Новинки » 2020 » Май » 26 » Борис Конофальский. Инквизитор 5. Раубриттер
07:20

Борис Конофальский. Инквизитор 5. Раубриттер

Борис Конофальский. Инквизитор 5. Раубриттер

Борис Конофальский

Инквизитор 5. Раубриттер

 

с 22.04.20

Жанр: исторические детективы, историческое фэнтези, мистика

Пятая книга цикла Инквизитор. Его Высокопреосвященство просил рыцаря божьего устроить свару между землёй курфюрста Ребенрее и горными кантонами. А за это даровал ему право грабить всех купцов на реке Марте, что будут плавать около земель рыцаря. Пограбить – это, конечно, неплохо. Но вот разозлить сеньора Ребенрее и злобных горцев – дело очень опасное.

Возрастное ограничение: 18+
Дата выхода на ЛитРес: 22 апреля 2020
Дата написания: 2020
Объем: 370 стр.
Правообладатель: ЛитРес: Самиздат


Книга 1
Электронная книга «Инквизитор» – Борис Конофальский

5

Глава 1

Пошли быстро. Волков подумал и повёл людей не на юго-запад, в Мален, а на юг, в столицу Фринланда, в город Эмельратт. Прежде, чем начать, кавалер хотел знать, куда ему придётся бежать при случае.

Он вёз письмо для капитана фон Финка, с ним он хотел познакомиться поближе. Заодно он хотел посмотреть людишек, что набрали ему Хилли и Вилли в Ланне.

На вид людишки были дрянь, пятьдесят два оборванца – голытьба и сволочь, худые да оборванные, кто-то даже без башмаков. Ну, хоть старых не было, и то хорошо.

Шли почти за хлеб, большего он им и не сулил, так они тешили себя мечтами, что получится им грабить всласть. Об этом они говорили во время маршей, он сам слышал. Эти разговоры он не пресекал, это были хорошие разговоры. Вечная мечта любого солдата – как следует пограбить. Без неё солдат и жить не может.

Содержание, конечно, вещь нужная, но кроме хлеба и жалования у человека, что играет со смертью, должна быть мечта.

Людишек он не жалел, сразу пошёл бодро. Переходы делал большие, привалы делал маленькие. И на привалах валяться не давал. Как только вставали на отдых и перекус, так Роха гнал людей к телегам. Там брали мушкеты, аркебузы, арбалеты и начинали стрелять в деревья, пни и в камни. Ни пороха, ни пуль он велел не жалеть. Уже к вечеру первого дня веселья у бродяг из Ланна поубавилось, начали они понимать, что солдатский хлеб нелёгок. Волков усмехался, видя их кислые морды, когда Роха после нелёгкого дня пути заставил их ставить настоящий военный лагерь у дороги. Ничего, пусть привыкают. Зато кормил он их от души. Порции гороха с толчёным салом и чесноком, фасоли с солониной Роха давал им хорошие. И пиво было, и хлеб, даже по куску сыра выдавал. Но насчёт караулов был немилосерден. Караулы ночью несли, как положено, а Хилли и Вилли дежурили и проверяли людей, чтобы те не спали. А после первой же ночи, как по рассвету и росе принялись людей поднимать, так двоих и не досчитались. Ушли. Роха задал трёпку Хилли и Вилли, как, мол, у них караулы стояли, как стражу несли, если людишки из лагеря сбежали? Хилли и Вилли сами этого не понимали. Стояли, насупившись, даже не оправдывались. Волков в эту учёбу не лез.

Ротмистром был у них Роха, пусть он выговаривает. Беглых ловить не стали. Чёрт с ними, но после утренней стрельбы кавалер велел построить людей, и сказал им:

– Этих двоих ловить не буду, но вам скажу. Коли тяжко вам вчера было, так сейчас уходите. Дальше будет ещё тяжелее. Тем, кто слаб да ленив, тот пусть ищет себе другой судьбы. Солдатский хлеб слабым и ленивым не придётся по нарву.

Послушали его люди и пошли есть горох с салом. Никто не ушёл, но Волков знал, что убегут ещё людишки. Не может так быть, что бы из пятидесяти двух новобранцев пятьдесят осталось. Никогда так не бывало на его памяти. Ну, если не считать гвардию. Оттуда никто не бежал вовсе.

Ему подали завтрака на перевёрнутой бочке рядом с обозными телегами. Зажарили тощую, старую курицу, что купили у местного мужика. Максимилиан принёс из телеги вино и серебряный стакан. Брат Семион был тут же со своим стаканом, сел скромненько рядом на мешок, ел хлеб солдатский, запивал вином. Волков нехотя ел эту жесткую птицу, думал. А надумав, позвал Роху. Когда Роха, по прозвищу Скарафаджо, пришёл, то сразу сел на землю рядом с кавалером, стоять на своей деревяшке он не любил.

– Думаю, Хилли и Вилли чином сержантов жаловать.

– Их? – Не поверил Роха. – Да помилуй Бог, какие из них сержанты? Сопляки. Куда им в сержанты?

– У них по две компании уже за плечами.

– Вот именно, что по две, а нужно, что бы по десять было.

– И где ты возьмёшь таких, у которых по десять компаний было? Такие только у императора или короля жалование получают. Я королевского жалования платить не смогу.

– Они не знают строя, не знают шага, не знают команд и барабанов. Какие из них сержанты?

– На кой чёрт им шаги и барабаны, они стрелки, они не будут ходить в строю. Им главное стрелять и бегать.

Роха не нашёлся, что сказать. Задумался.

Тут в их беседу влез и монах:

– «Так дайте молодым повод дерзать, и удивитесь вы дерзновениям их».

– Кто это сказал? – Спросил Волков.

– Не помню, из пращуров кто-то. – Ответил монах.

– Слышал? – Спросил кавалер у Рохи. – Доверься молодым, может, и будет толк.

– А может, ты и прав, – вдруг согласился Роха. – Дадим чин, а жалование оставим солдатское. Но пообещаем сержантскую порцию в добыче, так они носом землю рыть будут.

– Уж расстараются, – заверил брат Семион. – Самые яростные в вере это те молодые братья, что первый раз на приход поставлены. Уж более старательных в богослужении отцов и не бывает.

– Правильно, ты прав, поп, – сказал Волков. – Максимилиан!

Юноша тут же пришёл.

– Там, в подарках архиепископа, есть ткань, такая же, из которой пошит мой фальтрок. Отрежь от материала две банды, ленты в ладонь шириной.

– Да, кавалер.

Волков ещё не доел свою старую курицу, когда Максимилиан вернулся с лентами.

– Такие банды нужны?

Волков взял ленты, осмотрел их, кивнул и сказал Рохе:

– Строй людей.

Вскоре все люди были построены в четыре ряда. Хилли и Вилли стояли в первом ряду. Они единственные среди этого сброда походили на солдат. И доспех у них был, захваченный ещё в арсенале Фёренбурга, и оружие было.

Все замерли и ждали. Волков всё дело возложил на Роху, тому помогал важный Сыч. Волков сидел на бочке, вытянув больную ногу, за ним стоял Максимилиан с новым и роскошным штандартом кавалера, с тем, который подарил ему архиепископ.

– Хельмут и Вильгельм из Ланна, выходите ко мне, – командовал Роха.

Юноши переглянулись удивлённо и, придерживая тесаки на поясе, почти бегом двинулись к Рохе. Остановились около него, всё ещё не понимая, что тут происходит.

– Шапки долой! – Командовал Роха.

Молодые люди сняли шлемы, стянули подшлемники.

– Рыцарь божий и хранитель веры Иероним Фолькоф по прозвищу Инквизитор…

– И господин Эшбахта, – добавил Сыч.

– Да, и господин Эшбахта, – продолжил Роха, – жалует вам обоим сержантский чин.

Оба юноши открыли рты от удивления.

– Вильгельм из Ланна, подойди ко мне. – Продолжал Роха.

Вилли тут же подошёл к Скарафаджо, тот повязал ему на левую руку выше локтя банду.

– Хельмут из Ланна, подойди ко мне! – Командовал Роха дальше.

Хилли вышел, сразу протягивая Рохе руку. Роха повязал ленту и ему.

– От имени кавалера Фолькофа, господина Эшбахта, я вам присваиваю чин сержанта обоим. И будете вы сержантами среди стрелков в роте моей. – Громко сказал Скрафаджо. – Я вот, что вам скажу, – продолжил он уже тише, – не вздумайте опозорить меня и мою роту перед кавалером. Иначе вы и до первого дела у меня не доживёте, я сам вас прикончу. Идите, благодарите кавалера.

Хилли и Вилли пошли кланяться Волкову. Тот им кивнул и без особой теплоты сказал:

– Вы не радуйтесь сильно, возможно, что звания ваши преждевременны. Жалование у вас пока будет солдатское, а вот из добычи вы смеете просить порцию сержантскую. Кто-нибудь из вас грамотен?

Молодые люди переглянулись, и, глядя на их дурные физиономии, он понял, что грамоте они не учены.

– Писать, читать и считать что бы выучились. – Без всякой мягкости сказал Волков.

– Писать? – Скорчил жалобную физиономию Вилли и опять глянул на своего друга.

– Нет в учении печали, – сказал брат Семион. – Я вас выучу, добрые отроки. Не хуже других будете.

Новоиспечённые сержанты глянули на святого отца, как голодные собаки смотрят на доброго человека, что отламывает им хлеб.

– Не спускаете с этого сброда глаз. – Волков указал на людей, что всё ещё стояли в строю. – Мне нужно, что бы они научились стрелять быстро и метко. Нужно, что бы они научились быстро перезаряжать оружие, быстро выходить на позицию и быстро уходить с неё. Нужно, что бы они стали солдатами.

– Господин, мы всё… – начал Вилли.

Но кавалер жестом прервал его. Встал и пошёл, хромая, к людям:

– Ещё раз говорю тем, кто слаб и думает уйти. Уходите сейчас.

Люди стали приглядываться, некоторые наклонялись, чтобы видеть весь ряд, может, кто из ряда выйдет, но никто не вышел.

Нет, эти мерзавцы хотели делить добычу. Они ещё не понимали, куда попали.

– Хорошо, – сказал кавалер, когда так никто из строя и не вышел.

Он ещё раз отсмотрел этих людей и ни на секунду не усомнился, что кто-то из них ещё сбежит.

 

Они шли на юг, ещё утром вошли в землю Фриннланд. Ничем эта земля не отличалась от земли Ланн, только дороги здесь были хуже. Городов тут больших не было, вокруг поля да пастбища, даже столица Фринланада, Эвельрат, и та была, кажется, невелика, не чета ни Малену, ни Вильбургу, ни Ланну.

Шли хорошим солдатским шагом. Волков не хотел давать поблажки, но вскоре Роха подъехал к нему и сказал, что людишки приустали.

– Привал? – Удивился кавалер. – Мы только пошли.

– Они к такому шагу непривычны, горожане, лентяи. Были бы мужики, то шли бы и дальше, а эти уже едва плетутся. – Пояснял Скарафаджо.

– Ни доспеха не несут, ни оружия, ни провианта и уже на второй день марша едва плетутся?

Игнасио развёл руками, но он оказался прав. Почти тут же к квазару подошёл Вилли и сказал:

– Господин, у нас один не может идти.

Волков повернул коня и увидал одного из людей полулежащего на обочине дороги. Кавалер подъехал к нему:

– Ну, что с тобой?

– Господин… – вздыхал бледный, как полотно, человек. – Не могу больше идти.

Он после каждого слова вздыхал и держался за бок.

– Сыч, – крикнул Волков, – дай ему кусок хлеба, и пусть идёт куда хочет.

Но и это было ещё не всё, до полудня двое просили разрешения уйти, у обоих были сбиты ноги в кровь, в мясо. Башмаки были у них совсем никудышные. Сыч им тоже выдал хлеба. Когда по полудню стали на привал, людишек оставалось всего сорок семь.

Но даже на привале им не дали валяться. Новые сержанты часть людей отправили на сбор дров и готовку еды, а остальные пошли учиться стрелять.

На третий день, когда до Эвельрата оставалось пару часов пути, ещё один отказался идти. Сказал, что больше не может. Кусок хлеба и катись к чёрту. Остальные ныли, что угробили свою обувь, но шли. Уставали, но на каждом привале и на ночёвке успевали пострелять. Бодро расстреливая и пули, и порох. Стреляли они все ещё не очень хорошо, но Волков замечал, что в руках у них уже появилась сноровка. Люди учились быстро заряжать мушкеты и аркебузы.

Глава 2

Конечно, стража и близко не подпустила его банду к воротам города. Даже приходил офицер стражи узнать, кто и зачем шастает под стенами города. Но, поговорив с кавалером и узнав, что у него есть письмо к капитану фон Финку от самого архиепископа, он успокоился и был не против того, что бы они разбили лагерь у западных ворот.

Волоков оставил Роху в лагере за старшего и, взяв Сыча, Максимилиана и брата Семиона, поехал в город. И с капитаном поговорить, и купить всякого нужного, да и поесть нормальной еды, не солдатского гороха и старых куриц, а еды тонкой, к которой он уже, призваться, стал привыкать.

 

Капитан – мужчина был суровый, многоопытный и грузный, с седыми висками и усами, учтивостью он посетителей не баловал, даже если у них были письма от его сеньора. Он указал кавалеру на стул и что-то буркнул ему в виде приветствия. Фон Финк прочитал письмо раз, поглядел на Волкова, прочитал второй раз, опять поглядел на Волкова и прочитал письмо третий раз , только после этого спросил:

– Так вы думаете грабить купчишек из нашей земли, который будут по реке Марте вокруг ваших владений плавать?

– А как написано в письме? – Сухо спросил кавалер.

Фон Финк не ответил, он, кажется, ещё раз собирался читать письмо. А Волкову это уже надоело, он устал с дроги и хотел есть:

– Вы, если что-то желаете уточнить, так пишите архиепископу. Всё это дело не моя придумка, я лишь волю Матери Церкви исполняю.

Капитан смерил его тяжёлым взглядом, видно было, что вся эта затея ему не по душе. Но он был солдатом, поэтому просто сказал:

– У меня двести человек, сказано, что бы я по мере сил поддержал вас и, коли надобность будет, послал к вам людей с железом под знамя ваше.

– Так могу я рассчитывать на ваших людей?

– Можете, но люди мои хороши, я их берегу.

– Я тоже берегу своих людей, без нужды ваших людей не попрошу.

– Ещё в письме сказано, что если вы искать убежища будете, то не выдавать вас никому, кто-бы не просил, даже под угрозой войны. – Он, конечно, хотел знать, что всё это значит, но спрашивать не решался и продолжал: – Можете на прибежище рассчитывать.

Волков кивнул.

– Ещё в письме сказано, что вы будете обижать купцов, так защиты нашим купцам от вас не давать.

Волков опять кивнул.

– Как же так? Отчего так? – Не понимал капитан.

Этим непониманием и этими вопросами он уже начинал раздражать кавалера.

– В письме сказано, я вам говорить не должен. Коли знать хотите, так пишите архиепископу.

Видно, другого ответа капитан и не ожидал, сказал только:

– Об одном попрошу, купчишек наших обирайте без крови и лютости, последнего не берите. Купчишки наши с городскими нобилями в родствах состоят, с земельными сеньорами в близкой дружбе, как бы они не собрались вам отпор дать и без меня.

– Хорошо, – сказал Волков. – Всё будет по-божески.

Больше говорить было не о чем, на том и расстались. И ушёл от капитана Волков, не очень на того надеясь, уж больно не нравилась капитану вся эта затея архиепископа. Капитан этого и не срывал.

 

Они нашли первый попавшийся кабак, который можно было считать более или менее приличным, расположились там и заказали еду.

Потом он помылся, Сыч ему помог, и лёг спать.

Тут, в Эвельрате, он решил купить то, что было ему нужно. Он походил с утра по лавкам и понял, что цены здесь не выше, чем в Малене, поэтому он и начал покупать. Хоть и жалко было ему денег, но эти покупки были необходимы. Начал с башмаков и сапог. Его люди были действительно плохо обуты, да и одеты плохо. А для того, чтобы хорошо ходить, нужна обувь. Все старые башмаки, все латаные сапоги, все, что можно было купить по бросовой цене, он стал покупать. Сапожники и старьёвщики, прознав про то, тащили ему всё старьё, всё заплатанное и всё дурно сделанное. Затем и одежду ему понесли. Сыч и монах помогали ему, брали только крепкую. Панталоны, штаны, куртки, рубахи, чулки и носки – всё, всё, всё. Всё, что зависелось, всё, что криво сшито, лишь бы было крепкое и дешёвое. Пришлось послать Максимилиана за телегой, так много всякого хлама нанесли ему горожане. А затем он прошёлся и по мастерским. Брал у мастеров стёганки и куртки из плотного войлока – лучшую одежда для стрелка. Купил и шлемов двенадцать штук. Кое-где кривые, а какие и ржавые. Ничего, выпрямят и почистят. Как в деле окажутся, так и кривому шлему рады будут. Брал и железо, всякую рухлядь, тесаки без ножен да кривые ножи, те, что побольше. Набрал всего целый воз с верхом.

А заплатил всего двенадцать монет серебра. И посчитал, что это была хорошая торговля.

Так за делом торговым весь день у него и пролетел, не заметил, как проголодался.

 

Следующим утром он с приодетым людом на заре пошёл на запад, к городу Лейдениц, что стоял на реке Марте.

 

Городом Лейдениц не был, хотя и церкви в нём были, и ратуша, но не было стен. Да и мал он был. Стоял он на реке Марте и имел пристани, на которых ютилось несколько барж да дюжина лодок.

Река тут была совсем невелика – тридцать шагов, мальчишка камнем перекинет. А за рекой был его Эшбахт. Да, он уже привык, что это его Эшбахт, ехал он туда, как домой. Скорее всего, через несколько месяцев ему придётся оттуда бежать, возвращаться сюда, в этот убогий Лейдениц, но он об этом не думал. Пока что Эшбахт был его домом, и он ехал домой.

Прежде, чем начать грузить на баржу телеги, он пошёл купить ещё пороха. Людишки расстреливали порох с неимоверной быстротой.

Пули тоже. По глупости он не купил всего этого в Эвельрате, вот и пришлось покупать тут втридорога. А пуль для мушкетов тут и вовсе не нашлось. Купил свинца два пуда и опять переплатил.

Переправились на свой берег. Там он расплатился с хозяином баржи и с лодочниками. Деньги просто как вода сквозь пальцы. До Эшбахта было всего ничего, но это если есть дорога, а дороги тут не было никакой, поэтому дома они были уже после полудни.

 

А Эшбахт изменился, ему это сейчас в глаза бросилось. Мальчишка коз гнал на выпас, коровы мычали во дворах, женщины гнулись в огородах, солдат из людей Рене вёз целый воз рубленого куста, девки бежали по делам. Суета, жизнь кругом.

Не было и намёка на то уныние, что тут царило, когда Волков только сюда приехал. Роха, Хилли, Вилли и людишки, что шли с ними, смотрели на всё это с интересом. Они все жители города, для многих деревня была в диковинку.

Брунхильда стояла на пороге дома, роскошная красавица. Платье новое, синее, яркое. Кружева белые, всё ей к лицу. На голове высокая шляпа с фатой по моде последней. Она знала, что ли, что он едет, или всё время так по дому ходила? Улыбалась ему, вся румяная, видно, ждала. Захотелось спрыгнуть с лошади побежать к ней, обнимать и целовать. Но нельзя. Люди кругом. Да и не мог он побежать, мог только жалко прихромать к ней. Кавалер ждал, пока Максимилиан подойдёт и придержит стремя, поможет слезть с коня. А на заборе были прибиты две шкуры волчьи. Одна из них огромная, гайская.

– Бертье добыл? – Спросил он у брата Ипполита, который тоже вышел его встречать и кланяться ему.

– Да, господин Бертье большое проворство в ловле зверей имеет.

Каждый день с добычей приходит: либо с волком, либо с кабаном.

Он подошёл к Брунхильде, обнял и поцеловал два раза в щёки. По-братски.

А то все смотрят вокруг.

 

– Господи, да как вы долго, я жду-жду, а вас всё нет, граф уже письмо прислал, напоминает, что турнир начнётся через три дня, а вас нет. А я и не знаю, куда писать вам. – Щебетала красавица.

Она за руку привела его к столу, усадила и сама стала ему тарелки ставить. Сама украдкой его по волосам погладит или подойдёт, сядет рядом, руку ему поцелует, тут же вскочит и за другой тарелкой пойдёт. И болтает, и болтает.

– А я танцы разучила, господин Пануччи все танцы знает, ах, какие это удивительные танцы. Я так хочу потанцевать. Вот, к примеру, павана, ах, какой благородный танец, кавалер даму даже за руку не возьмёт за весь танец, только к рукаву платья может прикасаться, а дама так за весь танец даже не поглядит на кавалера. Только под конец танца они могут чуть-чуть пальцами прикоснуться. Не то, что в деревнях, где парни так и норовят девицу за зад схватит, а некоторые охальник так и за передок щипают, и такое бывает. Их с танцев старики взашей гонят.

Волков молчит, смотрит на неё, хоть и голоден, хоть и устал с дороги, а он деревенских парней прекрасно понимает. Он бы сейчас и сам эту роскошную девиц за её твёрдый зад схватил бы двумя руками, да так, что ягодицы разошлись бы, так, что от пальцев бы синяки остались, за передок ущипнул бы с удовольствием. Он едва сдерживался.

– А вот в сюите бранлей… там полная фривольность, так кавалер может держать даму за руку и даже пожимать её. – Продолжала Брунхильда, ставя перед ним поднос с нарезанным хлебом и благоухая при этом, разнося вокруг себя с каждым движением удивительный и терпкий запах молодой и сильной женщины.

Он бы, наверное, не выдержал бы, да тут как раз Роха пришёл, стал у двери, ожидая приглашения.

– Зови сюда Хилли и Вилли, – сказал ему Волков, не отрывая взгляда от рук и грудей Брунхильды, которая так и порхала вокруг него.

Юноши пришли, кланялись Брунхильде, принимая её за госпожу, робко садились за стол. Брунхильда ставила на стол приборы для них. Они никогда не сидели за столом, на котором стояли стаканы цветного стекла, красивая посуда, а перед хозяином стола так и вовсе стоял кубок из серебра. Девка разлила мужчинам вино. Что-то шкворчало на огне, очень хорошо пахло дорогой едой.

– Сегодня ставьте лагерь, а завтра займитесь делом. – Сказал Волков, пробуя вино из кубка.

– Заняться стрельбой? – Робко поинтересовался Вильгельм.

– Дурень, – сказал Роха. – Стрельба – это само собой.

– Завтра выделите кашеваров, а после завтрака сразу отправляйте людей копать глину и рубить орешник. – Произнёс кавалер.

– Будем строит бараки? – Догадался Игнасио Роха.

– Да, потом закажем дерева и построим людям жильё. С печками, тюфяками и нарами, зима уже не за горами.

Начали обсуждать это, а тут и Брюнхвальд пожаловал, Волков и его пригласил за стол. Рад ему был. И стали военные люди говорить о делах. Потом пришёл отец Семион, тоже сел за стол. И Рене пришёл, и Ёган, и брат Ипполит. И его, и Сыча – всех Волков звал за стол, всем находилось место и кусок хлеба с вином. Уже вечером, когда совсем стемнело, когда люди за столом были сыты, разгорячены вином и пивом, пришёл и последний из его людей – приехал с охоты Бертье. Он вонял лошадьми и кровью и хвастался, что убил за день двух волчиц. Ему наливали полные стаканы и поздравляли. Потом пришла и жена Брюнхвальда, всё ещё не дурна собой, хоть и заметно располнела.

И тут кавалер вдруг заметил, что все эти люди выглядят счастливыми. И Брюнхвальд, который уже закончил строить сыроварню для жены, и теперь сидел, держал её руку в своей руке, и Рене, всё улучшавший свой дом и говоривший о стёклах и рамах, и Бертье, пропадавший целыми днями на охоте. Да и все остальные. Даже приехавший с Волковым отец Семион, и тот уже готовился завтра ехать в Мален для утверждения на приход. Все они жили своей жизнью и были этой жизнью, кажется, довольны. Никто не спросил у него, зачем он привёл столько людей с собой. Никто не хотел знать, что он замышляет. Нет. Все они ели и пили, болтали и смеялись. А он собрал их для того, чтобы сказать им, что скоро будет у них дело. И не какие-то сыроварни, стёкла в окна и охоты с собаками, а настоящее дело, которым они занимались всю свою сознательную жизнь, и просит об этом деле сам архиепископ Ланна. Нет, ничего такого говорить ему теперь не хотелось.

В кавалера и в самого стала проникать эта теплота благодушия и мира, что исходила от всех этих людей. Особенно, когда он видел свою красавицу рядом с собой. Она стояла или сидела рядом, и обида за бросовый лен, что ему жаловал герцог, была уже не так остра. Она смеялась, прикрывая рот, чтобы не показывать отсутствие зуба, и желание пограбить, награбить денег утихало. И дорогущий замок, что прибавлял любому человеку небывало высокий статус, вроде как, не так уже и нужен, когда эта женщина невзначай касается его. Живут же другие без замков. Всё его боевое настроение таяло. Он, конечно, ещё спросил у Брюнхвальда:

– Карл, а как ваши люди, коли надобность будет, возьмутся за железо?

– За вас или для вас – непременно. – Коротко ответил Брюнхвальд и снова продолжил свой глупый рассказ о том, как его жена прекрасно делает сыр.

– Рене, а как ваши люди? – Спросил Волков.

– Очень плохо, – отвечал, чуть подумав, ротмистр, – рожь у них не взялась. Живут на молоке да кабанах, что бьёт им Бертье. Вас благодарят за горох и просо, просят ещё им купить. В общем, живут в безденежье.

– Обязательно куплю, – обещал Волков. – И проса, и бобов, и гороха, и муки. Так они готовы в случае надобности взяться за дело?

– Так, а что же им ещё делать, не всем нравится глину копать да кирпичи с черепицей жечь.

– Не далее, как два дня тому назад, люди спрашивали меня, нет ли где поблизости какой войны. – Вставил Бертье. – Думаю, что они бы не отказались от пары монет.

– Но разбегаться не думают, – добавил Рене.

– Нет, разбегаться не думают, – согласился его товарищ. – Просто деньги им нужны, а так им тут очень нравится.

Волков замолчал и больше не разговаривал за вечер, пил вино, но был трезв, слушал шутки и почти не смеялся. Он вдруг подумал, что просьба епископа не так уж и важна. Может быть, не так уж и важна! Может, ему лучше остаться тут, в этой убогой земле, в этом бедном доме, с этой красивой женщиной, которая когда-то была блудной девкой. Наплевать на архиепископа, на грабежи и деньги, на желание иметь замок. Авось, мужики и Ёган его прокормят.

Он вдруг растерялся. Может, ему и вправду остаться тут жить, жить тихонько. Ведь, что не говори, жить тут можно, и люди все эти, что сидят за его столом, не так и плохи. Роха выглядел приличным человеком, говорил с женщинами вежливо и даже галантно, хотя пил за двоих.

Что ему было делать? Отправить Хилли и Вилли в Ланн вместе со всеми набранными людьми? На эти вопросы кавалер ответов не имел.

 

Он вышел всех проводить до ворот, все разошлись, в темноте с фонарём стоял только Сыч и Роха.

– Вижу, что ты им ничего ещё не говорил. – Произнёс Игнасио.

– О чём? – Спросил у него Волков.

– О деле, что ты задумал.

Роха, хоть и выпил много, а говорил как трезвый.

– О деле? О каком ещё деле? – Кавалер начинал немного раздражаться. Ему не нравилось, что Роха спрашивает о том, о чём он сам ещё не принял решения.

– Для которого ты нас сюда привёл, – говорил Скарафаджо, – я ж слышал, как ты спрашивал ротмистров о готовности их людей. Не просто так ты спрашивал.

– Я просто спросил. – Сказал Волков.

– Ты никого и ничего не делал просто. – Усмехнулся Роха. – Дури вон этих простаков ротмистров, а я-то тебя десять лет уже знаю. Ещё с южных компаний.

Всё это он говорил ещё и при Сыче, который слышал весь их разговор.

– Прикусил бы ты язык, Скарафаджо, – зло сказал кавалер. – Болтаешь, как баба.

– Я нем, как могила. Только хотел бы знать, что мне делать?

– Я тебе всё сказал, завтра займись постройкой бараков.

– Как прикажешь, Яро, как прикажешь.

– Господин мой, – в свете дверного проёма стояла Брунхильда, – господин мой, идите уже домой.

– Чего тебе неймётся, Яро? Чего ты всё ищешь, ведь у тебя всё есть для счастья. И холопы, и баба, и деньги. А ты опять что-то затеваешь. Я бы на твоём месте…

– На моём месте?.. Займись бараками, дурак, – зло сказал Волков, повернулся и пошёл на свет открытой двери.

Глава 3

Он поздно лег, да ещё и долго любил Брунхильду, всё никак не мог насладиться ею. А она сама ещё вставала из кровати и голой ходила за водой, да всё при свечах, как тут остановиться? В общем, встал он, когда пришёл Ёган, сел у очага и стал говорить с Брунхильдой, которая встала ещё с петухами. Встал, когда услышал, как Ёган жалуется:

– Корову задрали волки. За неё деньги плачены, мужик плачет, без молока детей волк оставил.

– Дай поспать господину, – шипит на него красавица. – Чего уж теперь плакать, чего господина будить, корову-то волк не вернёт.

– У кого волк задрал корову? – Встал с постели Волков.

– Ну, разбудил, дурень, – злилась Брунхильда.

– Господин, у мужика вашего, Михеля, – сразу стал объяснять ситуацию Ёган, – вчера заблудилась корова, убежала от пастуха, сегодня мужики пошли искать – нашили в овраге погрызенную.

– За Бертье посылал? – Морщился Волков, он пришёл и сел за стол босой, только в нижней одежде.

– Нет, сначала вам решил доложить.

– Вот и дурень, шёл бы к Бертье, чего господина всякой ерундой беспокоить. – Бурчит Брунхильда, ставя на стол перед кавалером таз с тёплой водой.

– Скажи Максимилиану, что бы к Бертье ехал, – говорит Волков, – пусть тот сюда приедет, нужно это дело с волками закончить.

Ёган ушёл, а Брунхильда подошла к кавалеру сзади, обняла своими сильными руками, зашептала в ухо:

– Чуть не убили вы меня вчера, едва жива осталась. Так меня трясли, что у меня дух перехватывало. Думала, задохнусь.

Она поцеловала его в щёку, а он поцеловал ей руку.

 

Пока мылся и завтракал, приехал Бертье, позвал двух своих людей из солдат, что были всегда с ним на охотах, стали готовить собак. Лай стоял на весь двор, собаки взволновались, чуяли дело. Как кавалер закончил, так и поехали.

– Господи, хоть отдохнули бы, – говорила Брунхильда, стоя на пороге.

Но он её только улыбался в ответ, даже не прикоснулся. На людях не нужно этого.

Волков, Бертье, Максимилиан и Ёган верхом, псари пешие, Бертье и Максимилиан с арбалетами.

Ехали недолго, за Эшбахтом, на запад и вверх, потянулся длинный овраг, так вдоль него и поехали. И получаса не прошло, как Ёган указал рукой на густые заросли барбариса под холмом:

– Кажись, там.

Так и было, там два мужика рубили топором то, что волки не догрызли, складывали мясо в мешки. Бертье с псарями сразу взялись за дело, псари с собаками полезли в кусты да в овраги, Бертье заехал на ближайший холм осмотреться.

Мужики, завидев господина, бросили своё дело, кланялись.

– Чья? – Коротко спросил кавалер.

– Моя, господин, – сказал тот, что был постарше.

– Я тебе корову дал, чтобы ты молоком детей своих подкормил, а ты прозевал её. Угробил.

– Господин, – мужик перепугался, даже протянул руку к Ёгану, – никак не я, вот и управляющий соврать не даст, я вчерась весь день канаву на болте капал. Барщину тянул.

– Да не он это, – сказал Ёган, – это пастух-олух корову потерял.

– Ты мне… – Волков обратился к мужику, пальцем на него указывая, – вырезку мне домой принеси, если волки её не сгрызли.

– Не сгрызли, господин, вымя да требуху поели, мясо не трогали, – говорил мужик, кивая, – принесу вам, принесу.

– Ёган.

– Да, господин.

– Коли мужик не виновен, дай ему денег, пусть новую корову себе купит.

– Ох, спасибо, господин, ох, спасибо, – оба мужика стали кланяться.

– В долг ему дай, – произнёс кавалер с ухмылкой, – то, что им на дармовщину даётся, они не берегут.

– Господин, так разве то мы? – Сразу скисли мужики.

Он не слушал их, он говорил Ёгану:

– Сычу скажи, пусть пастуху плетей даст.

– Я и сам ему всыплю с удовольствием. – Обещал Ёган. – Не спущу дураку ущерба.

– Только не злобствуй, десяти плетей хватит.

– Ну, не злобствовать, так не злобствовать, хотя я бы больше ему дал. Уж больно не расторопны они тут, больно ленивы, спустя рукава всё делают, без боязни.

– Не злобствуй, говорю, чтобы не свалился он потом в горячке.

– Как пожелаете.

– Кавалер, – кирнул один из псарей, тот, что залез в самую гущу кустов, – собачки, кажись, след берут.

– Так берут или тебе кажется? – В ответ кричал ему Бертье.

– Берут, берут. – Отвечал псарь.

– Ну, пускай.

– Пускаю.

 

Собаки пошли резво, с задорным лаем, так, что псари едва за ними поспевали, да и Волков, Бертье и Максимилиан тоже, хотя были верхом. Собаки кидались и в овраги, и в кусты, а люди должны были обходить и объезжать препятствия.

От такой езды, то в овраг, то из него, когда всё время нужно вставать в стременах, у кавалера вскоре заныла нога. Но что делать, просить собак бежать помедленнее? Или просить псарей придерживать. Нет, позориться перед более молодым Бертье и совсем юным Максимилианом он не желал, злился и на псарей, и на дурных собак, но терпел и ехал.

А собаки след держали крепко, кое-где они петляли, конечно, но не оттого, что теряли след, а от того, что волки бродили кругами.

И вели их собаки на запад, шли южнее большого поля, которое кавалер отдал под пашни солдатам Бертье и Рене, отчего теперь это поле все называли солдатским. Они проехали все белые мазанки, в которых селились солдаты, и ехали всё дальше на запад.

Тут пошли совсем крутые холмы и овраги им под стать, в такой заедешь – так не выедешь потом. Еще тяжелее стало Волкову. Уже второй час такой езды пошёл, он был чернее тучи.

Он был уже готов остановиться, до границ его владений оставалось всего ничего, как вдруг собаки престали лаять. Волков остановил коня и дух перевёл, обрадовался, что, наконец, нагнали волков, а Бертье и говорит расстроенно:

– Неужто потеряли.

– След? – Спрашивает кавалер.

– След, след, – говорит Бертье и кричит: – Клаус, Фольф, что там?

– Потеряли, – вместе отвечают ему псари.

Собаки кидаются все из стороны в сторону, нюхают, нюхают, убежали в кусты, вернулись тут же, одна из собак так просто взяла и легла. Мол, всё, надоело. Нет следа. И остальные стали присаживаться. Сидят, языки высунули, дышат. Сразу тихо стало без их лая. А Волков молчал и думал, кого бы ему убить. Почти два часа пытки закончились вот так вот! Чёртовы собаки, лучше бы вообще не брали следа.

А Максимилиан тем временем заехал на самый близкий холм и, оглядевшись с него, крикнул:

– Кавалер, тут тропинка на север ведёт.

Волкову страшно не хотелось ему отвечать, ему хотелось раздавить чьё-нибудь горло, но не отвечать было бы невежливо:

– Эта тропинка ведёт к дому монаха, здешнего отшельника, святого человека.

– Кавалер, а можно мне к нему съездить? – Кричал Максимилиан с горы. – Всё равно пока никуда не едем.

– Верно, – вдруг поддержал юношу Гаэтан Бертье. – Если он тут живёт, может, знает, где у этих зверей тут лежбища. Давайте съездим, кавалер.

Волков ему не ответил, развернул коня на север, дал шпоры и поехал к дому монаха. Бертье тоже повернул коня. Псари и собаки пошли за ними.

 

Это был никак не дом, так, лачуга из орешника, обмазанного глиной. Окон нет, только глиняная труба дымохода.

– Тёплая ещё, – сказал один из псарей, потрогав трубу, что выходила из стены.

– На солнце нагрелась, – ответил ему другой.

Максимилиан спрыгнул с лошади подошёл к двери.

– Замок. Нет его дома.

Волков и так это понял, он сразу приметил крепкий, но ржавый замок на дверях. Нужно было уезжать, нога продолжала болеть. Собаки, почуяв отдых, развалились на земле. А Максимилиан пошёл вокруг дома. Волков ждал и уже думал, что выскажет юноше что-нибудь с раздражением, но тот вышел с другой стороны дома и сказал:

– А за домом ещё одна тропа, в кусты ведёт.

Бертье сразу поехал за дом монаха, псари пошли за ним, а Волкову страшно не хотелось туда ехать, он хотел слезть с лошади и посидеть хоть на камне, только чтобы выпрямить ногу.

Но не пришлось, уже вскоре прибежал один из псарей и сказал ему:

– Господин, ротмистр просит вас туда.

– Что там ещё? – Хмуро смотрел на него кавалер.

– Там кладбище, господин.

 

В двадцати шагах от лачуги монаха, за густыми и колючими кустами шиповника и вправду было кладбище. Маленькое, с самодельной и низкой оградой из камней. С деревянными крестами и простыми камнями на могилах.

– Двенадцать душ тут упокоено, – сказал Бертье.

Волков, наконец, слез с коня. Его чуть не перекосило от боли, пришлось даже замереть и постоять, пока боль не утихла. Потом он всё-таки пошел, тяжело припадая на левую ногу, зашёл на кладбище. Кресты из палок, могильные камни – просто камни с нацарапанными на них крестами. В углу у ограды старая деревянная лопата. На могилах никаких надписей, все могилы, коме одной, старые. Лишь на одной, той, что ближе всех к выходу, холмик не сравнялся с землёй. Волков подошёл к лопате, взял её, сел на ограду из камней, вытянул ногу и стал рассматривать лопату.

– Интересно, кого он тут хоронил? – Спросил Бертье.

– Бедолаг каких-то, – ответил ему один из псарей.

Ничего в лопате необычного не было, простая деревянная мужицкая лопата, старая только.

– Бродяг, что волки задрали. – Отвечал ему второй псарь.

Волков поднял лопату, указал её на самую свежую могилу и сказал:

– Мелковата могила для бродяги.

– Иди ты! – Восхитился один из псарей и тут же осёкся. Уж больно грубо отреагировал на слова кавалера. – То есть, и вправду могила-то махонькая.

– Да, – сказал Бертье, – так и есть, ребёнка там похоронил.

Максимилиан ничего не сказал, он пошарил по ближайшим кустам, но ничего не нашёл там, боль в ноге у кавалера улеглась, но не до конца, ехать было можно, он поставил лопату на место и сел на коня. Они поехали в Эшбахт. Ну, не ждать же монаха тут до ночи.

Глава 4

Приехал домой, еле слез с лошади, еле дошёл до лавки и сел за стол.

Не успела ещё служанка Мария ему на стол хлеб поставить, как прибежал мальчишка со двора, брат Марии, и сказал, что его посыльный спрашивает.

– Проси, – сказал Волков, думая, кого ещё принесло.

Он сидел, щипал хлеб, как вошёл молодец в хорошем платье цвета графа.

– От графа письмо господину Эшбахту. И письмо госпоже девице Фолькоф.

Волков жестом позвал его к себе, мол, я Эшбахт, давай сюда письмо. Тот сразу письмо ему вручил.

А тут и Брунхильда говорит:

– Я та госпожа, что ты ищешь, я девица Фолькоф. Давай письмо. От кого мне оно?

– От его сиятельства графа фон Малена, госпожа, – сказал официальным тоном гонец.

– Будешь ли ждать ответ? – Спросил Волков, а сам с удивлением поглядывал на Брунхильду, как та, раскрасневшись и волнуясь, ломает сургуч на бумаге.

– Ждать бумагу не велено, велено дождаться от вас слов.

Волков всё ещё поглядывая на красавицу, стал читать письмо от графа. Граф писал:

«Друг сердца моего, милый Эшбахт, к четвергу, как я вам и говорил ранее, у меня в поместье Млендорф, как и во многие годы прошлые, будет рыцарский турнир, а после ужины и балы, так два дня. На тех турнирах будут все господа графства нашего, и вас там быть прошу. И прошу вас быть там конно, людно, оружно. Со всем вашим копьём, со всеми вашими рыцарями, со всеми вашими послуживцами, с кашеварами, посошной ратью и с вашим обозом. При всём доспехе и при всём железе, при барабанах и трубах. Так как к турниру прибудет сам первый маршал Его Высочества фон Дерилинг со своими гауптманами, чтобы произвести смотр ленного рыцарства нашего графства.

Жду вас во всей красе вашей».

 

«Ещё и обжиться не дали, а уже ждут мня на смотр, да ещё во все красе, не ровен час, как и на войну потянут», – думал Волков, бросая письмо на стол, и сказал посыльному:

– Скажи графу, что непременно буду. – Чуть подумал и добавил: -Буду во всей красе.

Посыльный поклонился, хотел уйти.

– Мария, – крикнул Волков, – дай человеку пива и сыра с хлебом.

Служанка быстро стал исполнять приказание, а Брунхильда дочитывала письмо от графа, улыбалась.

Кавалер протянул к ней руку и произнёс:

– Дай-ка, погляжу, что он тебе там пишет.

– Зачем же вам смотреть, – вдруг нагло заявила красавица. – То мне письмо, а не вам, я ваши не смотрю, так и вы мои не смотрите.

От неожиданности, от дерзости такой он даже рот открыл, был так этим ответом обескуражен, что, увидав его лицо, служанка, которая наливала пиво гонцу, прысну со смеху. Служака! Над ним смеялась! Он бы кулаком по столу дал, заорал бы на эту девку дерзкую, да нельзя при посыльном, этот обязательно расскажет графу. А Брунхильда с улыбочкой наглой сложила письмо и спрятала его себе в рукав платья.

– Дура, – тихо сказал кавалер.

Когда посыльный уехал, он сидел за столом и молча ел, Брунхильда пыталась с ним говорить, но он ей не отвечал. Всё не мог успокоиться. Как вспоминал смех служанки, так его передёргивало от обиды. Так и хотелось встать и натаскать её за космы.

 

Ещё до обеда он послал Максимилиана собрать господ офицеров.

Первым пришёл Роха, за ним приехал все остальные. Как все собрались, так он и начал. Для начала прочёл всем письмо графа, а потом спросил:

– Найдутся среди ваших людей охотники сходить со мной на смотр?

Прокорм за мой счёт ещё и по десять крейцеров за день жалования.

– Ну, смотр – не война, все согласятся, – сказал Рене.

– Ещё и обрадуются. – Добавил Бертье.

– Из моих людей будет столько, сколь вам потребно. – Сказал Брюнхвальд.

– А из моих, так все будут рады хоть какой-нибудь деньге. – Засмеялся Роха.

– Тогда подготовьте по двадцать человек лучших, и с сержантами. И чтобы доспех начищен и оружие сверкало.

– Все лучшие будут с вами, – заверил Брюнхвальд.

– Мы подготовим людей, – сказал Рене.

Они стали расходиться, кавалер вышел их проводить, и на глаза ему вдруг попались Максимилиан с Сычом. Они сидели у забора и зубоскалили, смеялись над чем-то.

Он поманил их к себе.

– Да, экселенц, – сразу откликнулся Сыч.

И Максимилиан тоже подошёл.

– Максимилиан, завтра покажи Сычу лачугу монаха, а ты, Фриц, сходи за лачугу, посмотри кладбище за ней, может, монаха встретишь, поговори с ним. Спроси, кого он там хоронит и что думает про волков.

– Да, кавалер, – сказал Максимилиан.

– Но не тяните, потом возвращайтесь и подготовьтесь к смотру. Мы едем к графу. Вы, Максимилиан, поедете моим знаменосцем. А ты, Сыч, поедешь оруженосцем, одежду выстирать, помыться побриться, коней вычистить. Нас будет первый маршал герцога смотреть. В общем, дел много.

– Не волнуйтесь, экселенц, всё успеем, – заверил Сыч.

– Да, кавалер, – сказал Максимилиан.

 

Это хорошо, что в Эвельрате он купил людишкам Рохи хоть какую-то одежду, не иначе, как чувствовал. Теперь хоть два десятка этих людей можно было одеть и обуть так, что за них стыдно не было.

Отобрали из них два десятка лучших, самых высоких и тех, что не шибко тощи. Шлемы, стёганки, войлочные куртки им раздали, выдали чулки и башмаки, раздали мушкеты, построили в два ряда.

Хилли и Вилли сержантами в начало строя стали. Так они и вовсе в доспехе начищенном красавцы. И Роха с ними со всеми ротмистром. Бородища чёрная, платье потрёпано, нога деревянная, сам на добром коне, прямо как из похода. На вид, так бывалый офицер, отец солдата, да и только. Поглядел на них Волков и подумал, что, может, не так уж все плохи они. На вид, конечно, какими в деле они будут – так то одному Богу известно.

 

Бертье и Рене привели своих сорок человек с двумя сержантами. Тоже все как на подбор, тоже ни в чем упрекнуть. Да ещё два барабанщика с ними были. Вот это было действительно хорошо. Пусть даже и не большие мастера были барабанщики, но уж походный шаг выбивать умели, а больше от них пока и не требовалось.

Последними в Эшбахт пришли люди Брюнхвальда. Вот уж кто хорош был, так это они. Доспех они ещё сразу после Фёренбурга брали, у людей Пруфа за бесценок покупали то, что те в арсенале города захватили. Десяток был в полном доспехе, а второй десяток в доспехе на три четверти. Половина при алебардах, алебарды не из простого железа, кованые, калёные, начищенные, на солнце сверкают. Остальные при копьях, клевцах и секирах. Отличные солдаты, настоящие доппельзольдеры.

Все они построились вдоль дороги, красавцы стоят такие, что бабы и дети прибежали смотреть. Волков ехал вдоль строя, рассматривая их. И сердце у него замирало. Замирало, когда он видел лица и глаза этих людей, что смотрели на него. Смотрели с верой, смотрели с готовностью. Замирало от того его сердце, что уверен он был, что если скажет он им: «Пойдёмте на реку купчишек грабить», так те и пойдут. Скажет им: «Пойдём на тот берег грабить горскую сволочь», так тоже не откажутся. Они готовы, а многие так и ждут, что он позовёт. А он сам ещё не знал, что делать будет. Полночи вчера не спал, вспоминал слова архиепископа и, как ни странно, Рохи, по прозвищу Скарафаджо.

Архиепископ говорил ему: «Иди и возьми себе всё, что хочешь, а я буду щитом твоим и убежищем». А пьяница и храбрец Роха говорил: «Какого чёрта тебе ещё нужно, всё у тебя есть, живи и радуйся. Отчего тебе всё мало?»

И вот ехал он пред этими людьми, что не раз смотрели в глаза смерти и решить не мог: жить с тем, что есть, или мало ему всего этого? Мало холопов, мало хорошей земли, мало Брунхильды? Оттого и замирало сердце, что никак он не мог ответить на этот вопрос.

Так доехал он до конца строя и понял, что ему есть, с чем показаться на смотре. Может, и рыцарей у него нет, но уж никто не упрекнёт его в том, что он никчёмен, раз восемьдесят таких молодцов может привести с собой.

Но так и не решил, что делать дальше, эти мысли ему не давали покоя. И от них он становился ещё злее, чем обычно.

 

А вот Брунхильда была в прекрасном расположении духа. Она пела, не преставая, и готовилась. То и дело делала танцевальные па, вспоминая недавно разученные танцы. Она крахмалила кружева, гладила платья, указывала Марии, как правильно штопать чулки, чтобы швов не было видно, сама стирала нижние юбки, так как была недовольна тем, как Мария это делала. Она готовилась к балам, к обедам и к веселью. К танцам и вниманию мужчин. Других мужчин.

Потом Мария стала таскать воду в большую деревянную ванну, госпожа собиралась ещё и мыться, ведь господам негоже быть в грязи, не холопы же. Ну, хоть к этому её приучил Волков.

Он смотрел на все её приготовления без всякого удовольствия. И едко ухмылялся едва заметно, представляя, как скажет ей, что не возьмёт к графу. Его так и подмывало, сказать ей об этом. Но он так не и не сделал этого. Он всё равно не смог бы ей в этом отказать. Да и вообще, он давно уже понял, что мало в чём может отказать этой женщине, хотя временами, кажется, терпеть её не мог.

 

Сыч и Максимилиан приехали после обеда.

– Ну? – Спросил Волков, пригласив их за стол.

Сыч так сразу схватил хлеб, грязной рукой потянулся за куском сыра, что утром привёз Волкову Брюнхвальд со своей сыроварни.

Волков оттолкнул его руку от большой тарелки, в которой лежал сыр, нарезанный крупными кусками:

– Говори.

– А что тут говорить, – произнёс Фриц Ламме. – Ну, были мы у монаха, ну, видел я кладбище. В последней могиле ребёнок похоронен.

Он опять потянулся к тарелке с сыром и продолжал:

– Места там жуткие, дичь, глушь, как он один там живёт, я бы там ночью рехнулся бы со страха.

– А он там точно живёт? – Спросил Волков.

– Живёт, живёт, – говорил Сыч, кусая сыр как яблоко. – О, а ничего баба Брюнхвальда сыр-то делает, солёный. Я люблю, когда солёный. Иной сыр возьмёшь, особо тот, что господа едят, так он никакой, что ешь его, что нет, так… Только брюхо набить, и то без всякого удовольствия.

– Вы видели монаха? – Спросил кавалер у Максимилиана.

– Нет, опять дверь была заперта. – Отвечал юноша. – Только вот Сыч сказал, что он ночью там был.

– Откуда знаешь? – Волков опять глянул на Сыча, который очень охотно и с большим чувством ел сыр.

– Залу он выбрасывал, и выбрасывал её после росы. – Говорил тот. – Как уже солнце встало, иначе бы её росой смыло.

– А что с могилой маленькой?

– Могила как могила, малёхонькая, детская. А что там с ней не так? – Удивлялся Сыч.

– Я думал, ты мне скажешь.

– Нет, про могилу нечего мне сказать.

– Нужно узнать, кто там похоронен. Поездить по окрестным деревням. Спросить, не пропадали ли дети недавно.

–Это можно, – сразу согласился Сыч, – только зачем?

– Узнаем, кто там.

– Ну, узнаем, и что? – Говорил Фриц Ламме лениво.

Он своим этим тоном безразличия начинал раздражать Волкова. Кавалер смотрел на него уже недружелюбно.

– Ты узнай, болван, что за ребёнок там похоронен.

– Узнаю, экселенц.

– Да узнай, когда он пропал. Потом спросим у монаха, где он его нашёл.

– Так там про каждого похороненного у монаха надобно спросить. Уж больно их там много. Только вот сыскать его сначала надо.

– Надо. Найти и поговорить с ним было бы неплохо. – Задумчиво произнёс Волков. – Значит, вы там ничего не выяснили?

– Ничего, экселенц, – отвечал Сыч Волкову, а сам опять смотрел на тарелку с сыром. – А вот кое-какая мысль интересная у меня появилась.

И Волков и Максимилиан с интересом уставились на Сыча. Волков спросил:

– Говори, что за мысль?

– Монах, вроде как, беден, я в щёлочку над дверью поглядел, так там нищета. Чашка кривая из глины да ложка деревянная.

– Ну, так и есть, я беднее монаха не видал, – сказал кавалер. – Говорят, он святой человек.

– Вот то-то и оно же! – Ухмылялся Сыч. Он даже пальцем погрозил кому-то. – То-то и оно!

– Да не тяни ты!

– Монах, святой человек, сам беднее церковной крысы, а лачугу свою, зачем-то запирает. От кого, зачем? Что он там ховает?

– Может, деньги у него там. – Предположил Максимилиан. – Или думаешь, что нет у монаха денег?

– У монаха? У святого, к которому, как говорят, со всей округи люди ходят? Думаю – есть, думаю, серебришко у него водится. Людишки таким святым и последнее при нужде принесут.

– Ну, так он и запирает деньги в доме, – говорит юноша.

– И ты бы, что ли, так сделал? – Скалится Сыч.

– Ну, а как? – Спрашивает Максимилиан.

– А как? – Передразнивает его Фриц Ламме и смеётся. – Эх, ты, дурень, это от молодости у тебя.

– А как бы ты сделал? – С обидой спрашивает Максимилиан.

– А я бы, – сразу становится серьёзным Сыч, – закапал бы их где-нибудь у кладбищенской оградки. Но уж никак не в лачуге.

– Ладно, это понятно, а что запирает монах в своём доме? – спросил Волков. – Что прячет?

– Ну, кабы знать, экселенц, кабы знать, – разводил руками Сыч. – Думаю монаха подловить да напроситься к нему в гости. Вдруг пустит. А как по-другому?

– А так, – сказал Волков спокойно, – как время будет, так поеду туда и дверь ту выбью вместе с замком. Лачуга его на моей земле, если я хочу узнать, что он там прячет – так узнаю.

– О! – Тут же согласился Сыч и потянулся за вторым куском сыра. – Можно, конечно, и так. Тоже хороший способ.

– Ладно, быстро ешьте и приводите одежду в порядок, завтра на смотр поедем, что бы были красавцами у меня.

– А когда по-другому было? – Ухмылялся Сыч.

– Красавцами, я сказал! – Рявкнул Волков. – И что бы кони были чищены!

Сыч и Максимилиан тут же вылези из-за стола, пошли на двор.

Знали оба, что, когда так говорит кавалер, лучше быть от него подальше.

Глава 5

Мелендорф, как и в прошлое посещение, произвёл на Волкова впечатление. Дороги, мосты, мельницы, мужицкие дома – всё было исправное, добротное, крепкое. Но на подъезде к замку всё менялось. То тут, то там, вдоль дороги разбиты были палатки, настоящие военные палатки. То тут, то там паслись кони, обозные телеги стояли под деревьями в теньке, их с мужицкими не спутаешь, оси железные, сами большие. В телегах военный люд спит, только ноги свисают. У палаток оружие, и глазастые мужи при нём, с проезжих глаз не сводят. И чем ближе к замку, тем больше всякого такого. И главное – шатры стали появляться. Шатры красивые, с гербами и флагами рядом. Тут же у шатров коновязи, а там и кони, что по сто талеров и больше. Их конюхи чистят, начищают до блеска, начищают так, что бока этих больших и дорогих животных на солнце чуть не сверкают.

 
Читать Узнать больше Скачать отрывок на Литрес Внимание! Вы скачиваете отрывок, разрешенный законодательством и правообладателем (не более 20% текста). После ознакомления вам будет предложено перейти на сайт правообладателя и приобрести полную версию произведения. Купить электронку
5.0/3
Категория: Новая книга про попаданца | Просмотров: 161 | Добавил: admin | Теги: Раубриттер, Борис Конофальский, Инквизитор 5
Всего комментариев: 0
avatar
Вверх