи Фомы и всё рассказал семье. Выполнил все просьбы торговца. Не сказать, что Агнесса и её дети мне улыбались, поэтому надолго в столице не задержался.

Теперь нужно в Камнеречье. Разобраться со странными смертями, где люди седеют, а их лица застывают в ужасных гримасах.

У меня не было времени. Каждая минута промедления давала генералу в Камнеречье шанс пустить корни глубже. Но молодой гнедой подо мной начал тяжело дышать и сбиваться с шага — гнать его дальше без водопоя и короткого отдыха значило остаться пешим посреди тракта.

Пришлось свернуть в Каменку. Ту самую деревню, мимо которой мы проезжали с Фомой.

Я помнил грязного мальчишку с пустым лицом. Как Карц повернул морду и тревожно замедлился.

Планировал только напоить коня и набрать воды, но едва въехал на улицу, как моё чутьё зазудело под кожей, как старая царапина под дождём.

Каменка выглядела живее, чем в прошлый раз. Дым валил из десятков труб, у колодца две бабы набирали воду, через площадь катила телега с сеном.

Заборы целые, скотина во дворах, огороды вскопаны — всё хозяйство работает и всё это нормально. Но людей на улице мало для деревни в сто с лишним дворов. Двери закрыты среди бела дня — изнутри и на засов. Те бабы у колодца набирали воду молча, не переговариваясь — косились по сторонам и торопились обратно. Мужик с телегой проехал мимо меня, не подняв головы — вообще ни на что не глядел. Ехал как сквозь стену, лишь бы не задерживаться на открытом месте.

Я посмотрел на место у забора, где в прошлый раз сидел мальчишка. Забор починили, доски свежие, а вот ребёнка не видно. Может, дома сидит. А может и нет.

На площади стоял двухэтажный трактир с коновязью у крыльца. Большой для деревни, но через Каменку шёл южный тракт. Я привязал лошадь, потрепал по шее и вошёл.

За одним столом сидели трое мужиков — двое в рабочих рубахах, третий постарше, в засаленном жилете. Хозяин стоял за стойкой и протирал кружку тряпкой, которая выглядела грязнее кружки. И это странно, потому что в такой проходной деревне сервис должен был быть лучше.

Все трое замолкли, когда я переступил порог. Посмотрели на Красавчика, который сидел у меня на плече и крутил мордочкой — зверёк принюхивался к запахам кухни. Потом отвели глаза и заговорили тише, склонившись над столом. Один допил эль и быстро, не оглядываясь, вышел, с силой стукнув дверью.

Тот кивнул и ушёл на кухню. Вернулся через минуту с миской и кружкой. Похлёбка выглядела жидкой — капуста, картошка, кусок жилистого мяса на дне.

Красавчик спрыгнул на стол, и хозяин отшатнулся — горностай ткнулся мордой в миску, понюхал и отвернулся с видом оскорблённого гурмана.

— Нервные вы тут, — сказал я хозяину, зачерпывая ложкой. — Двери заколочены среди дня, мужики как-то нервно бегают. Что случилось?

Хозяин схватил тряпку и начал рывками тереть стойку, глядя в столешницу.

— Спокойно, — повторил я. — Тогда зачем тот мужик выбежал и даже не допил?

Хозяин не ответил. Тёр стойку так, что костяшки побелели.

Рука дёрнулась, и тряпка упала на пол. Хозяин нагнулся, подобрал и выпрямился. Лицо изменилось — будто я ему пощёчину дал.

— Захар-то… Так это… Увели его. На заставу. Сказали — хворь нашли. На допрос увели, да он и не вернулся.

Мужик говорил так, будто пересказывал чужие слова, которые заучил и сказал уже раз сто.

— А где все дети? — спросил я. — Как-то мимо ехал, видел парнишку одного. А сейчас ни одного не вижу.

Хозяин замер. Медленно поставил кружку на стойку, наклонился ко мне через стол и заговорил шёпотом.

Хозяин облизнул пересохшие губы и оглянулся на двух мужиков за столом. Те уткнулись в кружки.

— Спрашиваешь, чего все нервные? Тут уже один такой сидит, — прошептал он. — Тоже Зверолов. С очень страшной собакой. Тоже вопросы задаёт про Захара, тоже ходит по домам. Староста велел к нему не соваться.

— Парень, ты осторожнее. Эта собака… я такого в жизни не видел. Утром она лежала на крыльце, и моя коза через двор бежала — так обошла постоялый двор по соседской улице. Двести шагов крюка дала, лишь бы мимо не пройти.

Я доел похлёбку, бросил на стойку медяк и вышел.

Площадь перед трактиром пустовала — ни телег, ни торговцев. Для деревни в сто дворов, через которую идёт южный тракт — мертвечина.

Посреди площади стоял колодец с деревянным журавлём, за ним — постоялый двор. Двухэтажный дом с крытым крыльцом за низким забором.

Я шёл через площадь и оценивал на ходу — привычка, от которой не отучишься. Крупный зверь, чёрная короткая шерсть, мощные лапы, широкая грудь. Какая-то шакалья голова с тупой мордой и стоячими ушами. Большой пёс, да. Но в этом мире я видел и покрупнее. И чего, всех напрягает эта псина? Шакал, да шакал.

За пазухой шевельнулся Красавчик. Как будто хотел вжаться глубже. Горностай, который дрался с Сайраком и выжил, вдруг прижал уши и затих. Зверёк чуял что-то, чего я пока не видел.

В этот момент я понял, почему всех так напрягает эта тварь. Потому что УВИДЕЛ.

Чем-то глубже, словно спящий Спектр как-то показал мне изнанку мира. Контуры зверя расплылись, как отражение в потревоженной воде, и на месте одной головы проступили три. Три морды, три пары глаз, три наложенных друг на друга загривка. Вокруг шкуры тлела огненная аура — я чувствовал жар даже на расстоянии.

Цербер! Настоящий, мать его, трёхглавый цербер, как из какой-то книжки или мифа! Но главное даже не это. Моя голова буквально взорвалась от боли — Спектр резко пробудился всего на мгновение, посчитав, что мне необходима эта информация.

Таких зверей у нас на континенте не водилось. Более того, это вообще какой-то уникальный зверь, потому что таких я не видел даже на Юге!

Красавчик прижался к моим рёбрам и перестал дышать. Мелкий зверёк чуял силу, которая превосходила его собственную настолько, что сравнивать бессмысленно. Как сравнивать костёр с пожаром.

Спектр, конечно, будет сильнее, это факт. Но его малая часть, живущая в горностае, всё равно чувствовала угрозу, поэтому я всерьёз насторожился.

Я заставил себя оторвать взгляд от зверя и посмотреть на хозяина.

Двухметровый, широкоплечий и жилистый, сложен как спрессованный борец, ни грамма лишнего. Тёмная загорелая кожа южанина, мощная щетина, короткие волосы. Несмотря на зиму, он носил только штаны и стоптанные сапоги. Торс был абсолютно голым, и этому мужику не было холодно. Ни меча, ни ножа, ни кинжала. Пустой пояс. На коленях лежали огромные мощные ладони с мозолями на костяшках и старыми шрамами поперёк пальцев.

Зверолов без оружия. С цербером на привязи. Какого хрена?

В голове щёлкнуло — что-то совсем не так, как я ожидал. Южанин, которого здесь никто не знает. Зверь с тремя головами и деревня, парализованная страхом. Захар-кузнец, которого «увели и не вернули». Мальчишка у забора с пустым лицом…

А что, если этот мужик на крыльце и есть причина?

Приехал с Юга, привёз чудовище, запугал деревню. Может, Захара он и убрал? Может, дети пропадают из-за него. А может, Сухой сидит в местном жителе, а этот жилистый мужик с голым торсом и глазами хищника и вовсе не при делах.

Он смотрел на меня. Остановился взглядом и держал. Оценивал, как я оцениваю зверя на водопое.

Мы замерли секунд на пять, может десять. Красавчик замер — почуял, что между нами повисло, и побоялся разбить эту тишину. Цербер приоткрыл среднюю пасть, и я увидел длинные, чуть изогнутые клыки. Зверь не зарычал. Просто показал, что они есть.

Мужик первым опустил глаза и молча кивнул. Потом его взгляд скользнул на Красавчика и вернулся обратно.

— Ты видишь три головы, — сказал он, и это был не вопрос.

Я не ответил. Стоял и смотрел на него, но думал совсем не о том, о чём он предполагал. Думал, что Сухие умеют маскироваться. Фому никто не подозревал. Этот мужик мог сидеть здесь второй день и тоже не вызывать подозрений. Мог ли в нём быть Сухой? Или он тоже его ищет?

— Местные тупые Северяне видят одну голову, — продолжил он. — Все до единого, даже Звероловы. А ты — прямо с порога.

Южанин наклонил голову — как зверь, который прислушивается к новому звуку.

Одно слово, и створка захлопнулась. Мужик закрылся, как раковина моллюска, и по глазам было видно, что открываться не собирается.

Я остался стоять на расстоянии трёх шагов, лицом к нему.

Красавчик за пазухой напрягся — горностай чуял моё состояние. Цербер у крыльца чуть приподнял голову, три пары ушей повернулись ко мне.

— Рик, — повторил я. — Не знаю, кто ты и зачем ты здесь. Но вижу вот что — деревня перепугана до чёртиков. Двери заколочены среди бела дня. Мужики бегают по улицам, как зайцы от лисы. Местного кузнеца почему-то увели, и он не вернулся. И на крыльце постоялого двора сидит южанин, которого здесь никто не знает, с трёхголовой тварью.

Рик слушал — его лицо совсем не изменилось — та же каменная маска. Но я заметил, как чуть сместился его вес с левого бедра на правое. Он перераспределил опору, чтобы встать за полсекунды.

— Мне не нравится то, что я вижу, — сказал ему ровно. — Объясни. Или у нас будут проблемы.

Цербер медленно поднялся на лапы. Три головы одновременно развернулись ко мне, шесть глаз загорелись предупреждающим рыжим огнём. Жар от шкуры плеснул в мою сторону — как от открытой печной дверцы. Воздух между нами задрожал.

Рик смотрел на меня снизу вверх — он сидел, но у меня ни на секунду не возникло ощущения, что я в выигрышной позиции. Этот мужик в сидячем положении был опаснее, чем большинство врагов, которых я встречал.

Потом он без злости усмехнулся одним уголком рта — так усмехается хищник, которого мелкий зверь попытался укусить.

— Проблемы, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Хорошо, северянин. Проблемы мне не нужны. Я объясню тебе. Один раз.

Он встал. Его мышцы перекатились под загорелой кожей, ноги нашли опору, а руки опустились вдоль тела. Движение, в котором не было ни одного лишнего сантиметра. Теперь мы стояли лицом к лицу — он был полголовы выше, на двадцать кило тяжелее, и без единого оружия, которое ему не нужно.

— Здесь пропадают дети, — сказал Рик ровным голосом. — Четверо за полгода и все из бедных семей. Мужик, который это расследовал, мёртв. Его звали Захар, он когда-то работал на меня. Тот самый кузнец, о котором ты говоришь. Я приехал разобраться, потому что был ему должен.

Он сделал шаг ко мне, цербер синхронно повторил.

— А ты стоишь передо мной и угрожаешь. Вместо того чтобы ехать по своим делам.

Я моментально вспомнил того мальчишку у забора.

Я ошибся. Мужик на крыльце — не причина, всего лишь такой же охотник. Только он охотится на тех, кто сгноил его кузнеца, а я приехал напоить лошадь.

Стыд коротко полоснул по рёбрам. Я только что обвинил человека в том, что он и есть проблема. Что ж, каждый может ошибиться.

— Ошибся, — сказал я коротко. — Бывает. Извиняться не буду — ты бы на моём месте подумал то же самое.

Он вообще ничего не сделал — просто стоял и ждал, как я поступлю дальше. Проверяет…

— Четверо детей, значит, — повторил я. — Ты здесь второй день. Что-то нашёл?

— А тебе зачем? — Рик прищурился. — Ты ехал мимо.

— Я работаю один, Макс. Мне помощь не нужна. Тем более от мужика, который первым делом пришёл мне угрожать.

Рик развернулся и пошёл к двери постоялого двора.

Цербер поднялся следом одним плавным движением. Три головы одновременно повернулись к двери. Зверь пропустил хозяина вперёд, а потом загородил проём чёрной тушей — все его головы повернулись ко мне. Мол — не ходи. Хозяин же сказал, что работает один.

Дверь закрылась. Стук отдался по площади, и снова стало тихо.

Красавчик высунул мордочку из-за пазухи, посмотрел на меня и наклонил голову — мол, ну и что теперь? Договорился?

— Остаёмся, — сказал ему. — Я мимо не проеду. Если это Сухой, да неважно, даже если нет — мы обязаны разобраться.

Пусть южанин работает один. Мы тоже так умеем, и он мне не нужен.

Вот только Каменка не хотела разговаривать.

Первый дом — старик у забора, который чинил калитку. Увидел Красавчика на плече и замер с молотком в руке.

— Про Захара ничего не знаю! Ничего тут не происходит. Уходи, парень.

Глаза погасли, губы сжались, и мужик повернулся к калитке спиной, как будто я перестал существовать.

Во втором доме оказалась баба с ребёнком на руках. Увидела меня через окно и задёрнула занавеску. Я постучал, но она не открыла, а когда постучал ещё раз, из-за двери донёсся детский плач и шёпот.

Третий дом, за ним четвёртый — одна и та же песня.

«Всё хорошо, староста добрый мужик, Захара не знаю, какие дети? Ничего не знаю.» Слово в слово, дом за домом, как заученная молитва. Бегающие глаза, трясущиеся руки и захлопнутые двери. Кто-то прошёл по этой деревне и объяснил каждому двору, что говорить. И этот кто-то достаточно страшен для них, чтобы повторять одно и то же.

На шестом доме я остановился и сел на бревно у колодца. В голове крутились одинаковые лица с одинаковым страхом. Красавчик спрыгнул с плеча на сруб колодца.

Так… И что я делаю не так? Хожу по дворам и задаю вопросы, как какой-то стражник. Но ты же егерь, а не стражник. Так ищи тогда след и иди по нему.

Какой след? Четверо детей из бедных семей. Дети, которых «никто не будет искать» — потому что бедные. Значит, нужны матери-одиночки, вдовы или пьющие отцы. Те, кто на дне деревенской иерархии. Те, на кого всем плевать.

Нужно найти всего одну мать, которая ещё не сломалась и ищет — надеется и готова говорить.

У дальнего конца улицы, за покосившимся забором, сохло детское бельё на верёвке — маленькие рубашки, штанишки. Бельё чистое, свежевыстиранное. Вот только белья было чересчур много, и это очень странно.

Дверь открыла женщина лет тридцати. На лице тоже самое горе, что я уже видел у Агнессы — взгляд человека, у которого забрали самое дорогое.

— Меня зовут Максим, я официальный рейнджер Барона Валентина Красногорского. Прибыл разобраться с пропажей детей.

Губы у неё задрожали. Она быстро оглянулась, потом схватила меня за рукав и втащила за калитку. Захлопнула её и прижалась спиной к забору.

— Ванька, — прошептала она. — Мой Ванька. Пропал! Староста говорит — в город ушёл. Какой город? Он ещё малыш совсем и четырнадцати нет! Куда ему идти⁈

Голос сорвался. Она сжала губы, проглотила крик и продолжила шёпотом:

— У нас дети и правда пропадают! А старосте плевать — бегунки, говорит. Сама виновата, глупая мать, не доглядела, и сын твой глупый. А у меня муж во время одного из Приливов в битве со зверями пять лет назад погиб! Служил Барону!

Кхм. Вот и первый результат. Неужели Сухой в старосте? Был в моей жизни один староста, который тоже решал, как жить его деревне.

Красавчик на моём плече посмотрел на женщину и приветливо тявкнул.

— Захара? Да! — она закивала. — Он единственный был, кто слушал, да спрашивал. Найти детей хотел, а потом его увели. И теперь все молчат. Все! Все боятся!

Я посмотрел в её красные глаза, но в них ещё горел тот упрямый огонь, который я видел у Марфы в Драконьем Камне.

— Старосту, — прошептала она. — Василия. Все его боятся. Он… он не просто староста. У него люди. И вообще… Не доверяю я ему. Раньше нормальный был, а в последнее время совсем изменился.

— Спасибо, — сказал я. — Попробуем найти вашего Ваньку.

Она вцепилась мне в руку холодными пальцами.

Я вышел за калитку. Солнце уже клонилось к крышам.

Итак, староста. Неужели? Люди у него значит… Если Захара убрали из-за того, что он что-то копал, тогда…

Тогда это не Сухой. Это обычное человеческое зло. Кто-то ворует чужих детей и делает… что? Думать об этом не хотелось.

Я шёл по центральной улице к определённому дому — единственному в Каменке, где забор был выше человеческого роста. Нужно увидеть этого старосту. Разговаривать не буду, а вот последить или считать можно.

Южанин стоял у колодца напротив дома старосты Василия, держа руки в карманах, и смотрел на высокий забор с тем же выражением, с каким я минуту назад смотрел из другого конца улицы.

Привет! Напоминаю, что историю становления Рика можно прочесть на litres — она там выходит эксклюзивом. Ссылка в моём профиле: https://author.today/u/nickolayskiba

Глава 16

Южанин повернул голову и увидел меня. Секунду мы смотрели друг на друга через двадцать шагов пустой улицы. Два зверолова, которые час назад стояли лицом к лицу на пороге конфликта.

Южанин посмотрел на меня — я видел, как он решает пустить ли меня рядом или отшить снова. Потёр костяшки правой руки — привычка, которую я заметил: мужик тёр их, когда думал.

— И Захара убрали… Да, — кивнул Рик. — Я узнал примерно тоже самое. Ещё вчера. Чего ты так смотришь? Я же сказал — работаю один.

Он перевёл взгляд на забор старосты. Пальцы на секунду сжались.

— Ладно, раз уж так срослось. Второй день за ним наблюдаю, — сказал он. — Днём сидит как мышь, выходит только к колодцу. Но вчера ночью ушёл через огород к лесу. Вернулся часа через три. Туда целый мешок утащил, а обратно пустой вернулся.

— Не знаю. Первый день решил не рисковать. Спугнул бы ещё…

Он взглянул на нас с Красавчиком, потом вверх, на крыши, будто прикидывал что-то.

— У тебя есть рысь, — сказал он. — Я чую зверей.

— Таковы звероловы Юга, Макс, — он довольно усмехнулся. — Так что насчёт рыси?

— Нам нужен дозор сверху. Пойдём за ним ночью. — Рик говорил медленно, подбирая слова, будто каждое стоило ему усилий. — Это не дружба, северянин, скорее расчёт.

— Покажи зверей. Я бы хотел взглянуть. Ведь ты моего уже видел, так?

Я мог бы огрызнуться, но зачем? Этот южанин действовал без страха или сомнений — просто говорил прямо. Поэтому закрыл глаза и потянулся к ядру.

Карц материализовался на утоптанной земле у колодца, фыркнул и тряхнул головой. Три хвоста распушились, по шерсти пробежали рыжие искры. Лис огляделся, увидел Цербера в десяти шагах и замер. Хвосты поджались. Тварь приоткрыла одну видимую пасть и опять зевнула.

Карц медленно сел, не спуская с трёхглавой твари взгляда.

Актриса беззвучно появилась рядом со мной. Посмотрела на Цербера сверху вниз и не дрогнула.

Рик подошёл к Карцу и опустился на корточки, на одну с ним высоту.

Он медленно изучал моего зверя взглядом — водил им по лапам, корпусу, хвостам и морде. Моя рука невольно легла на рукоять ножа. Карц сидел неподвижно и смотрел на незнакомца с осторожным любопытством.

Через минуты полторы Рик медленно заговорил:

— Средний хвост работает иначе — держит ниже, мышечный тонус слабее. Через этот канал шла внешняя энергия. — Поднял глаза на меня. — Ты ему силу вливал? Извне?

Да, Карц эволюционировал через систему. Но я бы никогда не думал, что это видно снаружи — для меня три хвоста выглядели одинаково.

— Это очевидно. Звери растут через уход у каждого Зверолова.

— Ну-ну… Пульс шестьдесят два. Дыхание четырнадцать вдохов. Задние лапы развиты сильнее передних — бегает больше, чем дерётся. Но левый бок перегружен. — Указал пальцем, не прикасаясь. — Компенсация. Когда-то получил серьёзный удар в правый бок — ребро или мышечный разрыв. Тело перестроилось, левая сторона берёт лишнюю нагрузку. Давно?

По спине пробежал холодок. Карц получил тяжёлое ранение в бок в бою с Мораном и Виолой — год назад, в той битве, где чуть не погиб Григор. Лис закрыл собой Режиссёра и словил удар теневого когтя. Карц восстановился в ядре, но, выходит, тело запомнило.

— Зажило, но мышцы перестроились. На бегу незаметно — лис маскирует. А стоя видно. Правая передняя чуть шире от центра тяжести. Левая берёт больше веса. Не переживай, с ним всё в порядке.

Я увидел то, чего не замечал год. Рик нашёл это за минуту, и «это» было настолько незаметно, что уровень его анализа для меня стал огромной загадкой.

На мгновение в голову взбрела одна мысль. А что, если… Да нет, тьфу, бред — мотнул головой.

Рик выпрямился и перешёл к Актрисе. Она тихо, предупреждающе зашипела, но он не дёрнулся. Остановился в шаге и посмотрел сверху вниз.

— Ветер — это хорошая стихия. Как говорит Варг, ветер всегда убежит, когда надо, или догонит. Попробуй-ка так камнем сделай и получишь в лоб. Стихию видно по шерсти — ложится против потока, даже когда ветра нет. А вот загривок зажат, и это не мышечный зажим, а нервный. Разлука с кем-то близким. Да?

Я вздрогнул. Режиссёр ушёл с другими Альфами — рысь и вправду тосковала по нему с тех пор, как они расстались. Но откуда Рик мог это знать?

— Когда-нибудь тебе придётся решить эту проблему, Макс, — Рик ответил на мой непроизнесённый вопрос. — Ей не нужна тоска.

— Оба зверя смотрят на тебя не как на хозяина — как на вожака. Это редкость. Обычно зверь видит того, кто кормит и наказывает. Твои видят старшего. Ты с ними живёшь, а не командуешь.

Я кивнул. Мужик за две минуты прочитал моих зверей, определил пульс, старую травму и эмоциональную нестабильность.

В этот момент меня словно током ударило. Я ведь уже слышал это имя от Нойса. Про мужика-легенду, который читает зверей.

— Рик… Ты знаешь Нойса? Ты — та самая легенда Юга?

— Легенда? — он покачал головой. — Не понимаю о чём ты. И Нойса не знаю.

Может ли быть совпадение настолько точным? Он сейчас врёт, или это действительно другой человек?

— Ну а твой что? — я кивнул на Цербера. — Бывал на Юге, но таких не встречал.

— Серый пришёл ко мне вместе с Зовом. Пепельный шакал, но на Юге забыли их истинную суть, и он уже давно не шакал. Вторая голова появилась… — он чуть усмехнулся. — Скажем так, я проснулся утром, а у него на шее бугор, и из бугра смотрит глаз. Чуть не обосрался, если честно. Это мой единственный и верный зверь, потому что больше мне не надо, и в этом Юг никогда не будет похож на Север. Вы, звероловы Севера, слабы.

Цербер поднял все три головы. Шесть глаз смотрели на хозяина — и в каждой паре легко читалось одно выражение. Равенство.

— Серый со мной соглашается. Это разные вещи.

Стоило признать, что у нас очень разные дороги.

Я отозвал зверей обратно в ядро. Красавчик остался на плече.

— А вот этого малыша не прочитаю. И это странно, — Рик нахмурился.

Мысленно улыбнулся — ещё бы ты прочитал Спектра.

— Мне от тебя не нужна дружба, — ответил я. — Давай вернёмся к детям.

— Если староста снова выйдет ночью — пойдём за ним. Увидим куда ходит и что прячет.

— Предупреждаю сразу. Если всё подтвердится, то я ему горло вырву, — южанин казал это ровным голосом, как говорят о погоде, и от этого мне стало чуть не по себе, потому что это шло вразрез с моими планами.

Мы разошлись. Рик — к постоялому двору, а я к трактиру.

Красавчик проводил его взглядом и тихо фыркнул.

— Согласен. Тяжёлый мужик. Но свою работу знает и может быть полезен. Судя по всему, нам лучше быть рядом — сможем удержать в узде.

Красавчик фыркнул ещё раз. Мол, знать-то знает, а руки у него размером с твою голову, вожак.

Что правда, то правда — Рик был огромным человеком. Не как Григор — Григор больше походил на великодушного лесника, дитя леса. Рик же — сплошная выкованная из мрамора груда первобытных мышц.

Вечерело. Дым из труб поднимался в серое небо. Каменка закрывала ставни на ночь.

Я сел на кровати и прислушался. Сердце колотилось, глаза привыкали к темноте. Тучи затянули небо ещё к вечеру, и Каменка утонула в непроглядной тьме.

Мой маленький дозорный уже сидел на подушке и смотрел на окно, нетерпеливо попискивая. Уши торчком, мордочка вытянута — горностай чуял движение на улице. Это не Сухой.

Кто-то просто двигался снаружи и старался не шуметь.

Подошёл к окну — половицы скрипнули под ногами, и я замер на секунду, ожидая, что звук разнесётся по всему зданию.

По тёмной улице шли три фигуры. Первый — грузный, в тулупе, шапка была надвинута на глаза. За ним двое помоложе, в рабочих куртках. Все трое несли лопаты на плечах и жались к заборам, стараясь держаться в тени. Шли к лесу за деревней.

Трое мужиков крадутся к лесу с лопатами? Либо тела закапывать, либо откапывать. Ни то ни другое хорошим не пахло.

Я сунул ноги в сапоги, нож — в ножны. Красавчик забрался на плечо привычным движением.

Вышел в коридор и тихо спустился по лестнице. Хозяин храпел за стойкой (у них всех это что, хобби?) и не проснулся. На крыльце холод ударил в лицо — воздух пах мокрой землёй и палой листвой.

Я закрыл глаза и выпустил Актрису. Рысь Ветра материализовалась на крыше.

— Прикрой сверху, — приказал через связь. — Следи за теми тремя. Если впереди засада — покажи.

Актриса скользнула по черепице и растворилась в темноте. Карца я оставил в ядре — не время.

— Вижу, ты не промах, — раздался голос Рика со спины. — Заметил?

Южанин зашагал через площадь длинными тихими шагами, не оглядываясь. В темноте его зверь выглядел как обычная крупная собака. Три головы спрятаны под иллюзией, только жар от шкуры выдавал природу — воздух вокруг Цербера дрожал, как над раскалённым камнем.

Догнал его у околицы. Дальше начинался мокрый лес — без единого просвета.

— Как думаешь, что он прячет? — шепнул я, когда мы вошли под деревья.

Рик шёл впереди, раздвигая мокрые ветки рукой. Ответил, не оборачиваясь:

— Не знаю. Может, тела. Может, детей — живых или мёртвых. Может, и то и другое. Контрабанда какая… В общем, связь очевидна, но деталей нет.

— Поэтому не суёмся, пока не увидим своими глазами, — специально озвучил я.

Мы замолчали. В лесу разговоры — лишний шум. Дальше работали ногами и глазами.

Через связь пришёл образ от Актрисы — тропинка впереди, три фигуры идут гуськом. До них оставалось шагов двести. Темп ровный, не торопятся.

— Двести шагов, — шепнул я Рику. — Рысь ведёт.

Я шёл привычно — перекатом с пятки на носок. Мокрые ветки отводил рукой, сухие обходил. Ни хруста, ни шороха — всё это впиталось в тело на уровне рефлекса.

Но Рик рядом двигался иначе. И это заставило меня насторожиться.

В деревне он ходил тяжело — широкий шаг, вес на пятках, как мужик, которому нечего прятать. А вот в лесу преобразился. Ноги ставил мягко, корпус опустил, а плечи расслабил. Двигался между деревьями так, будто знал каждый корень и каждую ветку. Ни одна ветка не хрустнула, ни один лист не зашуршал. Тяжёлый огромный мужик шёл по ночному лесу тише, чем мой горностай.

Через связь Актриса прислала новый образ — впереди и слева, в кустах, две фигуры. Не те трое с лопатами, это уже другие — дозорные.

Я поднял кулак — стой. Рик мгновенно остановился. Показал ему жестом. Он посмотрел в ту сторону и кивнул.

Цербер припал к земле и замер. Зверь даже дышать перестал — я не слышал ни звука, только чувствовал жар от его шкуры, который плыл по воздуху как невидимое облако.

Рик закрыл глаза на секунду — не больше. Открыл, и его движения изменились. На секунду позади него проступило очертания зверя, которого я даже не смог идентифицировать. Что-то похожее на огромного летающего змея.

Южанин не стал невидимым — скорее незаметным. Разница огромная. Невидимость — это когда тебя не видят. Незаметность — тебя видят, но мозг отказывается регистрировать. Как пятно на стене, на которое смотришь каждый день и не замечаешь.

Рик прошёл мимо первого дозорного на расстоянии вытянутой руки.

Тот стоял за кустом и смотрел прямо перед собой. Южанин прошёл в полушаге от него. Мужик моргнул, потёр глаза и продолжил смотреть вперёд. Вообще не заметил.

Я такое уже видел. Нойс называл это отголоском и продемонстрировал невероятные возможности в битве с друидами. Некие способности тварей, порабощённых где-то на Южных островах.

Дозорный физически видел Рика, но его сознание отфильтровало образ как неважный.

Я поджал губы. Начинал понимать, почему Рику не нужен клинок. Зачем нож тому, кто может подойти вплотную и сломать тебе шею раньше, чем ты поймёшь, что он рядом?

Я обошёл обоих дозорных — взлетел вверх «лёгким шагом» — ветка царапнула щёку. Проскользнул над ними и вышел на тропу в десяти шагах дальше.

Рик уже ждал. Посмотрел на меня и кивнул. Мол, можешь и так. Ладно.

Актриса передала информацию — дальше овраг. Три фигуры спускаются вниз и что-то разгребают.

Мы ускорились. Тропа пошла под уклон, земля размокла под ногами, запахло сыростью и глиной. Деревья расступились, и впереди открылся тот самый глубокий овраг. На дне мелькал свет фонаря.

Я присел за поваленным стволом на краю. Рик опустился рядом. Все три головы цербера смотрели вниз. Зверь не рычал — ждал команды.

Мужики разгребали ветки и землю. Под завалом открывался тёмный проём в склоне, укреплённый гнилыми досками. Было похоже на вход в старую шахту.

— Ждите тут, — тот грузный мужик в тулупе взял фонарь и полез внутрь. Двое остались у входа. Один сплюнул, другой вытер лоб рукавом.

— Не спорь со старостой. Тебе платят мало? Тихо.

Глянул на Рика. Тот смотрел вниз с сосредоточенностью хищника, который рассчитывает момент прыжка.

— Ждём, — шепнул я. — Пока выйдет. Нужно поймать с поличным.

Мы ждали около десяти минут, пока из шахты не показался свет.

Потом мелькнула голова старосты, затем он сам. Вылез наружу и отряхнул колени.

— Все живые, — сказал он своим мужикам. Голос глухой. — Вроде. Один чего-то не шевелится. Надо перетащить, пока эти зверолов…

Рик без предупреждения прыгнул в овраг — просто оттолкнулся от края и полетел вниз с трёхметровой высоты. Приземлился на обе ноги с глухим ударом, от которого вздрогнула земля.

Цербер прыгнул следом. И вот тут иллюзия спала.

Три головы разом раскрылись, как цветок из ночного кошмара. Оскаленных пасти, шесть глаз, горящих рыжим огнём. Жар от шкуры ударил волной — иней на траве вокруг зверя зашипел и растаял, от земли поднялся пар.

Двое мужиков с лопатами застыли на полсекунды.

— АААААААААААА! — один из них заорал животным визгом, бросил лопату и рванул вверх по склону оврага, цепляясь за корни. Второй метнулся следом, споткнулся, упал лицом в грязь, вскочил и полез на четвереньках.

Цербер не преследовал — развернул к ним среднюю голову и рыкнул. Мужики ломанулись через подлесок и исчезли в темноте.

Староста вжался в стену оврага. Фонарь трясся в вытянутой руке — пламя прыгало, тени заметались по глине. Лицо у мужика стало серым, как та глина, рот раскрылся, но звука не вышло. Он смотрел на Цербера и не мог пошевелиться.

Я легко спустился, ступая ногами по воздуху и встал рядом с ним.

Староста трясся. Челюсть ходила вверх-вниз, но слов не было.

— Сколько? — Рик произнёс это так тихо, что я едва расслышал. Но голос прозвучал как удар.

— Трое… было четверо… То есть трое. Но три… Один… не выжил… Нет-нет, выжил. Наверное. Но я не виноват, они сами…

— Про Захара говори, падаль, пока я тебе глаза не выдавил.

— Захар копал. Расспрашивал баб, ходил по домам.

— Ты узнал и убрал его через заставу. Подсунул ложный донос — мол «хворь нашли». Стражник на заставе — твой?

— Я не… я не хотел… Не мой, его покупатели заставили… они бы меня самого…

Рик шагнул к старосте. Одним шагом сократил дистанцию до вытянутой руки. Голые кулаки сжались.

Южанин занёс руку открытой ладонью. Удар этого гиганта гарантированно проломит череп.

Я перехватил его запястье. Ударил по суставу снизу вверх и вжал большой палец в болевую точку между сухожилиями. Рик дёрнулся, меня протащило вперёд по скользкой глине, но захват я не расцепил. Сила у южанина была чудовищная, как у медведя.

Рик смотрел на меня с холодной яростью человека, который решил убить.

— Заслужил. Но мёртвый кусок мяса не назовёт покупателей! — я вложил в голос сталь. — Имена, маршруты, канал — всё сдохнет вместе с ним. А через два дня приедут следующие ублюдки. И купят детей там, где нас с тобой не будет!

Рик стоял с занесённой рукой. Я чувствовал, как каменные мышцы его предплечья дрожат от напряжения. Что-то внутри него требовал закрыть вопрос прямо сейчас.

— Мне не нужны имена. Мне нужна справедливость.

— Справедливость — это когда дети живыми выходят из этой дыры, и мы это уже сделали. А не когда ты размажешь мерзавца по стенке и почувствуешь себя лучше на пять минут.

— Нет. Я сдам его Барону — и они заставят его рассказать всё, уж поверь.

Глава 17

Позади южанина материализовался призрачный силуэт огромной обезьяны — три метра роста, мускулистые руки толщиной с брёвна, клыки длиной в ладонь. Настоящий Горный Титан с Южных островов. Аватар повторил движение хозяина — отвёл массивный кулак назад, и в этот момент Рик ударил ладонью мне в грудь.

Коротко, без особого замаха — действительно лишь ладонью. Но за ударом стояла сила зверя, который крушил скалы голыми руками. Призрачный кулак Титана прошёл сквозь меня в тот же миг, что и рука Рика.

Воздух разом вышибло из лёгких. Меня отбросило назад, ноги запутались в корнях, и я врезался спиной в стену оврага. Староста взвизгнул.

Глина с хрустом треснула, комья посыпались за шиворот, царапая кожу. В груди жгло, рёбра заныли — хорошо, что не сломал.

— Северные дикари, — процедил Рик, отряхивая кулак. — Думаете, что можете что-то решать.

— А южане думают, что их принципы важнее жизней детей? Чёрта с два, Рик.

Цербер рыкнул — все три головы разом, и звук этот был как гром в узком ущелье.

Средняя голова дыхнула огнём — короткий предупреждающий выброс в сторону, но жар опалил мне бровь и ресницы. Пахнуло палёными волосами.

Боковые головы следили за мной глазами, в которых плясали отблески пламени.

Карц вылетел из ядра без моей команды — лис сам почувствовал угрозу. Материализовался между мной и Риком одним прыжком, три хвоста встали дыбом, шерсть вспыхнула оранжевым пламенем. Огненная аура вокруг него развернулась куполом — земля под лапами зашипела и почернела. Запахло гарью.

Актриса спрыгнула с дерева над нами и приземлилась на край оврага за спиной Рика. Сжатый воздух обволок её лапы — Когти Шторма. Рысь припала к земле, готовая резать.

Красавчик выскочил из-за пазухи и белой молнией метнулся Рику под ноги.

Две иллюзии горностая мелькнули по бокам — три одинаковых зверька, и все шипели, оскалив крошечные зубы. Настоящего от ложных не отличить — старый трюк, но работает.

Рик не дрогнул. Посмотрел на Карца перед собой, на Актрису за спиной, оценил расклад за секунду…

Но не меня — Карца! Южанин шагнул к нему, и за его спиной проступил второй аватар.

Саламандра с чешуёй цвета расплавленного металла — глаза как два жерла вулкана. Призрачное тело ящера обвило Рика невидимым коконом. Он шагнул прямо в белое пламя Карца — и огонь расступился перед ним, как вода перед носом корабля. Аура лиса билась о невидимый щит Саламандры и рассыпалась искрами, не причиняя вреда.

Карц отпрыгнул, ошарашенный. Никто раньше не проходил через его пламя, как через тёплый воздух.

— Видишь? — Рик не останавливался. — Твоя сила ничто против правильного дела.

— Правильного? — рыкнул я, бросаясь в атаку. — Пока ты тут судишь тупого старосту, дети там, в шахте!

Я оттолкнулся от стены и врезал Рику в челюсть. Прямой с правой, кулаком — всё тело за ударом. Костяшки встретили твёрдую кость.

Я видел, как капли крови летят с его разбитой губы.

Призрачный Титан за его спиной качнулся. Южанин мотнул головой, но устоял — челюсть у мужика была будто из камня выточена.

И время ускорилось обратно — противник уже разворачивался для ответного удара.

Он развернулся и влепил коленом мне в бедро — точно в нерв. Ногу мгновенно свело, мышца заныла тупой болью.

Я схватил его за плечи обеими руками и дёрнул вниз — мы покатились по мокрой глине, вцепившись друг в друга. Земля была скользкой после дождя.

Цербер прыгнул на Карца. Три пасти щёлкнули в сантиметре от рыжей шерсти. Лис увернулся, изогнувшись в воздухе и полоснул хвостом — белое пламя чиркнуло по боку шакала, опалив чёрную шерсть. Когти Актрисы вспороли другой бок, и она тут же отпрыгнула вверх.

— РААААААААААААР! — Зверь взвыл от боли тройным воем, который эхом прокатился по оврагу, но не отступил. Вой смешался с треском плавящейся глины под лапами Карца и шипением раскалённого воздуха.

Овраг превратился в котёл звуков — рычание, вой, потрескивание огня.

Все три головы цербера оскалились, слюна закапала с клыков.

Актриса на развороте ударила Пронзающим ветром — концентрированный поток воздуха врезался в тварь сбоку. Зверя отшвырнуло, лапы заскребли по глине, пытаясь удержаться. Три головы встряхнулись, средняя сплюнула кровь. Цербер развернулся к рыси и выпустил мощную струю пламени. Актриса вовремя увернулась, но пламя подпалило шерсть.

Настоящий Красавчик впился зубами Рику в щиколотку через кожаный сапог. Мелкие, но острые зубы прокусили выделанную кожу, дойдя до мяса.

Южанин дёрнул ногой, пытаясь стряхнуть горностая, на секунду потеряв равновесие.

Я подмял его под себя, прижал предплечьем горло и навалился всем весом. Он захрипел, но его пальцы впились в мою руку с нечеловеческой силой. За его спиной вспыхнул третий аватар — исполинский краб с Коралловых рифов. Клешни размером с наковальню сомкнулись в воздухе, повторяя хватку хозяина.

Моя рука затрещала. Кости застонали — ещё секунда, и он переломает мне пальцы или вырвет руку из сустава. Моё тело, прошедшее не одну эволюцию, скрипело под мощью этого гиганта. Призрачные клешни Краба смыкались в воздухе с хрустом ломающейся стали. Каждый миллиметр, на который сжимались пальцы Рика, отзывался скрежетом металла по металлу от аватара за его спиной.

— Пусти… отдай старосту… — прохрипел Рик, сдавливая мою кость.

— Покупатели! — выдохнул я сквозь стиснутые зубы, вдавливая предплечье ему в кадык. — Он сдаст… сеть!

И всё-таки это чудовищная сила — моя рука тряслась от напряжения, мышцы горели. Он просто оторвёт мою руку. Любого другого он бы уже давно убил.

— Хватит! — рявкнул я ему в лицо, брызгая слюной. — Мы катаемся по грязи как два барана!

Рик не слушал. Глаза горели тупой звериной яростью — той, что приходит, когда отступать некуда. Мышцы под загорелой кожей ходили ходуном, вены на висках вздулись. Он почти оторвал мою руку от горла, его пальцы впивались в мою кожу до синяков.

Карц взревел — и Белая Корона полыхнула вокруг него, как взорвавшаяся звезда.

Температура в овраге подскочила на сотни градусов за секунду. Глина под лапами лиса плавилась и превращалась в стекло. Воздух дрожал от жара так сильно, что силуэты размывались.

Рик замер, глядя в белое пекло глазами лиса. Три отголоска за его спиной заколебались, как миражи в пустыне.

Южанин медленно повернул голову, посмотрев на Карца. Белое пламя отразилось в его зрачках. Потом перевёл взгляд на меня.

Пальцы разжались, руки упали. Его лицо изменилось — ярость ушла, словно кто-то задул свечу. На её месте осталось что-то другое. Он смотрел на меня снизу вверх с выражением, которое я поначалу не мог прочитать. Смирение⁈

— Макс, — сказал он. Голос стал хриплым после моего предплечья на горле, но в нём звучала какая-то новая нота. — Ты тот самый псих, который закрыл Раскол. Так почему ты не используешь всю силу? Не используешь нож?

Я не двигался. Держал его прижатым к мокрой глине, готовый в любой момент вернуть давление на горло. Не доверял этой внезапной перемене.

— Всё зашло слишком далеко! Послушай, ты тот, кто вытащил Нойса!

Я моргнул. Гладиатор, из которого мы выжгли Сухого? При чём тут… Он всё-таки его знает? Соврал?

— Нойс — мой подопечный, — Рик сглотнул, кадык дёрнулся под кожей. — Я его вырастил, он мне как сын.

Наступившую тишину нарушал лишь скулёж старосты и наше тяжёлое дыхание, да тихое потрескивание остывающей глины под лапами Карца. Лис медленно гасил Белую Корону, но готовность к бою не покидала его.

— Я знал, что его спас Зверолов с Севера, который участвовал на арене, — Рик говорил тихо, глядя мне в глаза снизу вверх. — Нойс рассказывал мне. Я сразу знал, что это ты. Знал всех твоих зверей.

Медленно убрал руку с его горла и сел рядом на мокрой глине. Колени дрожали от усталости, костяшки саднили — кожа содралась о его каменную челюсть.

— Ты же сказал, что чуешь зверей в ядре? — выдохнул я.

— С чего ты решил, что это не так? — Рик тоже сел, потирая горло. — Но я не врал тебе — дружба мне не нужна. Дружба — это слабость. Друзья умирают.

— Я задал тебе прямой вопрос, и ты соврал, — ровно произнёс я. — Почему?

— С чего ты решил, что я буду рассказывать тебе о причинах моих поступков? За моими плечами долгая жизнь. Именно она делает нас теми, кто мы есть. Если соврал, значит так было надо.

Значит передо мной та самая легенда Южных Островов. Да. Дружбы точно не выйдет.

Глина вокруг нас была изрыта когтями, оплавлена жаром и испещрена каплями крови. Поле боя после столкновения сил, которые не должны были встретиться в одном месте. Сил, где каждая из них не билась на полную, уважая другую сторону.

Между нами всё ещё подвывал староста — забился в угол, и косился на нас белками глаз.

— Уступлю, — Рик вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по подбородку. — Один раз. Из-за Нойса. Но только раз, понял?

— Ты ответишь за этого мерзавца своей головой. Если Барон его отпустит — я приду. За всеми вами. И не будет тогда разговоров, Макс.

— Посмотрим. Бароны бывают разные, уж поверь. А справедливость — штука редкая. Был у меня в жизни один барон Корф… Тяжело его судить, но он сделал, что сделал. Люди делают, а я потом даю клятву сестре, что никогда не возьмусь за клинок. Можешь представить, что там было? Я сделаю, что должно, учти это, — его последняя фраза прозвучала тихо и устрашающе.

Рик поднялся, отряхивая глину с колен — бесполезное дело, мы оба действительно выглядели как два борова после драки в луже. Глина въелась в ткань, волосы слиплись от пота и грязи. Цербер подошёл к хозяину, средняя голова ткнулась носом в ладонь мокрым, горячим носом. Рик почесал его за ухом привычным жестом, не глядя, и зверь довольно заурчал всеми тремя глотками.

— Мы оба сражались не в полную силу, — заметил я, отзывая стаю в ядро.

— Вяжи его сам, — кивнул Рик на старосту, проигнорировав мои слова. — Мне к нему прикасаться нельзя, иначе передумаю и сожму пальцы вокруг этой цыплячьей шеи.

Красавчик подбежал ко мне и запрыгнул на плечо. На крошечной мордочке всё ещё оставалась капля крови Рика. Зверёк облизнулся и презрительно фыркнул. Мол, невкусный этот южанин, жилистый.

Я перевёл дыхание, почувствовал, как ноют рёбра, и полез в рюкзак за верёвкой. Руки ещё дрожали от адреналина.

Связал старосту — руки за спиной, ноги вместе, узел, который не развяжешь зубами. Мужик не сопротивлялся. Обмяк, как мешок с мокрым зерном, и только тихо подвывал.

Когда я затянул последний узел, староста поднял на меня глаза и прошептал:

— У меня тоже дети. Двое! Если покупатели узнают, что я сорвал поставку — они заберут моих.

— Заткнись, — я затянул узел крепче и отошёл.

Рик стоял в трёх шагах, спиной к нам, и смотрел в темноту шахты.

— Я пойду внутрь, — сказал я. — Ты сторожи его и вход. И, Рик. Если ты сделаешь что-то со старостой, то твоё же слово даю тебе же. Я найду тебя, и ты ответишь. Раз дал слово — держи. Я знаю Нойса — он достойный боец. Мне этого хватит, чтобы поверить тебе хотя бы раз.

Он не обернулся. Только дёрнул подбородком — иди.

Встретило запахом, от которого перехватило горло. Сырость, гниль, моча… Так пахнет место, где живое тело долго лежит в собственных отходах.

Потолок оказался низким — я шёл согнувшись, задевая головой мокрые балки. Фонарь бросал тусклый круг света — за его пределами темнота стояла сплошной стеной.

Вызвал Карца и отправил вперёд — он легко осветил мне округу.

— Приятель, ты как? — обратился к лису. — Порядок?

Карц махнул хвостом и издал характерный звук, послав мыслеобраз.

Туннель свернул направо. Потом ещё раз. Воздух уже приходилось глотать как кисель. Староста — ублюдок. Он держит здесь детей?

В дальнем конце показалась сколоченная из кривых жердей клетка. Дверцу привязали проволокой.

Ближе всех у стенки прижался мальчишка лет семи. Тощий, как палка, через рваную рубаху ходили рёбра. Глаза в тёмных обводах, рот приоткрыт. Я сразу узнал его по чертам — у той самой женщины с трясущимися руками были такие же глубоко посаженные глаза, и такие же выпирающие скулы.

Рядом с ним держалась за его руку девочка лет девяти. Худая, со спутанными русыми волосами, остриженными неровно — кто-то резал ножом по живому, без жалости. Она молча смотрела на меня. Слёз в её глазах не было. У детей слёзы кончаются раньше времени. Особенно если они провели здесь очень долго.

— Я Макс, — сказал тихо, выламывая клетку. — Пришёл вас забрать.

В дальнем углу клетки, у самой стенки, лежал на боку третий. Свернулся калачиком, лицом к глине и не шевелился.

Я перешагнул через сломанный край дверцы, подошёл к нему и опустился на корточки.

Лицо у мальчишки было серое, как остывшая зола. Губы синие, потрескавшиеся. Волосы слиплись и клочьями торчали в стороны. Лет двенадцать, лицо избито. Я осторожно повернул его на спину — он подался безвольно, как тряпичная кукла.

В этот момент я узнал его. И на какой-то момент мои убеждения дрогнули — захотелось отдать Рику этого старосту, чтобы он выдрал ему руки из тела, а потом ими же задушил труп.

Память сама подняла картинку: тракт под Каменкой, полдень, мы с Фомой едем мимо. У поваленного забора сидит грязный пацан и смотрит на нас. А я отворачиваюсь и трогаю мерина пятками.

Я сел рядом с мальчишкой прямо в грязь. Колени у меня подломились сами, без моей воли.

— Тимоша. Прохора-пьяницы сын. Мамка у него померла два года как, отец каждый день в дрова. Тимошу никто не ищет, папаня лупит его. И староста лупил, потому что Тимоша сбежать пытался.

Я положил ладонь мальчику на лоб. Горел, как кочерга, забытая в печи. Изнутри валил нездоровый жар. Под ладонью на виске прыгала частая жилка, которая сбивалась через раз. Нашёл его запястье под рубахой и нащупал пульс — дело плохо, ритм шёл как конь на трёх ногах.

Расстегнул куртку, скинул с себя и завернул Тимошу. Мальчишка под ней стал казаться ещё меньше.

Лёгкий совсем — сноп соломы, и тот тяжелее. Весит меньше, чем должен весить мальчишка двенадцати лет — внутри у меня под рёбрами что-то рвалось.

Рвалось, потому что я думал — а кто, хуже, а? Сухие или люди? Одинаковые твари…

Может южанин и прав, как можно позволить подобным ублюдкам ходить по земле? У-у-у-у-ух, спокойно, Макс, ты же знаешь, почему нельзя убивать его. Ради других детей.

Маня встала и потянула Ваньку за руку. Тот поднялся, шатаясь на ногах. Подошёл ко мне ближе, ухватился за мою рубаху кулачком и не отпускал.

Я присел перед ней на корточки с Тимошей на руках. Опустился так, чтоб лицо моё было на её высоте. Маня смотрела мне прямо в глаза — и в девочке я увидел то, чего у девятилетнего ребёнка быть не должно. Она была готова слышать обман.

— Послушай, Маня, я хороший чело… Кхм. Хороший зверолов. И детям не вру. Сейчас мы пойдём наверх. Там, в деревне, тебя ждут. И Ваньку мама ищет.

— Может и не ждёт. Но я отведу его к лекарю, не переживай. Ты сможешь навещать.

Маня серьёзно кивнула, сжала Ванькину руку и пошла со мной.

Под ногами хлюпала вода. Пахло гнилым деревом и человеком, который слишком долго лежал без воды.

И на третьем повороте дыхание Тимоши оборвалось.

Грудь под моей правой ладонью поднялась и не опустилась обратно. Воздух у его рта остановился. Я услышал тишину там, где минуту назад было слабое посвистывание.

Опустился на колени прямо в грязь и положил Тимошу на спину. Расправил над ним куртку, чтоб голова не лежала в воде. Прижался ухом к его груди под рубахой.

Сердце всё ещё слышал, но тихое, далёкое, через долгие паузы. Щёлк. Тишина. Щёлк. Тишина длиннее. Щёлк. Щёлк.

Я поднял голову и открыл ему рот пальцем — челюсть подалась легко, без сопротивления. Зажал нос двумя пальцами, накрыл его рот своим и вдохнул в мальчонку весь воздух из лёгких.

Грудь под моей второй ладонью поднялась и опустилась.

Красавчик бился как пойманная птица. Скрёб когтями по моим рёбрам через рубаху, царапал до боли. Зверёк чуял смерть мальчугана.

Фома важнее. Поехали. Нужно вычистить генерала…

Если я его сейчас не подниму — он умрёт дважды. И первый раз будет именно тем днём, когда я проехал мимо.

— Тимоша, — сказал я ему вслух между вдохами. — Слышишь меня. Парень. Ты дыши. Я с тобой. Ты дыши. У тебя там, наверху, никого, я знаю. Но я с тобой. Заберу в деревню.

И тогда Тимоша кашлянул мне в самые губы. Тёплая капля попала на щёку — слюна, или то, что в нём ещё было живого — и потекла за воротник. Его грудь поднялась сама, затем опустилась и поднялась снова.

На секунду поднёс к его лицу ладонь — проверил, идёт ли воздух из ноздрей. Всё в порядке.

Выждал нужное время и снова поднял Тимошу обратно на руки.

За поворотом блеснул лунный свет из вертикального лаза.

Вылез наружу. Ночной воздух ударил в лёгкие — после шахты он казался сладким, как мёд. Мальчишка на руках застонал и повернул голову.

Рик ждал у входа. Увидел детей — и лицо у него изменилось. Челюсть сжалась так, что желваки проступили буграми. Он смотрел на мальчишку у меня на руках, на его серое лицо и синие губы и на рёбра, торчащие через рубаху.

Потом перевёл взгляд на связанного старосту, который лежал у стены оврага.

— Ты был прав, — сказал Рик. — Мёртвый не расскажет.

Мы несли детей через лес обратно в деревню. Я тащил мальчишку на руках, Рик — девочку на спине, а Ванька держался за мой ремень и переставлял ноги как во сне. Цербер шёл впереди и грел воздух.

В Каменке мы разбудили знахарку — старую бабку, которая открыла дверь и охнула. За ней прибежали бабы — в ночных рубахах, босиком, с фонарями. Кто-то заголосил. Кто-то метнулся за водой. Мальчишку с лихорадкой уложили на лавку, знахарка склонилась над ним.

Мать Ваньки прибежала последней — в наброшенном тулупе, простоволосая и босая по ноябрьской грязи. Она увидела сына и упала на колени. Схватила мальчишку и прижала к себе так, что тот пискнул. Мать рыдала так, что плечи тряслись.

А уже на утро Каменка выглядела иначе. Бабы таскали воду и еду к дому знахарки. Мужики стояли кучками и говорили вполголоса, оглядываясь на сарай, где лежал связанный староста. Никто не плакал по нему и не просил отпустить.

Я отправил гонца на ближайшую заставу — парнишку-подростка, самого быстрого в деревне, на лучшей лошади. Записка Барону. Скоро сюда явится кавалерия.

Мальчишка с лихорадкой дожил до утра. Знахарка сказала — выживет, но неделю пролежит. Ванька не отходил от матери. Девочку забрала тётка — единственная родня, которая нашлась.

Мы с Риком стояли у развилки за деревней. Тракт расходился — на восток, к Камнеречью, и на юг. Утреннее солнце пробивалось сквозь тучи, лужи на дороге блестели. Пахло дымом из печей — Каменка просыпалась, и впервые за долгое время это было просто утро.

Рик молчал. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на южную дорогу.

— Тимошка выжил… — выдохнул я. — Позаботишься о детях, как я просил? Потом отправлю своих людей.

— Ты меня остановил, — сказал Рик, не оборачиваясь. — У оврага.

— Это было правильно, — он повернулся ко мне. Лицо было жёстким, но без вчерашней ярости. — А я легко мог тебе сломать запястье.

— Не сломал же. Ты не злодей, Рик, как бы не хотел им казаться. Потому и нож я не использовал.

— В следующий раз не хватай меня за руку. Я предупредил.

Я уже развернулся к своей лошади, но остановился. Постоял секунду, глядя на дорогу, потом повернулся обратно.

— Рик. Ты же ничего не сделаешь со старостой и дождёшься людей Барона?

— Это хорошо, — я кивнул. — Но мои слова были всерьёз. Не вздумай обмануть меня.

Рик шагнул вперёд и ухватил меня за предплечье простым хватом.

— Я тебе должен. Это не отменяет того, что ты меня бесишь. Но я должен, и я это помню. Так что не нужно повторять, понял?

— Когда выдам им старосту — мы квиты. А ты иди за своими Сухими или куда ты там идёшь…

— Вот не могу понять, — я прищурился. — Почему тебе плевать на них? Ведь всё тебе рассказал. Нойс был их жертвой.

— У каждого своя война, Макс, — его лицо потемнело. — Если я не иду ловить в бутылки какие-то сгустки, это ещё не значит, что моя задача менее важна.

— Ты так и не сказал мне толком, чего забыл на Севере. В историю о кузнеце я до конца не поверю, ты же знаешь.

Он помедлил. Потом ответил, глядя мне в глаза:

— Так не говорят ни на Севере, ни на Юге, Макс.

— Кто знает, может в следующий раз, ты мне сам расскажешь? Закончи свой путь и найди время пообщаться со мной об этой фразе, — он вдруг подмигнул мне, развернулся и зашагал на юг, не оглядываясь.

Я смотрел им с цербером вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Так говорят на Земле. Мысль, которая скреблась на задворках сознания с того момента, как он заговорил про пульс и компенсацию мышц, ударила в голову раскалённым гвоздём. Он не просто читал зверей как зверолов с юга. Он читал их как земной ветеринар или биолог. Или как их там называют.

А если… не бред? Но нельзя просто так взять и рассказать — я настолько привык хранить этот секрет, что у меня просто язык не повернётся.

Красавчик на плече тихо тявкнул — то ли попрощался, то ли выдохнул с облегчением.

— Согласен, — я улыбнулся. — Пусть он и упёртый идиот, но слово сдержал. Валим отсюда.

Развернулся на восток и тронул лошадь пятками. Ехал по тракту и думал.

Впереди ждало Камнеречье. Где-то далеко Лана считала дни, а наш ребёнок рос в её животе. Стая ждала нового вожака.

В голове крутилась одна мысль, от которой не получалось отмахнуться: если Рик прав и справедливость важнее стратегии — сколько ещё мерзавцев я оставлю в живых ради «длинной игры»? И в какой момент длинная игра перестанет отличаться от бездействия?

Получил некоторые замечания, что вот, мол, вы, Николай, проды-то три в неделю сделали. Нехороший вы, Николай, и всё такое. Я, конечно, утрирую. Но напоминаю: я пишу сразу два цикла и пишу минимум 6 глав в неделю (а то и больше). Просто 3 главы идут в Егеря, а три идут в укротителя. Так что… Если что, вы знаете, где искать дополнительную проду. Более того, в стол пишется ещё одна работа. Спасибо за внимание.

Глава 18

Тракт на Камнеречье тянулся третий день и кончаться не собирался.

Мерин подо мной мотал головой и норовил уйти влево — туда, где из обочины торчала пожухлая трава.

Я отпустил поводья. Конь жадно хватал кустик, рвал и жевал на ходу.

Ноябрь обглодал лес до костей. Берёзы торчали голыми прутьями — белые, как обесцвеченные кости — и ветер гнал между ними сухую поземку, которая шуршала по корням и затихала в колеях.

Копыта хлюпали в чёрной грязи с прелым листом. Каждый шаг слышался короткий чавкающий звук, и мерин чуть качался, вытаскивая ногу из жижи, которая держала его.

Пахло кисло и тяжело — мокрой корой, гнилью на дне колеи, далёким костром, который ветер сносил со стороны тракта.

Низко висело серое и плотное небо. Сквозь него не пробивалось ни пятна. Лес по обе стороны дороги стоял глухой тишиной.

Я ехал и смотрел по сторонам — взгляд сам искал, за что зацепиться. Но цепляться было не за что. Только прутья, грязь и этот чужой дым, который тянуло из ниоткуда.

Холод гладил по щеке. Тело ещё не успело к нему привыкнуть — каждое утро я просыпался с мыслью, что вчера грело лучше.

Красавчик сидел за пазухой и не шевелился часа три. Тёплый комок жался к рёбрам. Карц трусил по обочине рядом с лошадью. Мерин на него уже не косился, привык за дорогу. Лис то отбегал в кусты, то возвращался, то снова шёл рядом. По этим пробегам я понимал, что ему скучно.

Актриса, как всегда, сидела в ядре — девочка любила свою территорию.

Грёбаная заноза, которую я не вытащил у того оврага в Каменке.

Я прокручивал одно и то же. Староста сидел в крепости и ждал допроса, или за него уже принялись. Тимоша поправлялся у деревенской знахарки. Логика говорила прямо: я сделал всё правильно. Покупателей найдут и возьмут. Сеть продажи детей разорвётся и многих казнят. Длинная игра дала результат.

Чёртов южанин, раньше же не зудело! Раньше длинная игра меня устраивала. До сегодняшнего дня.

Тимоша всплывал в памяти регулярно. В своих мыслях я раз за разом вытаскивал его из шахты, и он снова не дышал. А я снова вдувал ему в рот воздух, пока пацан не закашлялся.

День за днём измученные дети проводили в шахте…

Хорошо было бы поговорить с Григором. Он бы сплюнул, прищурился и сказал мне что-то в духе: «Парень, не накручивай себя, ты же сделал дело».

Я бы кивнул и поверил, но отшельник остался в деревне с Ирмой и остальными. Они занимались важным делом. В этой дороге со мной только стая, и та не полная. Мы должны были вернуться в деревню гораздо раньше.

Карц чихнул. Я опустил взгляд. На чёрный нос лиса налипла еловая иголка. Зверь тряс мордой, а иголка не отлеплялась. Карц фыркнул и посмотрел на меня снизу — мол, помоги.

Я вгляделся в тракт. До Камнеречья оставались ещё сутки пути. Может меньше, если не жалеть лошадь, а жалеть стоило. Мерин шёл уже на резерве — голова низко висела, шаг тяжелел. Прикипел уже к своему коню — кто знает, за какой ещё тварью нам предстоит отправиться.

Повторил про себя это слово, чтобы привыкнуть. С Фомой сработало.

В Камнеречье меня ждали седые обезображенные трупы. Моя новая работа.

Я даже не успел сообразить, что именно — внутри ядра что-то сжалось. Красавчик у меня за пазухой прижался к рёбрам сильнее — сердечко зачастило.

Придержал мерина, постоял минуту и прислушался. Лес просто шумел голыми ветками — ничего подозрительного.

Карц поднял голову и посмотрел на меня. Лис сразу уловил мою тревогу — глаза прищурились в мою сторону.

— Не знаю, дружище, — ответил я. — Может, померещилось.

Я тронул мерина пятками и решил, что пора сворачивать и отдыхать. Найду место в стороне, заночую. А завтра к вечеру войду в Камнеречье свежим.

Свернул и вызвал Актрису из ядра — пусть проверит.

Под прелым листом едва угадывался просёлок — колея заросла и петляла между корней. Мерин шёл по самой кромке, чтобы не оступиться в сырое. Вскоре деревья сомкнулись над головой плотным шатром. Свет утонул в зелёном сумраке.

Полянка оказалась метров двадцать в поперечнике, посередине ручей под коркой льда, а по сторонам глухая стена ельника. С тракта сюда никто не зайдёт — просёлок завёл меня уже глубоко в лес.

Свет с неба быстро уходил, тучи сгустились — в ельнике уже стояли ранние сумерки.

Лес шумел как должен. Ветер ходил поверху, хвоя терлась о хвою. Внизу стояла тишина. Никто не хрустнул веткой и не вспугнул птицу.

Я спешился — бедро дёрнуло короткой судорогой. Опёрся ладонью на круп мерина и подождал, пока кровь вернётся в ногу.

— Стой смирно, — приказал коню и потрепал его по холке.

Он фыркнул, но послушался. Я снял с него попону — она пахла лошадиным потом и сырой шерстью — перебросил через сук невысокой ели, пусть остынет за ночь. Подпругу снял, седло перенёс к поваленному стволу у края поляны и поставил рядом рюкзак. Мерин опустил голову к мху и начал рвать.

Отодвинул сапогом кусок гнилой коры в сторону. Под ней завозились мокрицы. Сдвинул кору ещё дальше, расправил попону на земле возле ствола, сверху бросил скатанный плащ и сел.

Лис подбежал, обнюхал попону и улёгся рядом со мной — на голой земле в полуметре. На ткань ложиться не стал. Рыжая шерсть мягко засветилась изнутри — от зверя пошёл сухой жар.

— Грей, — сказал я ему. — И не дремать. Слушай лес.

Лис коротко фыркнул: не учи учёного. Уши развернулись в обе стороны.

Актрису я чувствовал через нити связи где-то в кронах — рысь работала по верхам. Мысленно позвал её.

Она беззвучно спрыгнула с ветки пятном сжатого воздуха. Приземлилась у моего сапога, мазнула боком по голени и потерлась, мурлыкая. Я провёл ладонью между её лопаток. Густая шерсть прокатилась под пальцами как мех бобра.

— Патрулируй, — сказал я ей. — Кругом. Больше внимания удели на тракт.

Она беззвучно ушла в темноту между ёлок. Через секунду я уже не понимал, в какой конкретно точке находится рысь — настолько быстро она передвигалась.

Красавчик так и не вылез из-за пазухи. Только переместился ниже, в более тёплое место, и затих.

Я полез в сумку, достал хлеб и кусок вяленого мяса. Хлеб подсох за дорогу — слегка размочил его остатком воды из фляжки. Мясо нарезал на ломтики и принялся спокойно, почти медитативно есть. Почему-то вспомнился Варг — тот болтливый торгаш, который постоянно жрал свежее сочное мясо.

Лес жил своей жизнью. В глубине ельника что-то тихо потрескивало — может, ветка под снегом, может, осторожный шаг росомахи где-то на патруле. Вспомнил о Старике и Афине. Интересно, насколько сильно подросли тигрята? Как там вообще остальные?

Уши у него развернулись на лес позади меня. Карц не зарычал. Иногда он молча встречал чужого. Я давно научился читать эту манеру поведения. Молчание — тоже знак.

Медленно положил мясо на колено и опустил правую руку к ножу.

Из темноты ельника, шагах в двадцати от меня, раздался тонкий голос.

— Подойди, — ответил я и руки от ножа не убрал.

Из темноты в круг рыжего света Карца вышел мальчишка.

Лет четырнадцати на вид, может пятнадцати. Худой и нескладный, он перерос свою рубаху года на два — рукава едва ли доставали до запястий. Сверху на нём висел чужой кафтан с болтавшимися завязками. Он сидел на плечах, как на вешалке. Штаны я разглядел уже хуже — заношенные, явно не для него.

Но всё было неважно, потому что мальчик был…

Я не шелохнулся. Рука замерла на рукояти ножа. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

Это неправильно. Аномалия. Хищник, который маскируется под жертву.

Кожа на ступнях и не красная, и не синяя. Значит, он не чувствует холода. На лице ни одной свежей царапины от веток. Он не продирался через лес, а шёл чисто. Этот малец целенаправленно двигался ко мне.

— Стой там, где стоишь, — мой голос прозвучал без напряжения. — Не двигайся.

У него на лице лежала давняя грязь, въевшаяся в кожу за неделю или две. Волосы выгорели до соломенного и были неровно острижены — будто кто-то рубил ножом. Скулы выпирали так, будто его кормили раз в день и то не досыта.

Серые глаза смотрели прямо на меня и не моргали.

Ребёнок в его положении должен был шмыгать носом, переминаться с ноги на ногу, тянуть рукав ко рту, выпрашивать жалость глазами. Но не этот. Этот стоял ровно и не дёргался. Дышал спокойно, как человек, у которого внутри ничего не болит.

От него потянуло старым потом — запах беспризорника.

Это «и не припомню» меня царапнуло. Голодный пацан, прошедший пешком от Камнеречья даже сюда, ответил бы конкретно. Этот ответил так, чтобы я ни за что не зацепился.

Смотрел на него и складывал в голове картинку.

Чужая одежда. Босые ноги без обморожения. Грязное лицо без свежих следов леса. Голос не дрожит, отвечает с умом…

Карц всё это время стоял на лапах и смотрел на пацана, ничего не делая.

— Огонёк увидел между ёлок, — сказал Тимка. — Замёрз. Думал, костёр. А где костёр?

Тимка посмотрел на Карца. На самом деле он его заметил ещё с момента, как вышел в свет, и совсем не дёрнулся. Хотя должен был.

В Камнеречье, может и жили звероловы, и местные дети могли общаться с лисом, рысью или волком, но всё же… Странная реакция.

— Подойди к лису. Сядь у моих ног — так, чтобы я тебя видел в полный рост. И резко не двигайся.

Мальчишка послушно сделал шесть шагов и сел напротив меня — по ту сторону Карца. Между нами лежал зверь, который мог вспыхнуть и спалить пацана, если я отдам команду. Тимка этого не знал. И, судя по виду, знание бы его не остановило.

Я сел поудобнее, доставая из сумки кусок хлеба.

Мальчишка взял хлеб обеими руками даже без жадности. Откусил маленький кусочек, прожевал, проглотил и откусил ещё. Он ел так, будто у него всегда был хлеб и будет ещё.

Голодный пацан должен рвать хлеб большими кусками, давиться и сглатывать воздух вместе с тестом, выпрашивая воды.

Остаток корки Тимка убрал в карман кафтана. Этот рефлекс шёл из давнего голода и был, наверное, самым живым жестом, который я за всё это время увидел у мальчишки.

Отпустил рукоять ножа на полпальца — чтобы кисть двигалась свободнее.

Тимка вытер пальцы о штанину и поднял на меня серые глаза.

Какое-то время мы молчали. От Карца шёл ровный жар. Где-то в темноте за моей спиной что-то тихо хрустнуло — это Актриса проверяла периметр. Проверяла так, что не предупредила о пацане — что тоже практически невозможно.

Тимка смотрел в землю, потом поднял на меня взгляд…

— А почему ты старосту в Каменке не убил, а, дядь Макс?

Слова легли между нами как кусок свежего мяса на стол.

Я не двигался. Сидел и слушал, как у меня внутри ударило сначала в грудь, потом в виски, потом мелкими частыми толчками покатилось вниз по позвоночнику до самой поясницы. Во рту пересохло, как от опилок. Медленно прокатил языком по нёбу, проверил, на месте ли голос, и пока не торопился его выпускать.

Этот пацан в одно предложение вскрыл сразу три факта. Что он знает про Каменку. Знает старосту. И знает меня — зверолова, который сделал выбор.

Было и ещё кое-что. Этого никто не произнесёт вслух, но эта мысль висела в воздухе вместе с паром его дыхания:

Внутри у меня встала особенная тишина. Та самая, которая когда-то давно была в том лесу за секунду до выстрела. Вот только сейчас я не до конца понимал, кто же находится в прицеле.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове за одну секунду. Рик у оврага и его «черта с два». Тимоша, которого я доставал руками из шахты — тот мальчишка у забора. Лана, оставшаяся в деревне с подросшим животом. Григор, ставящий сейчас новую кузницу и понятия не имеющий, что я сижу в ельнике под Камнеречьем напротив Сухого Генерала.

Всё это сложились в простую мысль — сейчас я должен переиграть этого пацана, потому что других вариантов нет.

Я кашлянул в кулак, чтобы дать себе ещё две секунды.

Карц под моей ногой шевельнулся — едва, кончиком хвоста. Зверь чуял, что внутри хозяина что-то происходит, и подавал тихий мысленный вопрос.

Лис расслабил мышцы загривка, но взгляда с пацана не свёл.

— Ты как меня нашёл? — задал я тот же самый вопрос, но теперь мы оба понимали, что за ним лежит иной смысл.

Голос у меня вышел ровный, как я того и хотел.

Тимка не торопился отвечать. Серые зрачки в свете Карца отливали тусклой медью.

— Купцы говорили на постоялом дворе, — сказал он. — Что два зверолова детей в Каменке спасли. Что один старосту убить хотел, а второй не дал. Вот первый был молодец. А второй настоял, чтобы гада того повязали и в крепость увезли. Имя твоё назвали. Вот я и пошёл следом.

Я посмотрел на босые ступни Тимки и попробовал представить, как этот пацан два дня шёл за мной без коня по ноябрьской слякоти и догнал. Картинка в человеческую сторону не складывалась. Догнал? Не верю.

Медленно сжал и разжал свободный кулак. Под кожей коротко закололо — кровь возвращалась после долгой неподвижности. Я знал своё тело. Этот укол означал, что я уже несколько минут держу мышцы напряжёнными, как для прыжка, и сам этого даже не заметил.

Выдохнул через нос и попробовал отпустить плечи. Получилось не полностью.

Тимка ждал и не торопил меня. Сидел с той же прямой спиной — эта неподвижность пугала меня сильнее всех ёрзаний.

Карц у моей ноги снова шевельнулся хвостами. Он смотрел на мальчишку сбоку и не рычал. Актриса так и вовсе не реагировала.

Передо мной встала первая стена, и стена непробиваемая. Тварь в момент смерти тела найдёт себе новую оболочку.

Я мог зарезать Тимку прямо сейчас, одним коротким движением. И сидел бы на этой поляне рядом с трупом мальчишки и спрашивал бы сам у себя, какого хрена я только что сделал.

Вторая стена — как везти его в деревню? Фоме пришлось пожертвовать собой, но там… Человек был другой, а генералы стали сильнее. Наступить дважды на одни и те же грабли?

Остаётся лишь говорить. Растягивать время, кормить мальца и расспрашивать, тянуть до тех пор, пока не подоспеет помощь.

Я не закрывал глаз — не хотел показывать Тимке, что отвлёкся. Просто переключил внимание внутрь и потянулся к пакту огня.

— Мы готовы, Зверомор, — пророкотал Альфа Огня. — Мы пришли…

— Гр-р-р-р-р-р, - до меня донеслось нечто первобытное — то, что было у огня ещё до того, как он научился думать. Ярость без формы и цели, кроме одной — уничтожить.

— НЕТ! — я вложил в это слово всю твёрдость. — Ждите. Вы понадобитесь мне с Режиссёром, но только когда я скажу. Понял?

— Я верю тебе, Спектр, как верил всегда. Мы ждём.

— Тимка, я может быть и мог убить старосту, верно. Вот только после смерти от него ничего бы не осталось — ни имён, ни сети покупателей, ни маршрутов. Он остался жить, чтобы назвать имена, понимаешь? От его слов Барон вскроет уйму ублюдков, которых повесит в своей крепости. Сеть работорговли развалится. А от одного трупа старосты толку нет. Разве что пара плохих снов.

— Пускай староста назовёт эти имена, — сказал он. — Я к ним потом сам приду.

Я смотрел на пацана и впервые начинал понимать, против чего стою. Это охотник. Совсем молодой, ещё без опыта.

— Тимка, — сказал я. — Расскажи-ка мне про Камнеречье. Подробно. Кого ты убил. По очереди.

Он кивнул. Глаза у него на секунду опустились.

Глава 19

— Гришка первый был, — сказал Тимка. — Сын мясницкий.

Он рассказывал об этом так, словно это был разговор о походе в лавку. От этого было не по себе.

— Монету у меня на рынке отнял. Дядькину. Бил постоянно, унижал. Я смолчал и монету отдал. Знал, что дядька меня вечером убьёт, но Гришке ничего не возразил.

— Гришка тяжелее меня в два раза. Здоровый, как молодой бык. С приятелями. Отмутузили бы сильно. Я бы только дольше пролежал. А дядька бил так, что я хотя бы ходить мог.

— Побил, конечно. По рёбрам раза три дал. А вот в поясницу всего один. Хороший день был, бывало и похуже. Нос когда ломал, например. — Тимка сказал это с той же интонацией, какой обычно рассказывают про погоду. — Потом он ушёл в кабак.

— Да выполз из кузни и сел за сараем. У меня там за балкой корка пряталась — утром припрятал на чёрный день. Грыз корку и смотрел, как солнце за каменоломнями садится. Любил это место очень — там меня не искали.

Я представил эту картинку. В каждой деревне был один такой мальчуган, которого постоянно избивали. Они потом или спивались или вешались. Или уходили и пропадали.

Этому, судя по всему, судьба уготовила другой путь — в грудь прилетел чёрный сгусток.

— Не помню. Голова провалилась. В ту же ночь лёг и сразу заснул. Сны мне не снились. То есть, может, и снились, но я не запомнил.

Я не стал переспрашивать. Тварь только-только вошла в пацана и ещё держала его в неведении — так же как Фому.

Тимка чуть наклонил голову, словно вспоминая.

— Так не кричат, когда муж напился или корова сдохла. Я туда побежал вместе со всеми. Любопытно стало.

— В кровати умер. Только лицо у него… — Тимка опять сделал паузу, подбирая слово. — Перекошенное стало. И седой весь.

Тимка сжал губы. На лице у него ничего не изменилось, но я заметил, что серые зрачки на секунду опустились внутрь — туда, куда люди роняют взгляд, когда им нужно что-то вспомнить.

— Только в голове у меня было пусто, — продолжил он. — Как после удара затылком о доску. Уж я-то знаю, раз в неделю так получал, порой и чаще. И ещё… — он опять сжал губы. — Ещё мне внутри стало чуть-чуть легче.

— Дядька утром меня не ударил, — сказал Тимка. — Впервые за семь лет.

— Он на меня посмотрел и руку опустил. Не сказал ничего. Я тогда подумал, что кто-то на небе меня услышал. Наконец-то защитил.

— А оно не то всё было. Совсем другое и небо там не при чём. Я тогда не знал.

Карц у моей ноги один раз шумно вдохнул через нос и снова замер. Я мысленно передал ему — всё в порядке, лежи.

— Торговка. Горшками торговала на рынке у колодца. — Тимка снова повёл плечом под чужим кафтаном. — Она каждый раз стояла у колодца, когда меня били. Все били, и дядька, и Гришка, и много кто ещё… А она стояла и опускала глаза. Никогда не помогала.

— Я же говорю… ОНА НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА! — вдруг заорал парень так, что Карц едва ли удержался, слушая мой приказ.

Дело плохо. Это уже выходило за рамки мести избитого ребёнка. Это уже взрослая идея, и идея чужая, не его.

— Ты к тому времени уже что-то понимал? — спросил я.

— Прости, дядь, сорвался. Нет… Не понимал. Стало мне сниться, что тень моя ходит. Вроде я сплю, а вроде хожу. И утром просыпаюсь — а у меня в животе сытость какая-то.

Тёплая сытость от чужого ужаса. Я подумал это и сглотнул.

— Не до конца. Понял, что во мне что-то есть. Что оно ходит ночью.

— Тогда я стал слушать. — Тимка чуть склонил голову. — В одну ночь оно пошло к тётке Марфе. Я через сон видел, как тень её накрыла. Тётка проснулась. У неё во сне что-то стояло — не помню, что. Какие-то её дети, может. Я не знал её детей. Я смотрел, как у неё лицо плыло — из розового делалось белым, это так странно было. И волосы у неё на висках поседели.

— А зачем? — сказал он просто. — Она же сама виновата.

Выдохнул и почувствовал, что выдох вышел длиннее, чем надо.

Я смотрел на этого пацана и пытался отделить, где в нём говорит ребёнок, а где — та тварь, которая в него вошла. Времени прошло столько, что линия совместной жизни между ними уже почти стёрлась. Слова срослись с собственными. И самое страшное — Тимка эти слова считал своими и доказать ему обратное…

— А на меня никогда никто не думал, — сказал Тимка просто. — Я же тощий, битый, ниже всех. Какая от меня угроза.

Он улыбнулся ещё раз — той же кривой улыбкой. Я хотел спросить, было ли ему страшно, но не стал, потому что и так понял, что не было.

— А вот потом дядька, — сказал Тимка с придыханием. — Потом я уже сам.

Я внутренне подобрался. От того, как именно мальчик прошёл эту точку, зависело, как мне его сейчас сдержать. Осталось ли что от человека?

— Недели три как прошло, а дядька всё меня колотил. И опять за остывший горн. — Тимка повёл плечом. — Горн я разжигал до зари, всегда разжигал. У него просто с похмелья голова трещала, и руку девать некуда было.

— И я в какой-то из дней не отвернулся. Стоял и смотрел ему в лицо. Он бил, а я смотрел. Он этого не понял. — Тимка чуть склонил голову и посмотрел Карцу в глаза. — Хороший лис… Так вот, я смотрел и думал. Вот ты, дядька Ефим. Ты не только меня у себя в лавке бил, я знал. Ты соседку прошлой зимой довёл до того, что она в петлю полезла. Ты тётку мою родную, которую я не помню, потому что она умерла — её ты тоже бил. Мне рассказывали. И сейчас ты меня бьёшь уж сколько лет. А ведь я твой племянник.

Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Мы оба приложили руку к концу Ефима. Только у каждого был свой.

— Ха! Вот тебе и «и», дядь Макс. Я пошёл в сарай, лёг на солому и в голове у себя сказал тени, чтоб к дядьке пошла.

Тимка чуть прикрыл глаза. Голос у него снизился. Я понял — сейчас он скажет то, что вспоминает чуть ли не каждый час.

— Может я и не хотел… Сомневался долго. Но в конце концов, эх… — он махнул рукой. — В общем, я ждал ночи. А потом странно так… Уснул вроде, но тут же тихо встал. И тень пошла.

Тимка сделал вдох. Дальше он рассказывал чуть быстрее.

— Тень накрыла дядьку. У него лицо стало… как у Гришки тогда. Раскрылся рот, а звука сначала не было — он же спал, не сразу проснулся. А потом проснулся, конечно, ПРОСНУЛСЯ! Я не хотел, чтобы он проснулся! Не хотел видеть, как у него глаза вытаращились. А он всё понял, дядь! Понял, что это я.

У меня по затылку пошёл холодок. Я не позволил ему дойти до спины — выдохнул через нос, перевёл взгляд на ровный рыжий свет от шерсти Карца, и подержал глаза там пару секунд. Возможно, ещё не всё потеряно.

— Потом я ушёл. Из сарая забрал свою рубаху, дядькин кафтан без рукавов взял — мне всё равно от ноября нужно было что-то. Сапоги его сразу выбросил — мне велики, и я в них быстро идти не мог. Так и пошёл из деревни.

— Ага, странно да? — Тимка чуть пожал плечом. — Ноги почему-то быстро привыкли.

— Не считал. Когда-то считал дни, путешествуя по тракту. Сейчас уже не помню.

У меня на поляне сидит палач, ест мой хлеб и спрашивает, почему я не убил какого-то старосту в Каменке. А палач ли?

— Тимка, — сказал я. — Дядька был третьей жертвой. А после него были?

— В Замостье, переночевал в овраге за околицей. Хозяин дома утром меня прогнал — увидел, как из-за поленницы выхожу. Палкой замахнулся.

— Подмастерье у кузнеца там. Лет шестнадцати. Я его и не знал. Просто шёл вечером мимо избы кузнеца, когда меня погнали и увидел свет в окошке. Там этот пацан сидел и кашу ел. И в этот момент во мне что-то дёрнулось.

И впервые за весь вечер сказал это с другой интонацией. С простой детской растерянностью, тонкой и неловкой, как будто у него в кармане что-то лопнуло, а он не сообразил, что именно.

— Не знаю, что этот пацан сделал. Может, ничего. Может, что-то. Тень сама пошла.

Чёрт, да где эта чёртова суть. Как пробиться к парнишке так, чтобы он превратился сам в себя? Объяснить и утащить его верхом на Альфе в деревню за несколько минут, да провести ритуал! Это единственный путь!

— Раньше мог остановить её, наверное. Сейчас уже… не так уверен.

Пацан теряет контроль. Тень начинает выбирать сама. И Тимка это уже чувствует, только себе в этом до конца не признаётся, потому что признаться — значит начать бояться того, что внутри.

Сейчас давить нельзя. Надо обозначить, что я заметил, и идти дальше. Настоящая, мать её, словесная дуэль, где каждый шаг — как по минному полю.

— Не все. Один точно нет. — Тимка кивнул. — Я об иногда думаю.

— Гришка у тебя монету забрал, понимаю. Бил — тоже понимаю. Но виноват ли именно Гришка во всех бедах? Из-за монеты — голову ему срывать?

Тимка поднял на меня глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде появилась настоящая эмоция.

— Гришка не первый раз так делал, — сказал он, и голос у него чуть дрогнул. — Они… кха-кха… они меня делили, ясно⁈ Дядька меня дома бил, Гришка меня на рынке тряс, какой-то Васька в кабаке мне плевал в харю, когда я мимо проходил. Гришка не одну монету у меня брал. Гришка меня один раз так избил, что я три недели ссал кровью. И никто, дядь, никто ни разу не сказал ему «отпусти».

Тимка замолчал и втянул носом холодный воздух.

— И вот это разве нормально? — закончил он уже тише, — А вот они видели и считали, что нормально.

Да, бывают такие здоровые и борзые. Всё начинается с дворовой драки, а заканчивает в кабаке с ножом под рёбрами. Такого мне самому в Сибири как-то пришлось ставить на место — кулаком в челюсть, без лишних слов. Я тогда не считал, что переборщил.

Только я тогда сломал «Гришке» челюсть, а не жизнь забрал. И лет ему было под сорок.

Тимка уже в который чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то, что жило только в нём.

Деревня в полудне езды от Камнеречья на южном тракте. Я через неё ехал ещё днём.

— Да уж есть один. Жену свою три года назад топором зарубил, а сказал, что упала с лестницы. Вот скажи, дядь Макс, это что за лестница такая, что тело на куски рубит?

— Точно. Я в трактире позавчера слышал. Рабочие за столом говорили. Один из Седой Слободы родом как раз, знал семью. Сказал, что после жены этот мужик ходил к её сестре — всё хотел в жёны взять. Та молодец, отказала, а то бы тень и к ней пришла. И вот сейчас у этого мужика двое детей, и прячутся они от него на чердаке, когда он пьяный возвращается.

Значит где-то в Седой Слободе сейчас лежит в избе пьяный мужик с топором, а его дети прячутся на чердаке. А в тёмном углу к мужику подползает тень. И утром этот мужик не проснётся, а дети спустятся с чердака и впервые за свою короткую жизнь не получат по затылку.

Можно ли назвать плохим такое стечение обстоятельств?

Тимка взял на себя роль судьи и защищал всех обездоленных и слабых.

Логика говорила прямо. Что бы с этим мужиком сделал я? Сдал бы барону? Может быть, но это время. И что сделает за это время мужик со своей дочкой? Мозг сам прислал мне образ маленькой детской могилки, над которой я стою. Стою и думаю: «а ведь я мог».

Чёртов Рик… Это ты заложил мне это в голову.

Тень мальчишки уже делает всё сама. Он думает, что управляет ей, но это не так.

— Тимка, — сказал я. — А зачем ты у меня сидишь?

— Твоя тень в Седой Слободе. Работает даже тогда, когда ты не спишь. Ты сам говоришь, что без тебя справится. А ты у меня сидишь и хлеб мой ешь. Почему?

— А я хочу ещё раз спросить, дядь, — сказал он тихо.

— Так почему ты старосту в Каменке не убил? — его голос стал совсем тихим, угрожающим. — Не верю я, что только из-за имён. Я в трактире слышал, как ты с тем южанином сцепился. Большой такой. Сцепился, чтобы он старосту не зарезал. Не из-за имён же. Чего из-за имён драться?

Тимка пришёл за ответом для себя. Потому что внутри у него уже трещало.

Я смотрел на эту обиду в его глазах и понимал, что у меня в руках появился маленький рычаг. Этот пацан хочет говорить и может меня послушать. До парня можно достучаться! Но правду он не примет — правду я уже сказал. Ему нужно кое-что другое.

И в эту секунду из темноты — оттуда, откуда вышел Тимка — раздался ещё один звук.

— Дядь, — Тимка не повернул голову на шорох. — Не пугайся. Это Аня.

Голос у пацана изменился — что-то в нём смягчилось.

Сухая хвоя под маленькими стопами ни разу не хрустнула — только шуршала, как ветер по сухой траве. И этот звук меня зацепил.

Из темноты в круг рыжего света от Карца вышла девочка.

Маленькая совсем, лет девяти. Ниже Тимки на голову. На ней висело холщовое платьишко без пояса, до колен. Тонкие ноги в той же старой грязи, что и у Тимки. Тёмные волосы были заплетены в кривой хвост — Тимка её заплетал сам, я понял сразу, потому что таких хвостов нормальная баба не плетёт.

Ещё одни серые глаза посмотрели на меня, не моргая.

— Здравствуй, дядь, — сказала она тоненьким голоском без дрожи.

Лис не повернулся. Как смотрел на Тимку сбоку, так и продолжал. Да, он поднял голову до этого, но, когда девочка вошла в свет, лис не поймал её взглядом. Даже ухом не повёл!

Горностай так и сидел тугим комком под моей рубахой, как сидел все полчаса с того момента, когда Тимка позвал из темноты в первый раз. На Аню он не отреагировал.

Как будто никто и не приходил. А ведь Актриса опять молчала.

Я моргнул и ещё раз посмотрел на девочку. Стоит же. На том же самом месте.

Тимка молча подвинулся вбок и освободил девочке место по правую руку. Аня села рядом с Тимкой и прижалась к нему боком. Тимка приобнял её за плечо, и на лице у него появилась робкая улыбка.

— Знакомься, дядь, это Аня, — сказал он. — Я её… ну, в общем, после Камнеречья встретил. В первой деревне. В Старой Глуши.

Откуда она тут? Я же не глухой и не пьяный. И почему Тимка про неё за всё это время ничего не сказал? Где она была эти полчаса?

Я захотел встать и накинуть на неё свой плащ. Спросить, голодная ли. Нет, тут что-то точно не так.

— Большая деревня, эта «Старая Глушь»? — спросил я.

— Ага. — Тимка моргнул на жар от Карца. — Там дядя один её держал, Аня не его ребёнок была. Вот он и злой был.

Какая-то слишком уж знакомая логика — один в один, по которой Тимка жил. По которой он и сейчас выбирал жертв. И вот он, значит, нашёл девочку из того же сценария своей жизни и забрал.

Аня моргнула и посмотрела на Тимку. Он ничего ей не сказал — даже не повернул голову.

— А соседку у вас как звали? Из соседней избы.

Девочка не ответила сразу — у неё в зрачках что-то остановилось.

Пацан посмотрел на меня сбоку, и в его взгляде проявился лютый холод.

Аня сидела рядом с Тимкой на той же глине. Под мальчиком эта глина чуть просела — я этот след отмечал ещё в первые минуты, когда пацан только сел.

А вот под Аней — нет. Глина под её босой пяткой лежала ровно. Иголки на земле даже не сместились.

Я медленно перевёл глаза обратно на её лицо. Чтобы Тимка не понял, что я только что увидел.

Это даже не иллюзия — нечто другое. Генерал научился создавать проекции, которые разум видит, слышит и даже может потрогать. Он создаёт их из памяти и боли самого Тимки.

Это оружие, которое мальчуган чувствует даже физически. Но это оружие не сможет коснуться меня.

— Тимка. Подвинь её ближе к Карцу. Пусть погреет.

Тимка медленно подвинулся. Аня подчинилась и выглядела так, как будто плыла по льду. Карц на их сближение не среагировал.

Я полез в сумку и вытащил последний кусок хлеба. Положил на раскрытую ладонь и протянул через лиса.

Я не убрал ладонь — корка всё ещё лежала на моей рукавице. От Тимки шёл холодный воздух. От Ани не шло ничего.

— Дядь, — сказал он. — Она потом возьмёт. Не сейчас.

А корка всё лежала у меня на ладони. И никто за ней не тянулся.

Пацан посмотрел на меня. В его глазах отобразилась маленькая детская растерянность.

Тимка приоткрыл рот и посмотрел на девочку рядом.

И я понял, что пацан сам — впервые за всё это время — не знает, что ответить.

Глава 20

Корка хлеба всё ещё лежала у меня на ладони. Между нами с Тимкой стоял мёртвый воздух.

Он молчал. Аня сидела рядом с ним, прижавшись боком, смотрела на меня серыми глазами…

Тимка дышал — у пацана из ноздрей коротко выходило облако пара с каждым выдохом. А перед ртом девочки, в свете моего огненного лиса, в холодном воздухе ноября, не висело ни одного облачка.

Медленно перевёл взгляд с её лица на лицо мальчишки. Он глядел в землю — на корку моей ладони он смотреть не мог.

Он не поднял лица. У него на скулах прошла мелкая судорога — мускул дёрнулся, губы тонко поджались.

— Да? — Я всё ещё не убирал ладони с коркой. — А вроде не сказал. но я тебя сейчас о другом спрошу. Так ты её сам сотворил? Или тень сделала?

Я не торопил. Сидел и ждал — как сидят у норы, зная, что зверь выйдет сам.

Тимка поднял на меня глаза, и я вновь увидел эту детскую растерянность.

Пацан открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов и закрыл. Он сделал так три раза подряд.

— Не знаешь, — я разочарованно выдохнул, констатируя факт.

— Я! Нет… — Тимка облизнул сухие губы. — Я её… я её нашёл. Я тебе сказал.

— В… — пацан посмотрел на Аню. Девочка смотрела на него в ответ — спокойно, как сестра, у которой нет своих чувств, потому что чувства она берёт у того, рядом с кем сидит. — В Старой Глуши.

— А ну вспомни. — я специально усмехнулся. — Какая улица? Какой дом и дверь. Какой запах был в том доме?

Я наблюдал, как его глаза перестают двигаться, потом снова дёргаются — он пытался найти ту картинку и не находил её. Потому что её никогда и не существовало.

— Не помнишь, — сказал я. — А почему не помнишь?

— Я… — Тимка дёрнул плечом. — У меня голова после Камнеречья путается. Вот и не всё помню.

В свете Карца у Ани начали растекаться края.

Девочка растекалась не вся сразу. Сначала растёкся кончик кривого хвоста на затылке — хвостик слился с темнотой за её плечом.

Потом исчез рукав платьица. Холщовая ткань теряла плотность, через неё проступала глина с прелым листом.

Потом ушло другое плечо. А затем исчезло лицо — и это был один из тех жутких моментов, когда пробирает до дрожи. Когда ты понимаешь, что не забудешь такого никогда.

Аня не двинулась. Сидела ровно, прижавшись к Тимке, и смотрела прямо на него. И таяла.

Тимка увидел это секундой позже меня. Сначала почувствовал — у него с плеча ушёл вес, которого никогда там физически и не лежало. Потом скосил глаза вбок и увидел. Девочка начала терять края.

Она медленно подняла на него такие же серые глаза — только зрачки уже расплывались по тонкой жилке, как капля чернил в воде.

Я не шелохнулся. Голос был идеальной подделкой.

— Это не она говорит, Тимка, — сказал я ровно, как гвоздь вколотил. — Это твой собственный страх. Твоя тень держит тебя за идиота. Потрогай её.

Тимка задрожал. Он потянулся к девочке, словно пытаясь удержать ускользающую воду. Рука прошла сквозь её плечо насквозь и упала ему на собственное колено.

Потом медленно сделал то же самое ещё раз — как будто проверял, не привиделось ли ему в первый раз. И снова — пальцы прошли сквозь ткань платьица, как сквозь свет Карца, и легли пацану на собственное бедро.

Аня всё ещё сидела, но от Ани ничего не осталось.

Я даже не моргал. У меня уже всё тело ныло от напряжения, но да, я не шевелился, потому что знал, что будет дальше.

Тимка ещё раз провёл рукой через её плечо. Потом попытался коснуться щеки, но ничего не выходило.

Карц не двигался — лишь с любопытством смотрел на изменения. Красавчик за пазухой сжался плотнее и затих.

Тимка опустил руку — серые глаза смотрели на меня. Только по-другому.

В них больше не сидело холодной плёнки. Прямая спина судьи сгорбилась и стала мальчишечьей. То ровное дыхание, которым говорил со мной Сухой Генерал — сгинуло.

Передо мной сидел четырнадцатилетний пацан, которого семь лет каждое утро бил пьяный дядька, и который только что понял — единственная добрая вещь у него внутри тоже фальшивка. И что фальшивку эту в него вписала какая-то тварь, живущая внутри него.

Лицо у пацана сломалось. Углы рта поехали вниз, нижняя губа задрожала, и он по-детски заплакал — с хлюпаньем и прерывистым дыханием, с тем некрасивым всхлипом, который вырывается, когда человек долго держался и больше не может.

— Д-дядь… Ну за что они меня… — Слёзы хлынули в три ручья, веки зажмурились.

Кричать у него не вышло — просто тонко заскулил, как щенок, оставленный матерью в первую ночь.

Карц поднялся с земли, обошёл нас вокруг и шагнул прямо через то место, где только что сидела Аня — но теперь это место было пусто. Лёг с другой стороны от пацана и прижался боком. Тимка не сразу понял. Потом почувствовал тёплое, упал лицом в рыжую шерсть, обхватил лиса обеими руками и…

У меня в груди отпустил тугой узел — радости не пришло, как и победы. Пришло только то глухое чувство, какое бывает на пятые сутки прочёсывания тайги, когда находишь потерявшегося ребёнка живым.

Пацан вцепился в моего лиса так, словно Карц оставался единственным предметом в рассыпающемся мире. Впервые за вечер передо мной сидел уже не Сухой Генерал. Сломанный пацан четырнадцати лет.

Тимка плачет, а это значит, что Тимка снова ребёнок.

Аня была его болью, проекция самого мальчика, которому Тимка так сильно хотел помочь, потому что ему самому никто никогда не помогал.

Тень взяла это чувство и слепила инструмент, которым каждый день ломала парнишку. Один простой вопрос пробил Аню насквозь.

Сухой сейчас кормился в Седой Слободе. Тварь была занята и держала Тимку на длинном поводке. Я дёрнул этот поводок — резко и без предупреждения.

Генерал это почувствует через минуту, две или пять — неважно. Но когда почувствует — придёт.

Как быстро летит тень? Даже представлять не хочется.

Я наклонился вперёд. Тимка плакал в Карца, лис лежал смиренно и тихо, поглядывая на меня с недоумением.

Вожак, зачем нам в стае эта маленькая плакса? Я, конечно, успокою, но ты бы подумал…

Пацан вздрогнул всем тощим телом, но не отшатнулся, только заплакал чуть тише.

— Мы сейчас полетим. Я помогу тебе. Ты со мной?

Ответ пришёл таким теплом, словно в моём теле открылась заслонка, и огонь там был всё это время.

А где-то далеко на юге, за десятки километров от нашей поляны, в чужой избе с приоткрытой дверью — в той самой избе, в которой к рассвету найдут седого мертвеца с открытым ртом — чёрная лента поднялась от тела, выгнулась под потолок и замерла. Всего на секунду. Потом — медленно, без звука — скользнула из приоткрытой двери на улицу, подняла нос и повела им в нашу сторону.

Это пришло ощущением в коже — как давление на барабанные перепонки, когда не хватает зевнуть.

Кроны елей вокруг поляны выгнулись вверх по дуге, словно их кто-то потянул за макушки. Я даже не успел поднять голову — Тимка под моей рукой вздрогнул и вцепился в шерсть Карца сильнее.

Это была уже не та рысь, которую я знал — не та, что скалилась и играла со мной и не та, что ночами лежала рядом.

Передо мной летела настоящая Альфа — с коня величиной, может, ещё больше, с теми же тёмными кистями на ушах. Только теперь кисти стояли вертикально. В них сидел воздух, который шевелил каждый волос отдельно. Куцый хвост стелился за зверем тонкой струёй ветра.

Шерсть на нём текла. Пятна и полосы по бокам шли по шкуре, как тени от облаков по полю.

Альфа опустился на поляну в одно длинное движение. По земле ударила мощная волна воздуха — снег и хвоя взметнулись и осели обратно.

Режиссёр посмотрел на меня глазами цвета грозового неба — теми же, что и раньше, только теперь у них появилась глубина, какой никогда не было.

Отпустил руку с Тимкиного плеча и быстро дал команду стае отправляться в ядро.

Карц ушёл прямо изнутри Тимкиного объятия, оставив пацана с пустыми руками и со слезами в воздухе. Тимка моргнул и поднял лицо.

Из верхних ветвей беззвучно спустилась Актриса. Она мазнула Режиссёра боком, затем прыгнула, растеклась полосой и втянулась в ядро.

— Красавчик, ты тоже в ядро. Знаю, не любишь, но научился ведь, — сказал я вслух.

Горностай обиженно тявкнул, но встретил взгляд Режиссёра и растворился. Долго его там держать нельзя, но пока Спектр спит — всё в порядке.

Я в одно движение сгрёб Тимку с земли — он весил меньше, чем выглядел — и пошёл к Режиссёру. Пацан не упирался, обхватил меня за шею и спрятал лицо в моё плечо. Я почувствовал его тёплые слёзы сквозь ткань.

Я закинул правую ногу на хребет Режиссёра, перевалил Тимку и сел сам. Шерсть Альфы под ладонями текла, как живая вода.

Режиссёр коротко моргнул. Воздух вокруг нас сжался в невидимый купол — лес вдруг почти полностью замолчал, словно я ушёл с улицы в избу.

Хвоя, ельник, земля — всё уехало куда-то под нас, скукожилось в тёмное пятно и осталось позади. Я обнял Тимку крепче, пацан вжался лицом мне в воротник.

Высота набралась за пару секунд. Под нами поплыла тёмная полоса леса, расчерченная узкими прорехами — там, где шли просёлки. Над нами повисло чёрное небо без звёзд с тонкой полосой рассвета на востоке.

Где-то далеко на юге, в этой серой полосе, поднялась целеустремлённая чёрная тень, которая уже двигалась к нам.

— Не выронишь, дядь? — голос у пацана ушёл в шёпот.

— Не выроню. — Я сильнее сжал руку у пацана на спине.

Под Режиссёром раскрылись крылья ветра, и мы устремились к деревне с бешеной скоростью.

Альфа шёл по воздуху на высоте метров пятидесяти над пологом леса. Скорость была такая, что меня вжимало в его шерсть, как ветер вжимает в седло на полном галопе. Тимка сжался у меня под рукой и почти не дышал — всё равно чувствовал боль от полёта.

— Его зовут Тенежор, — вдруг сказал мне мальчишка, и я молча кивнул.

Под нами стелился чёрный лес. Где-то далеко на западе шла красная нить — рассвет уже лез на горизонт.

Я повернул голову. Тенежор приближался. Он не шёл по воздуху, а лился через него, как чернила вливаются в воду, и каждая секунда добавляла ему длины. Метров двести между нами, может, чуть меньше.

Я услышал его раньше, чем увидел — низкий звук, как гул натянутого провода. Он шёл сзади и сверху, и от него заломило зубы у самого корня. Тимка сжался.

Огненный тигр размером с избу — с гривой из живого белого пламени — обрушился на Тенежора корпусом, как обрушивается скала. Удар был такой, что воздух вокруг нас дрогнул и купол качнулся.

Тенежор взвыл. Тёмный клин отлетел вбок, потерял форму, рассыпался в клочья и снова собрался — уже в полукилометре.

Пацан всё равно посмотрел — а я не стал удерживать. Пусть видит. Ему очень нужно видеть, что за него дерутся.

Тенежор развернулся и рванул снова — ниже, узкой полосой, почти у самых крон. Обходной манёвр. А тварь не тупая.

Я быстро сканировал бой. Альфа Огня был сильнее, но Тенежор брал другим — у него не было физического тела, которое можно сломать. Он растекался, гасил инерцию удара и собирался вновь, не теряя скорости. Тварь не пыталась убить Тигра, она пыталась его обойти. Ей нужен был только пацан.

Альфа Огня поднялся выше и встретил её снова — ударил пламенем из груди и отбросил. Сухой взвыл второй раз, злее, и тут же пошёл в обход с другой стороны.

Я почувствовал через пакт, как Альфа Ветра быстро сжал воздух вокруг хвоста — как кулак перед ударом.

Воздушное лезвие, спрессованное до плотности стали, ударило Тенежора с фланга. Тёмный клин разрубило надвое. Половинки швырнуло далеко вниз, где они снова начали судорожно сливаться воедино. Это дало нам ещё секунд десять форы.

— Дыши, — повторил я Тимке. — Смотри на меня. Дыши.

Пацан перевёл взгляд на моё лицо. Губы у него дрожали, но сам держался.

И тут же снова втянул воздух. Тень вернулась! Склеилась гораздо быстрее, крутанулась в воздухе, нашла равновесие и пошла снова — на этот раз обходом, по дуге.

Я почувствовал толчок — Режиссёр прибавил ещё. Скорость поднялась в полтора раза. Воздух в куполе остался стоячим, а вот под куполом пошёл свист — поток ветра скользил по невидимой стенке.

Глаза у пацана были опухшие, веки красные. Слёзы давно высохли — холод свою работу сделал. Серые зрачки смотрели на меня снизу.

Пацан кивнул, а я снова поднял глаза и поискал тень. Она шла где-то слева в облаках. Альфа Огня сразу за ней. Я видел только огненный росчерк в серой массе пара. Удар, ещё удар. Тень снова взвыла — но на этот раз глуше и дальше.

Под нами проступило что-то новое — тонкая полоска дыма на горизонте. Крыши, стены Мираны, а посередине деревни — дерево, которое светилось изнутри и виднелось с километра.

Облегчение не пришло. Слишком рано — всё самое сложное ещё впереди.

— Тимка, — сказал я. — Сейчас сядем у того Древа. Готовься.

— Когда сядем — не отпускай меня. Пока сам не скажу. Понял?

Я обернулся через плечо. Где-то в облаках слева ещё шёл огненный росчерк — Альфа Огня сражался с Сухим. Но тёмная полоса опять выскользнула, и стало ясно — тигр не сможет удерживать её бесконечно.

У нас в запасе минут пять, не больше. А потом тень всё-таки пробьётся.

Режиссёр пошёл на снижение. Деревня под нами быстро росла.

Я обнял Тимку крепче и мысленно обратился к Альфе Огня.

Воздух под куполом завибрировал. Я почувствовал толчок снизу — Режиссёр притормаживал на воздушных лапах, как тормозит рысь перед прыжком в траву. Деревня увеличилась от точки до полного размера за пару секунд.

У дальней стены мелькнула Майра, кричащая что-то Стёпке. Парень увидел нас, вскинул голову, поднёс ладонь ко рту и заорал на всю деревню:

— Макс прилетел! Он с Режиссёром! — но крик ушёл куда-то под нас, потому что Режиссёр шёл быстрее его голоса.

Кто-то стоял прямо у ствола, кто-то выбегал из ближнего сруба, кто-то размахивал руками.

Из ближайшего сруба вылетел первый жнец. Через секунду за ним вылетели второй и третий. Все они выглядели по-разному: кто без шапки, кто без полушубка, кто с топором в руке, а кто с пустыми ладонями. Все смотрели в небо, одинаково запрокидывая лица. От этого казалось, что вся деревня вдруг подняла на меня одно ошарашенное лицо.

Я обхватил Тимку правой рукой крепче, держась левой за гриву Альфы.

Режиссёр ударил лапами в утоптанный снег у самого ствола Древа Жизни.

Сжатый воздух в куполе раскрылся и вырвался наружу одним толчком, от которого волной сорвало снег с крыш ближайших срубов. По дворам прошла волна снежной пыли. Где-то вдалеке зазвенели и упали с гвоздя вёдра.

Не стал ждать, пока Альфа опустится полностью, спрыгнул на снег ещё в воздухе. Левая нога подломилась под весом, но я устоял. Тимка остался у меня на руках.

Я выпрямился у корней Древа. Пустил воздух в лёгкие, весь голос — в диафрагму. Крикнул так, будто перекрывал гул лесного пожара:

Толпа на секунду оцепенела. Человеку всегда нужна секунда, чтобы мозг переключился с мирной жизни на выживание.

Лана уже шла ко мне большими шагами в наспех накинутом тулупе. Я поймал её взгляд и сразу отвёл — нет времени на её испуг.

— Я к Раннеру! — крикнул Стёпа и побежал в сторону крайнего дома. — Сейчас приведу!

— Что нужно, Макс? — на ходу спросил появившийся из ниоткуда Григор.

— Никого не подпускай, староста. Никого! Я нашёл Сухого. Будем проводить ритуал.

Григор спокойно, без беготни, пошёл успокаивать людей. С таким за спиной можно работать спокойно — вот уж кто точно знает своё дело.

Лана положила руку мне на грудь. Я почувствовал её ладонь сквозь куртку и рубаху, как тёплое пятно.

— Да. Подними Ирму, Нику. Готовьтесь, будет жарко.

Я положил Тимку на снег прямо у корней Древа. Пацан не отпускал мою куртку — пришлось разжать его пальцы по одному.

Тимка кивнул и закрыл глаза. Слёзы у него высохли, но веки сразу затрепетали.

Я выпрямился, сделал шаг назад от тела пацана и поднял глаза вверх.

Где-то с южной стороны над лесом проступила рыжая точка.

— Агррр… Макс, я отбросил его, но нет времени. Я иду. Нужно начинать ритуал, — до меня донеслись слова Альфы Огня.

Я на секунду прикрыл глаза, прогоняя адреналин.

В голове крутилась одна мысль, которая не давала мне покоя весь полет. Я продержал пацана на поляне слишком долго, а Сухой Генерал всё это время болтался где-то в Седой Слободе и ничего не замечал. Почему тварь, связанная с носителем, оказалась такой глухой?

Я посмотрел на Карца, который неслышно подошел и встал рядом с Тимкой.

Лис пролежал вплотную к пацану всё это время. Его третий хвост…

Тепловой вакуум так сработал? А что, если Карц накрыл нас энергетическим колпаком?

Для Сухого, находящегося за десятки километров, который ещё и пожирает свою жертву, всё было в норме. Тимке было тепло, пульс спокойный, всё хорошо.

А потом морок растаял. И Тимка испытал эмоциональный взрыв, который разорвал ему душу. Тварь поняла, что её дом рушат изнутри, бросила всё и рванула к нам.

Но получится ли так с остальными? Очень сомнительно. С Фомой вот не вышло…

Глава 21

Тигрица двигалась медленно — не так, как обычно, когда она шла с той хищной плавностью, от которой у людей сводило живот. Сейчас она шла тяжело, чуть переваливаясь, и я понял почему — с её правого бока свисал огненный тигрёнок, намертво вцепившийся зубами в загривок. С левого — ветряной, который обхватил лапами переднюю ногу матери и волочился по снегу, не желая отпускать.

Афина остановилась в трёх шагах и посмотрела на меня взглядом, в котором читалось только одно. Ты видишь это?

Огненный тигрёнок дёрнул загривок сильнее, мотая головой, как собака, которая нашла что-то интересное и остервенело пыталась это уничтожить. Ветряной упёрся лапами, тормозя её шаг.

Тигрица скосила глаза, потом снова взглянула на меня. Ты видишь, да? Вот уже час.

Я холодно оценил дистанцию. Периметр должен быть стерильным.

— Убери их, Афина. — бросил по ментальной связи. — Они собьют концентрацию.

Оба тигрёнка среагировали на запах Тимки раньше матери.

Огненный отпустил загривок, шлёпнулся в снег на все четыре лапы и повернул голову к мальчику. Маленький нос часто и судорожно задвигался. Тельце напряглось от кончиков ушей до хвоста — шерсть встала дыбом, вдоль хребта пробежала волна жара, снег под лапами зашипел и осел.

Я мягко махнул рукой, беззлобно применив пронзающий ветер Актрисы. Воздушная ладонь подхватила тигрёнка в полёте и аккуратно отшвырнула. Не больно — просто в сторону.

Тигрёнок обиженно взвизгнул и кубарем прокатился по снегу. Потом сел, встряхнулся и посмотрел на меня круглыми глазами, в которых горело искреннее возмущение.

— Следи за своими детьми, — сказал ровно. — И воспитывай.

Тигрица выдержала взгляд секунду. Потом чуть опустила голову — едва заметно, но приняла.

Она подхватила огненного тигрёнка за шкирку и пошла в сторону деревни. Ветряной потрусил следом, то и дело оглядываясь на Тимку с нескрываемым подозрением. Огненный болтался в зубах матери и бил лапами по воздуху.

Бледный пацан уже подскочил и закусил губу, с опаской посматривая туда, куда ушла Афина.

Рука была холодная. Тонкие пальцы под кожей — острыми косточки. Я сжал их и повёл к расчищенному месту у корней.

Только когда Тимка лёг и закрыл глаза, я выпрямился. Краем глаза мазнул по двору. Лана стояла на крыльце дальнего сруба — знала, что не нужно подходить ближе тридцати шагов. Внутри неё росла жизнь, а здесь сейчас будет смерть. Мимо неё ко мне шли Раннер и Ника.

Убедившись, что периметр чист, я повернулся и посмотрел на пять Альф.

Они стояли передо мной. Только что вокруг был пустой снег — и вот они уже здесь, все пятеро. Как чувствовали.

Она была размером с крупного оленя, но сложена неправильно. Под рыжей шкурой перекатывались плотные мышцы хищника, упругие и готовые к рывку. Копыта были чёрными и острыми, как наконечники стрел. Когда она ступала, они звенели по камню — тонкий металлический звук, от которого ныли дёсны.

Я будто знал, что происходит, поэтому просто протянул руку.

Лань шагнула вперёд и прижалась лбом к моей ладони. Боль вонзилась в предплечье раскалённым штырём. Мышцы свело судорогой, пальцы разжались сами собой. Я сжал зубы так, что заскрипели челюсти, но руку не отдёрнул. На предплечье проступили алые узоры — переплетённые жилы, которые обвились вокруг отметки Режиссёра. Пакт Крови замкнулся, и лань отступила.

Птица с размахом крыльев больше трёх человеческих ростов. Перья у неё прозрачные, как речной лёд. Когда орёл взмахивал крыльями, воздух вокруг него твердел и осыпался снежной крошкой. Орёл опустился мне на плечо. Когти прошили куртку, как шилья, но кожу не прорвали. Альфа склонила голову и ткнулась клювом в ключицу.

Холод обжёг хуже раскалённого железа. Лёгкие сжались, дыхание оборвалось. На ключице выступил ледяной узор — острые кристаллы, которые жгли морозом и не таяли.

Матёрый самец, серо-коричневый, цвета горной породы. Каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом. Он поднялся на задние лапы — его голова оказалась вровень с моей — и положил переднюю лапу мне на грудь. Вес придавил так, что воздух выдавило из лёгких. В рёбрах что-то хрустнуло. Сквозь ткань проступила татуировка — переплетённые корни, которые опоясали грудь и ушли под мышки. Мышцы налились невероятной тяжестью, словно я надел кольчугу, сплетённую из цепей. Альфа Земли наделил меня своей силой.

Чёрный, как провал в подземелье. Шерсть на нём не отражала света — поглощала его. Глаза горели тусклым красным. Волк прыгнул, и я пошатнулся, но Альфа прошёл сквозь меня. Ледяные челюсти сомкнулись у меня на горле.

На шее проступил ошейник из тёмных узоров — он сжимался и разжимался, как живая змея. Я не сопротивлялся. Знал — это часть пакта. Альфа Тьмы передал мне свою благодарность за спасение.

Плотный свет хлынул из ствола — как вода из прорванной плотины. Я зажмурился, но свет проходил сквозь веки, сквозь кожу и кости. Он заполнял меня изнутри. На груди, поверх всех татуировок, проступил последний узор — ствол дерева с раскидистой кроной. Корни переплелись с остальными знаками, связав их в единую сеть. Жизнь.

Сделал долгий выдох. Воздух вышел горячим, как из печи.

И вот я стою в круге. Голова откинута, по позвоночнику течёт что-то горячее. Семь Альф сделали меня проводником. Но я не знаю, что делать дальше.

Альфа Огня в голове быстро заговорил, в темпе, который не давал думать.

— Макс, я над тобой, но времени нет. Быстро! Колено. На землю.

Положил левую ладонь пацану на грудь, между ключицами, и почувствовал медленный стук его сердца. Мальчишка моментально отрубился.

— Ему так будет легче. Правую ладонь — на корень Древа.

Серебристая жила выходила из снега у моих коленей. Я положил правую ладонь сверху.

Я начал дышать. На третьем вдохе через меня пошёл поток. Серебро вышло из правой ладони, прошло через предплечье, грудь, левую ладонь и ушло в Тимку.

Серебро вошло в пацана и осветило его изнутри. Даже через рубаху, даже через кожу я увидел его силуэт — как фонарь в тумане. И в этом фонаре, чуть в стороне от сердца, я заметил вторую тень. Кривую. С узловатыми пальцами. Она прицепилась к диафрагме изнутри, как клещ к собачьему уху.

Высоко наверху, далеко над деревней, раздался рык — тигр бил тень. Прошла серия ударов, а потом наступила тишина, но слишком короткая.

Он висел над кругом — буквально висел, раскинув лапы, распластав тело в воздушном потоке, как ястреб. Шерсть на нём текла и пузырилась, пятна перетекали по бокам живыми тенями — Альфа Ветра держал купол. Удерживал воздух над кругом плотным и неподвижным.

Я видел, чего это стоило — у рыси дрожали лапы, шерсть на загривке вставала и ложилась волнами, из ноздрей шёл горячий пар.

Что-то тёмное врезалось в невидимый купол, растеклось под пламенем и взмыло ввысь.

Режиссёр держал, но долго не продержится. Сухой генерал был отчаянно силён.

Остальные пять альф полностью сконцентрировались на мне.

Я закрыл глаза и потянул сильнее. Из земли через меня в Тимку пошёл полноводный вал серебра. В пацане налилось ещё ярче. Тень внутри мальчишки заметалась. Клещ начал отрываться от диафрагмы. Воздух в круге резко упал на десять градусов.

Над головой пронёсся свист и купол Режиссёра лопнул.

Альфа Огня заорал — рык пошёл одновременно через уши и огненный пакт:

Для раздумий не было и доли секунды. Сработал инстинкт вожака, защищающего щенка. Я бросил тело вперёд, сгребая Тимку под себя. Накрыл его грудью, спрятал его голову под своим плечом, вжимая тощего пацана в корни Древа. Я знал, что сейчас будет. Знал, что эта чёрная дрянь выжрет мне душу, оставив пустую оболочку.

Спину обдало могильным, парализующим холодом. Тень упала сверху, всей тяжестью вдавливая меня в снег. Тварь зависла. Передний конец навёлся на Тимку.

И на полсекунды тень пробила пацана и попробовала его переплавить.

Я увидел это через левую ладонь, которая стояла у него на груди. Кожа Тимки начала сереть. Глаза под закрытыми веками поползли в стороны. На спине, прямо под моей ладонью, начало бугриться что-то чужое.

Открыл рот, набрал воздуха и заорал в круг через семь татуировок разом, всей силой семи пактов стихий:

Моё тело перестало мне принадлежать. Снизу пришёл тяжёлый толчок Медведя — земля вздыбилась, подбрасывая тварь. Сверху рухнул серебряный купол Древа. Слева алая нить лани пробила черноту. Справа белый кол орла вошёл в центр тени. Через позвоночник прошла Тьма волка, смыкая невидимые челюсти. Руки от плеч до кистей вспыхнули невыносимой болью, когда Ветер и Огонь вырвались из предплечий.

Всё это длилось лишь секунду. Но секунду абсолютного, разрывающего плоть ада.

Тенежор взвыл. Крик пошёл паразитарным сигналом — у меня в голове осыпались мысли. На десятую долю секунды я не помнил, как меня зовут. Потом всё вернулось.

Тень собралась в чёрный комок и втянулась в крону Древа. Альфа жизни впитала в себя Сухого без остатка.

Из меня ушла сила. Колени подломились. Остался стоять только потому, что правая ладонь ещё лежала на корне. Изо рта пошла кровь — из самого горла, минуя нос. Тёмная, с привкусом железа и пепла.

А потом левый висок пробило болью, словно туда вбили ледяной гвоздь. Кожа онемела. Я ещё не видел себя в зеркало, но по этому мёртвому холоду, стянувшему скальп, понял — там, где прошла Тьма…

У всего есть плата. Мне выжгло все волосы — я полностью поседел. Пропускная способность человеческого тела — даже моего — имеет свои пределы.

Тимка дышал. Впервые дыхание пошло как у нормального здорового четырнадцатилетнего парня. Серость с кожи ушла, пальцы вернулись на место.

У меня внутри ещё сидела эта сила — соединённая мощь семь Альф и Сухого, и она не уходила. Скорее искала, куда уйти.

Он находился у кромки круга — успел. Рядом с Раннером стояла Ника, держась его за руку. Глаза у гладиатора были всё такие же пустые, с того дня, как он отдал часть своей души ради нашей победы над Сайраком. Инферно лежал у его ног. Лев с выгоревшими прядями в гриве.

Я стиснул зубы так, что они заскрипели, потому что это была даже не магия.

Это я сам, вживую, отрывал от себя кусок плоти и крови. Серебряная нить рванулась из моей ладони под снег, прошла к лапам льва и ударила ему в грудь. Меня повело. В груди образовалась ледяная пустота — словно я разом постарел на десяток лет. Изо рта густо, толчками пошла тёмная кровь.

Я посмотрел на пустые, мёртвые глаза Раннера. Впереди маячила война с оставшимися Генералами, и мне нужен был цепной пёс, способный рвать глотки, а не сломанная кукла, выполняющая базовые команды. Я стиснул зубы и влил в Инферно остатки доступного серебра.

Лев вздрогнул. Три тусклые пряди в гриве вспыхнули живым огнем. На большее меня не хватило — горлом снова пошла кровь.

Раннер пошатнулся. В его стеклянных глазах что-то дрогнуло, словно треснул лед на реке. Он медленно поднял руку, коснулся своего лица, словно заново учась чувствовать кожу. Ника бросилась к нему, схватила за грудки и отчаянно впилась в губы.

Я отвернулся, сплевывая кровь на снег. Раннер обхватил девчонку жестко, по-мужски.

Главное я увидел — в отряд вернулся полноценный боец, а не его жалкая тень.

Одна ветвь Древа — самая нижняя, та, что висела над Тимкой — потемнела по всей длине. Чернота прошла от ствола до самого кончика. Ветвь обуглилась, треснула у основания и осыпалась тёмным пеплом на снег.

Я снял правую ладонь с корня. Серебряная нить погасла. Альфы расходились.

Лань тонким шагом ушла в лес. Орёл взлетел и пропал в сторону восточной кромки. Медведь развернулся и тяжело пошёл в чащу. Волк просто исчез — на его месте остался пустой снег. Альфа Огня кивнул мне и взлетел.

Режиссёр беззвучно подошёл ко мне и ткнулся твёрдым лбом прямо в мой висок. Зверь замер и шумно, горячо выдохнул мне в ухо. Словно пытался забрать часть боли себе.

Я поднял дрожащую руку и зарылся пальцами в его густую шерсть на загривке. Прижался небритой щекой к морде, прикрыв глаза. На одну короткую секунду, пока никто не видит.

— Спасибо, брат, — выдохнул едва слышно. — Мы справились.

У меня под рубахой, у самого сердца, завозился и тихо, успокаивающе пискнул Красавчик. Мелкий просидел там весь этот ад и теперь напоминал, что стая — жива.

Он выскочил на плечо, перепрыгнул на рысь и приветливо тявкнул. Режиссёр одобрительно рыкнул.

Я медленно опустился на снег. Тимка дышал. Раннер с Никой уже шли ко мне. Лана подбегала через двор с тряпкой в руке. Я ещё успел подумать, что надо встать. И не встал. Остался сидеть на снегу.

* * *

Меня к тому времени уже перетащили к самому Древу. Лана накинула мне на плечи свой тулуп и обтёрла лицо тряпкой. На голове белели свежие седые волосы. Пантера с тревогой провела по ним ладонью лишь раз, но ничего не сказала, лишь обняла.

Тимка лежал у корней Древа, накрытый чужим тулупом. Рядом с ним лежал Живой. Пацан прижался щекой к боку волка и проспал так час.

Ирма уже сидела рядом с парнишкой. На углях маленькой жаровни кипел медный котелок. Шёл живой запах. Ирма мешала отвар деревянной ложкой и не торопилась. Ника сидела рядом с бабкой и молчала. Время от времени поглядывала на Раннера, который стоял у второго сруба и разговаривал с Григором.

— Ну как ты? — я услышал голос Стёпки и повернул голову. Парень с тревогой смотрел на меня, и видеть старого друга стало так радостно, что я попытался встать.

— Эй-эй, сиди давай, — он усмехнулся, подошёл и пожал мне руку. — Рад, что с тобой всё в порядке, дружище.

В этот момент зашевелился Тимка — открыл глаза, посмотрел вверх в крону Древа и долго моргал. Будто не верил, что проснулся живым. Потом повернул голову и увидел Ирму.

— Дядь Макс живой? — голос у Тимки шёл шёпотом.

— А кто это с ним? — он еле повернул к нам голову.

Тимка всё смотрел в мою сторону. Я почувствовал его взгляд на спине и повернулся.

Пацан кивнул и снова прижался щекой к боку Живого. Я посмотрел на Ирму.

Ирма не возразила. Осторожно взяла Тимку за плечо и чуть повернула. Я протянул свою левую руку, ещё хранящую тепло Древа, и положил её туда, где во время ритуала бугрилась та тварь. Под кожей пацана прощупывались тонкие птичьи рёбра. Он был таким тощим и хрупким, что казалось — нажми чуть сильнее, и сломаешь. И вот в этом тщедушном, избитом теле сидела тварь, жрущая чужие жизни.

Меня на секунду накрыло такой глухой яростью к Сухим Генералам, что потемнело в глазах. Я погладил пацана по худой спине — успокаивая больше себя, чем его.

— Ещё бы не чисто, — проворчала бабка. — Поседел весь, как старый хрыч, так что, бесплатно что ль? Теперь мальчонку ещё этого поднимать, как будто ртов в деревне мало.

— П-простите… — заблеял пацан. — Я просто…

— Да ты не обращай внимания, — встрял Раннер и улыбнулся. — Эта бабка только ворчит. Она беззлобная.

— Слушай, ты, гигант-переросток, — Ирма ткнула в него узловатым пальцем, — пока ты не лыбился, ты мне нравился больше.

— Ха-ха-ха-ха, — хрипло, с кашлем, засмеялся малец, а потом уставился на гладиатора. — Стой, а ты… Ты Раннер? Я только сейчас тебя узнал.

— Чемпион по соревнованию «достань Ирму», — всё не унималась старуха.

Они с Тимкой обменялись взглядом. У бабки в глазах сидело что-то родственное — как будто она за этот час уже решила, что Тимка теперь её забота, и никто её в этом не разубедит.

Через какое-то время мальчик попросил подвести его ко мне. Подходил медленно, на ногах держался очень плохо. Живой шёл рядом, подставляя ему бок. Тимка одной рукой держался за шерсть волка, второй — за плечо Ирмы. Опустился рядом со мной — Лана подставила пенёк — и привалился к моему плечу.

— Мне рассказать надо. Пока помню. В голове сейчас всё мутно. Но я помню. Двух других.

Тимка прищурился. Он пытался удержать картинки, которые его собственный Сухой перед смертью выдавил наружу — как выдавливают яд из укуса, чтобы он не остался в теле.

— Их двое. Я их не видел, но чувствовал. Через моего Тенежора. Они между собой связаны — все четверо.

— Четверо? — по спине поползли мурашки. На секунду перед глазами встал захлёбывающийся Фома. — Их было четверо, ты уверен?

— А? — рассеяно вырвалось у Тимки. — А, нет, один мёртвый. Связаны были все четверо.

— Ух Тимка, — Лана усмехнулась и покачала головой. — Говори, что помнишь?

— Ну… Один похож на моего, но не такой. Не помню точно. Другой…

— Угу. — Тимка сглотнул. — Первый, он… он плетёт.

— Паутину. Но не из ниток. Из гнили… не знаю. Он в стенах сидит. Огромный город такой, как в сказке. Камень везде, такие ещё штуки острые, как иглы в небо.

— А? Ага, — Тимка довольно кивнул. — Шпили. И людей там — как муравьёв. И он их всех за ниточки дёргает.

— Железноград? — протянул я. — Дело плохо. Идеальная кормовая база для твари, жрущей людские пороки.

Тимка зажмурился, вцепившись пальцами в шерсть Живого.

— Холодно… То есть нет, там тепло. Но еда у него холодная. Он жрёт тех, кто уже не дышит. Ходит по полям. Воняет железом и тухлым мясом. Много мёртвых. Он по деревням пойдёт скоро…

Значит, у этого второго скоро в распоряжении будет целая армия. Но где он?

Тимка помолчал. Потом голос ушёл ещё на тон ниже:

— Дядь Макс… Мой, который Тенежор, перед смертью успел крикнуть. Тем двоим. Передал.

— Деревню вашу. Они теперь сюда смотрят. Оба. Знают, где вы.

Мать твою… Деревня на карте у двух оставшихся Генералов. Один сидит в столице, в большом городе с башнями. Второй… Жрёт и имеет армию? Кто у нас жрёт трупы? Гуль?

— А я… останусь? — голос у него дрогнул, сорвавшись на тонкий, жалкий сип. — А меня не выгонят? Я ж был… Я же людей убивал.

Я посмотрел на его худую, трясущуюся шею. На слёзы, которые снова блестели в уголках серых глаз. Протянул руку и тяжело, основательно положил ладонь ему на затылок.

— Слушай меня внимательно, Тимка, — сказал я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Того Сухого больше нет. А ты — есть. Ты теперь живешь в моей деревне. А из неё если и выгоняют, то только за проступки, которые делает сам человек, а не какая-то тварь. Понял меня?

Пацан судорожно глотнул воздух. И в эту секунду я почувствовал, как колотящееся сердце у него под рёбрами вдруг сбавило ритм. Тимка подался вперёд и уткнулся лбом мне в плечо, вцепившись пальцами в мою куртку с такой силой, словно боялся упасть.

— А ещё… я их чувствую. По-другому. Этих Сухих… Если они придут — я почую их раньше всех.

— Отлично, Тимка. Это и будет твоя работа. А пока спи спокойно.

Лана увела меня в наш шалаш — мне всё ещё было дурно.

— Надоело топить, а раз можно не топить, то почему бы и нет? — она улыбнулась.

Не суетилась над моей раной — кровь к этому часу уже запеклась, рот я ополоснул колодезной водой. Лана только села напротив меня и взяла мои руки в свои.

Сидели молча минут пять. Карц деловито положил морду Лане на колени и блаженно прикрыл глаза — стояло тепло, за маленьким оконцем шёл.

Лана опустила глаза. И на этот раз я заметил то, чего за ней раньше не водилось — она не сразу нашла слова.

— Срок у меня идёт быстрее. Я это уже неделю чувствую.

— По времени — не так уж и много. А по ощущениям… — Лана слабо улыбнулась, положив ладонь на живот. — Он уже требует места.

Я смотрел на отблески огня на её лице. У Ланы внутри росла новая жизнь, ради которой я сегодня харкал кровью на снег и готов был сделать это ещё тысячу раз.

— Почему-то чувствую, что точно будет мальчик, — она улыбнулась. — И он сильно крупнее, чем должен быть.

Я подался вперёд. Каждое движение отдавалось в мышцах битым стеклом — тело всё ещё не верило, что пережило пропускную способность Семи Альф. Снял рукавицу дрожащими пальцами и положил саднящую ладонь поверх её руки. Почувствовал сквозь ткань плотное, тёплое напряжение её живота, и тупая боль в груди немного отступила.

Она накрыла мою ладонь своей второй рукой. В её глазах даже не было удивления.

— Где один из них, никто пока не знает, а Железноград — это муравейник. Идти туда сейчас, вслепую, без подготовки — значит положить стаю в первый же день. Стоит мне обнажить клыки в столице, и будут проблемы. С Аларихом мы разошлись так себе.

— Хорошо, — сказала Лана и крепче сжала мои пальцы. Больше ничего не сказала.

Через какое-то время за оконцем послышались шаги. Я повернул голову и увидел Ирму, которая вела Тимку через двор. Шла мелкими шагами. Пацан держался за её локоть одной рукой. Чуть позади шла Ника.

Ирма спокойно потрепала пацана по плечу, как родного внука. Я узнал бы этот жест из миллиона — она и мне так часто делала.

Ника наклонилась к Тимке сбоку и сказала что-то на ухо. Пацан кивнул и улыбнулся.

И в эту секунду вернулось то, от чего уже давно отвык.

Внимание! Обнаружены рождения Альфа стихий.

Внимание! Сухой уничтожен, получено опыта…

Внимание! Синхронизация с ядром Спектра восстановлена на 100%.

Получена особенность: «Проводник Первородных»

Сопротивление ментальному контролю — АБСОЛЮТ.

Бестиарий обновлён. Рождение: Альфа Ветра (младший), Альфа Огня (младший).

Я сухо усмехнулся, глядя на новые показатели характеристик, улетевшие в стратосферу.

Система проснулась после стольких месяцев молчания. Строки бежали с такой скоростью, что сливались в сплошной световой поток. Спектр вываливал на меня всё, что накопилось за время его изоляции, пересчитывая мои слепые победы в сухие цифры.

Лана внимательно смотрела на меня. Она тоже почувствовала.

— Максим, не пугай меня. Что такое? — спросила она.

— Зимуем? — пантера озадаченно посмотрела на меня, потом хмыкнула. — Хорошо, вожак, зимуем.

— Но не отдыхаем, — отрезал я. — Деревня под угрозой. У нас есть несколько месяцев, пока перевалы будут завалены снегом. За эту зиму мы должны решить все насущные проблемы и подготовиться к обороне. Если мы сунемся в столицу сейчас — нас сожрут. Никто не даст вести самоуправство. Может, мы и сильны, но воевать с армией Короны, где у Звероловов питомцы пятого ранга, я пока не готов.

Она подвинула Карца — отчего тот недовольно фыркнул — и обняла меня за шею. Только сейчас, вдохнув родной запах, я понял, как чертовски устал. Но расслабляться было рано. Эх… Всегда рано.

Тимка сейчас моется в бане. Ирма и Ника хлопочут на кухне, чтобы накормить мальца. Стёпка и Раннер охраняют деревню. Лина и Дамир на охоте. Альфы разошлись.

Ладно, чёрт со всеми этими генералами. Беременность Ланы протекает странно, и кто я такой, если оставлю всех близких? Более того, все мои близкие здесь — в деревне, а Сухие уже знают, где она находится. Мы не готова к обороне от десятков сильнейших тварей, так что…

Мы провели замечательную ночь, полную разговоров и обсуждению планов.

Что-то надвигается? Хорошо. Вот когда дойдёт — тогда и увидим.

А пока Лана сидела рядом, Тимка остался жив, а деревня жила обрастала стенами.

Дверь бани скрипнула. Во двор вышел Тимка. Распаренный, с мокрыми волосами, завёрнутый в слишком большой для него тулуп. Он сделал пару шагов к нашему шалашу, но вдруг остановился. Повернул голову на юг, в сторону тракта, и замер, как вкопанный.

Пацан зябко повёл плечами, не отрывая остекленевшего взгляда от тёмного горизонта.

— Тот… с паутиной. — Тимка судорожно сглотнул. — Он почувствовал, что Тенежор сдох. Но он не злится, дядь Макс. Он… смеется.

— Он нашел идеальное гнездо, — мальчишка зажмурился, передавая чужие, липкие мысли. — Говорит, что сильного воина в броне не пробить клинком. Но можно забраться в постель к его женщине. Стать её шепотом в ночи. И тогда сильный сам отдаст приказ своей армии убивать тех, на кого укажет тварь. Но… он пока не может. Ему нужно время, чтобы пустить корни.

Зараза. Тварь в Железнограде нацелилась на королеву? Если Генерал Паутины возьмет под контроль разум жены Алариха, вся военная машина Короны окажется в его руках.

Я вспомнил охранную грамоту. Бумага с печатью барона. Если король отдаст приказ уничтожить «зараженную» деревню на Севере, эта грамота не будет стоить даже пепла от костра.

— Дядь Макс… — прошептал Тимка. — Что мы будем делать? Он же натравит на нас всех.

Я посмотрел на сгущающуюся над лесом тьму. Ветер принес первые жесткие крупицы снега. Зима вступала в свои права, отрезая тракты и заваливая перевалы. Природа сама давала нам тактическую паузу. Тварь пока слаба и только плетет свои сети.

— Пусть плетет, — мой голос прозвучал сухо, как треск ломающегося льда. — За эту зиму мы превратим деревню в крепость. А весной, когда сойдет снег… мы придём в Железноград.

Я положил руку на загривок подошедшего Живого.

— И, если понадобится — сожжём этот муравейник дотла.

Воздух пахнет хвоей, вокруг - июльская тайга. Я – егерь, знающий её как свои пять пальцев, иду на кабана. А потом, бац — выстрел и темнота. Очнулся, а мне… семнадцать лет. И зовут теперь Максом.

И вот я в слабом теле этого больного парнишки, которого местные сторонятся. На моих руках - красные татуировки зверолова.

Мне нужно поймать своего первого питомца, выжить и помочь семье. Освоиться в этом сумасшедшем мире. В мире, где люди прячутся за шаткими стенами, борясь за выживание, а леса полны магических тварей.

Я научусь быть Звероловом и использую все свои знания.

С моим опытом и «Звериным Кодексом» это не составит труда. Потому что лес - он везде одинаковый, его просто нужно читать. А это я умею лучше всего.

Title Info
Genres	popadantsy-v-magicheskie-miry heroic-fantasy realrpg
Author	Николай Скиба
Title	Егерь. Звери и люди. Книга 11
Date	2026-05-29 00:03
Language	ru
Document Info
Author	Цокольный этаж
Program used	Elib2Ebook, PureFB2 4.12, FictionBook Editor Release 2.6.7
Date	2026-05-29 00:23
Source URL	https://author.today/work/576977
ID	A87FBF0F-D18E-467F-A7D8-32C9C1A7E401
Version	1.0
Custom Info
donated	true
status	fulltext
convert-images	true